Six Blade Knife

I'm on my way from misery to happiness today,

I'm on my way to what I want from this world

thr Proclaimers

***

— Может, сходим куда-нибудь, пройдёмся? — спросил Чейз, когда ему надоело лежать. Хаус глянул на него с сомнением. — Мне вообще-то и здесь хорошо. — В кровати? — В квартире. — Что ты за сыч такой, чёрт возьми! — простонал Чейз, пихая Хауса в бок. — За окном весна, солнце — а тебе лишь бы сидеть в четырёх стенах! — Говоришь так, будто прежде весны не видел, — буркнул Хаус, отодвигаясь от него. — Надеюсь, ты не из этих. — Из каких? — Которые после секса становятся излишне энергичными. — Ой, ну извини, что не укладываюсь храпеть всякий раз, как кончу! — У тебя ошибка в статистике. Вчера это было впервые. Чейз насупился, разочарованный, что укол не возымел действия, и встал с кровати. — Прокати меня на байке? — попросил он, потягиваясь. — Я никогда не ездил. — Серьёзно? — Хаус повернулся на бок, недоверчиво глядя на него. — Ты что, в монастыре рос?.. — Он замолчал, задумавшись на секунду. — Ах да. — Я не рос в монастыре, — хмыкнул Чейз. — Но я рос с чувством ответственности за мать. Это даже хуже. Из семинарии можно было сбежать и делать, что хочешь. От ответственности сбежать нельзя было никогда. — А ещё говоришь, манипуляции — не твой метод, — протянул Хаус. — Сейчас это сработало, но если будешь давить на жалость каждый раз, когда что-то будет от меня нужно, я перестану поддаваться. Чейз покачал головой. — Не суди по себе. Никаких манипуляций. Просто поддерживаю беседу. Я в душ. — Ну, разумеется. — Хаус закатил глаза и откинулся на подушки. — Кажется, я всё-таки успею вздремнуть, пока ванна не освободится.

***

— Так, ладно, — проговорил Хаус, похлопывая ладонью по сиденью мотоцикла. — Всё просто. Садишься вот сюда, ноги ставишь вот сюда. Держишься за меня. Когда освоишься — можешь держаться за багажник, вот тут. Самое главное правило — не пытаться выравнивать байк. — В смысле? — спросил Чейз, прилаживая шлем к голове. — Байк на поворотах заваливается, — пояснил Хаус. — Это нормально. Может возникнуть желание выровнять его, наклонившись в другую сторону. Этого делать нельзя. — Он постучал тростью по ботинку Чейза, привлекая внимание. — Вообще нельзя. Короче, просто сиди прямо, тогда всё будет как надо. — Вроде понял, — кивнул Чейз, ощущая лёгкий мандраж от тона его инструктажа. — Ещё что-то? — Забрало на шлеме, — Хаус подошёл к нему и опустил защитное стекло — его голос сразу стал приглушённым, а мир вокруг слегка потускнел, искажённый пластиком. — Пока мы в черте города, можно его поднять. Но вообще оно защищает от всего, что может вылететь из-под колёс, так что лучше сразу опусти. Без глаза ты будешь не таким красивым, а я, к сожалению, не питаю такой страсти к калекам, как ты. Чейз покачал головой и показал ему средний палец. Иногда Хаус хотел выглядеть хуже, чем он есть, и это раздражало. Хаус показал ему то же самое в ответ, надел шлем и сел на мотоцикл — для человека с больной ногой он проделал это довольно ловко. Чейз забрался сзади, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и обнял его за талию, чувствуя себя отличницей, влюбившийся в самого крутого парня школы и ушедшей в отрыв. — На скорости я не буду тебя слышать, так что не пытайся что-то сказать, пока едем, жди остановки, — прокричал Хаус, прежде чем тронуться с места. Водил Хаус, как и следовало ожидать, без всякой осторожности. Едва Чейз успел слегка освоиться и перестал сжиматься на каждом повороте от страха, что они сейчас грохнутся на землю, Хаус крутанул правую рукоятку и ускорился так, что у Чейза сердце упало в желудок. Он вцепился в Хауса с удвоенной силой, уже жалея, что напросился на это. Улицы и машины проносились мимо так быстро, что Чейз не успевал рассмотреть их, прежде чем они оставались позади. Он крикнул было Хаусу, прося его сбавить скорость — но Хаус его не услышал. От мысли, что от падения на дорогу его отделяет только то, как прочно он держится за Хауса, становилось нехорошо. Между ним и асфальтом не было никакой преграды — только воздух и его джинсовка. Как люди вообще добровольно соглашаются на такое?.. На светофоре Хаус обернулся к нему и, увидев его округлённые глаза, засмеялся. Чейз с удивлением осознал, что он вполне доволен, даже почти счастлив — Чейз не мог бы утверждать этого с уверенностью, потому что он, кажется, вообще никогда прежде не видел Хауса счастливым. Но это чувство в его глазах было очень похоже на счастье. — Что, ботаник, тру́сишь? — прокричал Хаус, пихая его локтем. — Попробуй расслабиться, тогда поймёшь, в чём штука. Чейз не успел возмутиться и поспорить. Он хотел сказать, что расслабиться, когда от смерти тебя отделяет только крепкая хватка твоих рук, невозможно — но Хаус уже дал газу и вновь набрал скорость, лавируя между машин. Они пошли на обгон — и тут машина перед ними резко вильнула в сторону. Хаус сориентировался за долю мгновения и обогнул её с другой стороны, но Чейз непроизвольно отпрянул от него и отпустил руки — и с удивлением понял, что он всё ещё сидит сзади, а не катится по асфальту. Он поспешно вцепился в плечо Хауса одной рукой — но всё было в порядке, он не падал. Хаус дёрнул плечом, показывая, что Чейз держит слишком крепко, и он ослабил хватку, но всё ещё придерживался за него — для собственного спокойствия. Оказалось, чтобы усидеть, держаться особенно и не нужно. Помедлив, он осторожно разжал руку, готовый в любую секунду схватиться снова — но понял, что вполне устойчиво чувствует себя и так. Выдохнув, он уже спокойнее положил руку обратно на плечо, постарался последовать совету и расслабиться, и завертел головой, глядя по сторонам. Город проносился мимо улица за улицей. Едва перестав страшиться падения, Чейз отвлёкся на то, что видел вокруг. Всё выглядело иначе — не как из окна машины, но и не как когда идёшь пешком. Он словно встроился в пейзаж, стал его частью — больше не отгороженный от него металлической клеткой автомобиля, но и не лишний в нём, не мелкая сошка, снующая по тротуару. Они выехали на Вашингтон-роуд, и, проехав по мосту через Айдиал Корс, промчались мимо кампусов Принстонского университета. Чейз смотрел на рассевшихся на траве студентов, провожавших взглядами их мотоцикл, и чувствовал острый прилив ностальгии по временам, когда он сам ещё учился и не мог представить, куда заведёт его выбор профессии — и начальника. Когда, попетляв, Хаус свернул на Байярд-лэйн, Чейз понял, что он, кажется, намерен выехать из города — вряд ли ему захотелось прокатиться по окраинным районам, больше напоминавшим деревеньку. На заправке у съезда на трассу он остановился, заглушил мотор и обернулся к Чейзу. — Вижу, ты начал входить во вкус? Чейз замычал, не совсем уверенный в этом, и, сойдя с мотоцикла, снял шлем. — Не вполне, но… умереть страшной смертью на каждом повороте я уже не боюсь. Хаус хмыкнул. — Значит, твоя жажда бунта утолена? Едем обратно? — Уже? — Чейз не смог сдержать разочарования. Всё же в том, чтобы ехать куда-то, сидя почти в обнимку с Хаусом было что-то такое… что-то такое, что хотелось продлить. — Может, ещё немного? — Ну м-а-ам, — передразнил Хаус, фыркнув, и, помолчав, добавил: — По городу ездить не буду. Скоростные ограничения — отстой. Чейз кивнул — он и сам был не против того, чтобы выехать куда-нибудь, где будет меньше машин и домов. — И куда предлагаешь? — спросил он. — М-м-м, — Хаус нахмурился, раздумывая. — Сион Кроссинг меньше чем в двадцати минутах езды. — Это название мне должно сказать что-нибудь, да? — недоумённо спросил Чейз, попинывая колесо мотоцикла — Хаус глянул на него с предостережением, и пришлось прекратить. — Ещё спроси, должно ли тебе что-то сказать название «Принстонский университет». — Я ведь только пару лет как переехал. — Чейз сам не понял, почему начал оправдываться. — С таким графиком, как у нас, на изучение окрестностей остаётся не слишком много времени. Хаус вздохнул. — Ты до ужаса необразован, ты в курсе? — Да ну? — обиделся Чейз. — Ты-то, наверное, все парки Австралии знаешь? Может, расскажешь, чем знаменит парк Дейнтри? — Тропическим лесом и казуарами. Доволен? Чейз пристыженно замолчал. Теперь ему стало неловко за своё ребячество. — Извини, — сказал он, поглядывая на Хауса исподлобья. — Я ненавижу, когда ты высмеиваешь меня за то, что я чего-то не знаю. — Да ладно тебе, тут нечего стесняться. Пора бы уже привыкнуть, что я знаю больше тебя, а? — Хаус выдавил что-то, похожее на улыбку, и сказал почти примирительно: — У нас с тобой гармония: я умный, ты красивый. Смирись. Чейз нахмурился. — Во-первых, я тоже вполне умный. А, во-вторых, ты тоже красивый. Хаус поражённо уставился на него, а потом захохотал, словно он сказал что-то совершенно абсурдное. — Не знаю, какой из двух тезисов тебя рассмешил, — строго проговорил Чейз, скрещивания руки на груди, — но я уверен в правдивости обоих. — Ладно-ладно, смотри-ка, какой борец за права угнетённых… — Увидев выражение лица Чейза, он, смеясь, поднял руки, будто сдаваясь, и проговорил: — Всё-всё. Молчу. Кофе хочешь? — Да, вообще не отказался бы. — Ну, тогда сходи, — Хаус кивнул на заправку, и Чейз осознал, что его обвели вокруг пальца. — Мне… — Американо без сахара, я знаю. Хаус хмыкнул и, поставив мотоцикл на подножку, тоже слез с него. Положив шлем, который всё это время держал в руках, на багажник, Чейз похлопал по карманам джинсовки, чтобы проверить, не забыл ли он свой бумажник — и наткнулся взглядом на протянутые Хаусом купюры. — Ты мне даёшь деньги? — опешил Чейз. — Нет, — закатил глаза Хаус. — Флаеры раздаю. А на что это похоже, по-твоему? — Разве ты не обедаешь всегда за чужой счёт? Хаус поднял брови. — Ну, — Чейз стушевался под его взглядом, но всё же продолжил: — Ведь Уилсон всегда платит за твой обед, когда вы ходите в кафетерий, так что… — И за отели наши тоже платил Уилсон, по-твоему? — саркастично поморщился Хаус, вкладывая купюры ему в руку. — Иногда твои попытки подумать меня просто убивают. Чейз растерянно посмотрел на свою ладонь, сжимающую деньги, и промолчал, не найдясь, что сказать. — Иди уже, — вздохнул Хаус. Работник заправки был тучным немолодым мужчиной с выдающимися усами, и, видимо, уже так преисполнился мудростью прожитых лет, что никуда не спешил. За то время, что он делал им два американо, можно было бы сделать двадцать — но Чейз даже был рад, потому что ему хотелось подумать. Он как-то прежде не замечал, что Хаус взял на себя какую-то «мужскую» роль в их отношениях: планировал встречи, выбирал места, платил за всё. Теперь казалось глупым, что он не задумывался над этим, как будто и правда был какой-то принцессой, которая только и умела, что принимать такие вещи, как должное. Ему приятно было осознавать, что Хаус заботился об этом — потому что забота Хауса о многом говорила. Но быть на вторых ролях и здесь не хотелось. Быть подчинённым на работе — ладно. Быть снизу в сексе — без проблем. Но за пределами этого Чейзу совсем не нравилось быть ведомым — и вместе с этим он как-то легко согласился эту роль, и теперь злился на себя. Он вернулся к мотоциклу. Хаус стоял, облокотившись на него и скрестив руки на груди, и поглядывал на Чейза с выражением откровенного веселья. Чейз молча протянул Хаусу его кофе и сдачу, чувствуя себя так, будто ему снова десять и он попросил у мамы доллар на мороженое — это было неприятно. — Ну-ка, что у нас тут? — проговорил Хаус, отпивая из своего стаканчика. Чейз подумал было, что он про кофе, но ошибся: — Кризис переходного возраста? Мама, я уже большой и могу сам накопить себе на конфеты и развратные журналы? Чейз мрачно глянул на него, ничего не сказав — Хаус, как обычно, был прав. — Ты сейчас должен топнуть ногой и заявить, что ты взрослый, — подсказал Хаус. — Взрослые не кричат о том, что они взрослые, — заметил Чейз, устраиваясь рядом с ним. — Верно, — кивнул Хаус. — Хотя я вот часто именно так и делаю. — Вот тебе и повод задуматься, — невольно рассмеялся Чейз. Хаус философски покачал головой, ничего не сказав, но Чейз был благодарен ему и за уже сказанное. Может быть, для кого-то другого это и не было бы очевидным, но для Чейза многие странные поступки Хауса в последние месяцы обретали смысл: например, эта шутка была его попыткой отвлечь Чейза от его размышлений — и она оказалась вполне удачной. — А ты отходчивый, — хмыкнул Хаус. — Это удобно. — В смысле? — Тебе много не надо, м? Одна шутка, и ты приободрился. — Просто я многого от тебя не жду, — пожал плечами Чейз. Хаус отпрянул от него с видом оскорблённого достоинства и воскликнул: — А вот это был укол так укол. Я поспешил с выводами: ты та ещё мстительная стерва. — Не-е-ет, — Чейз засмеялся. — Ты не понял, о чём я — ну или это я неудачно выразился. Идея в общем-то в том, что иногда человек даёт тебе вроде бы мало — но на самом деле бо́льшего дать тебе он и не может. Потому это стоит воспринимать как нечто значительное и оценивать по достоинству. — Глубоко, — насмешливо произнёс Хаус. — И откуда в тебе столько философских умозаключений? Вычитал в Библии? — Там такого не пишут, — рассмеялся Чейз.— Ты бы знал это, если бы читал. — И, поняв, что, хоть вопрос и был задан шутливым тоном, а всё же Хаус спросил его вполне серьёзно, продолжил: — Ну, богословие — это ведь философия. В некотором роде. Нельзя учиться в семинарии и не размышлять о природе вещей. Просто семинария наталкивает тебя на вполне определённые ответы — ну, знаешь, на всё воля Божья и всё такое. Когда поступаешь в медицинский, Бог отходит на второй план, ответы получаются другие, но привычка размышлять остаётся. — Значит, ты у нас Кэмерон в штанах? Чейз с сомнением покачал головой. — Кэмерон идеалистка. — А ты, по-твоему, нет? — Ну… Мы с ней оба на пути от идеализма к цинизму. Просто я продвинулся чуть дальше, и теперь уже где-то посередине, а она только делает свои первые неуверенные шаги. Хаус кивнул, оглянулся в поисках урны и, увидев, что её нет поблизости, бросил стаканчик в траву. Чейз посмотрел на него круглыми глазами — для него такое было почти что святотатством, — и, покачав головой, сказал: — Вы тут в Америке совсем не бережёте свою землю, а вроде бы строите из себя патриотов. Он наклонился, поднял его стаканчик и отправился к мусорке, выбросив и свой. Хаус провожал его взглядом по пути и туда, и обратно, но ничего не сказал в ответ на его выпад — и всё же Чейзу показалось, что он скорее впечатлён, чем считает его идиотом.

***

Согласно дорожному указателю, они выехали на Двести шестую трассу: узкую двухполоску, не слишком отличающуюся от всех других американских сельских дорог. Во время спокойных ночных дежурств Чейз мог часами рассматривать огромную, во всю стену, карту, висящую в одной из комнат отдыха медперсонала. Водя пальцем вдоль линий автомагистралей — отличное занятие, когда делать нечего, а на что-то более интеллектуальное не хватает сил, — он находил на карте много интересного: например, Первая трасса шла вдоль всего Восточного побережья, и проследить её извилистый путь, иногда пунктиром прерывающийся на пересечении с другими дорогами, от начала во Флориде и до конца у канадской границы, в штате Мэн, заняло у него около получаса. Атлас автомобильных дорог Америки, найденный там же, на полке с книгами, потом сказал ему, что протяжённость Первой трассы — две тысячи триста семьдесят семь миль. Потребовалось отыскать калькулятор, чтобы узнать, сколько это в километрах: за эти годы Чейз так и не научился соотносить американские величины с привычной ему метрической системой – хотя бы даже и приблизительно. В сравнении с Первой Двести шестая, с её ста тридцатью милями, казалась совсем небольшой, даже на карте размером во всю стену. И всё же Чейз подолгу изучал её и другие трассы в окрестностях Принстона и Трентона, пытаясь запомнить, что расположено вокруг. К сожалению, карта не отражала рельефа или достопримечательностей: ни гор, ни лесов на ней было не найти — только города, границы штатов и округов, автомагистрали и железные дороги. Так что Чейз знал только, что Двести шестая тянется от городка Хаммонтон на севере до Дингман-Тауншип в Пенсильвании на юге, где переходит в Двести девятую — но совсем не представлял, что им встретится по пути и в какой такой Сион-Кроссинг направляется Хаус. С обеих сторон от дороги выстроились невысокие заборчики опрятных домов, кое-где скрытых за деревьями, растущими сразу у обочины. Чейза всегда удивляло, как в Америке, в пяти минутах езды друг от друга, могут соседствовать современная больница со всем самым передовым оснащением и, по его меркам, почти что деревня. Было в этом что-то такое, что отличало эту страну от других. Домов становилось всё меньше. Совсем низко, не выше многоэтажного дома, пролетели несколько маленьких разноцветных самолётов — Чейз успел насчитать пять, пока они скрылись за кронами деревьев, и приоткрыл рот от удивления, потому что сосчитать он успел не все. Хаус затормозил у пешеходного перехода — резко, так, что заднее колесо мотоцикла даже чуть оторвалось от земли, — чтобы пропустить степенно шагающего пенсионера, и обернулся, когда Чейз похлопал его по плечу. Смотря на дорогу, он самолётов не заметил, а на вопрос Чейза пояснил, что здесь неподалёку частный аэродром для лёгкой авиации. Чейз сделал себе мысленную заметку в памяти, потому что ему сразу же показалось отличной идеей полетать на самолёте с Хаусом. Уже очевидно, что он любит экстрим и скорость — что, в таком случае, может быть лучше полётов? Они свернули с трассы — теперь Чейз уже не знал, куда они едут, потому что на карте, которую он изучал, изображались только самые значимые дорожные артерии. Весь дальнейший путь он вряд ли смог бы даже указать, в какой стороне Принстон. Это в Австралии он ориентировался так, словно ему встроили компас в теменную долю — в Америке эта способность полностью отключалась. Дорога, узкая и загадочно-тенистая, оказалась совсем пуста: ни других машин, ни пешеходов, ни даже разметки, — только купол из деревьев, — и Хаус, пользуясь свободой, разогнался до бешеной скорости. Стрелка спидометра стремительно добралась до отметки в девяносто миль, а потом и задрожала, преодолевая её. Даже не вполне точно зная, сколько это в километрах, Чейз чувствовал, что много, но с удивлением обнаружил, что не испуган — его вдруг переполнил какой-то мальчишеский восторг, и он поддался ему, раскинул руки в стороны, ловя пальцами упругие потоки встречного воздуха, и радостно завопил во весь голос. Хаус саккомпанировал ему рёвом двигателя. Вскоре Хаус сбросил скорость и свернул направо, съезжая с дороги на гравийку. Чейз оценил совет насчёт защитного щитка: пару раз в шлем прилетело маленькими камушками — видимо, поэтому Хаус и ехал так осторожно и медленно. Через несколько метров он остановился и заглушил мотор. В наступившей тишине на Чейза обрушилось весеннее многоголосие нестройного птичьего щебета. Впереди слышалось журчание небольшой реки — Чейз сразу понял, что они приехали сюда именно поэтому. Соскочив с мотоцикла, он торопливо сорвал с себя шлем и, распалённый интересом, вприпрыжку устремился к краю пологого склона невысокого холма, у подножия которого, внизу, среди огромных, ржавого цвета валунов, тёк ручей, небольшими водопадами сбегая со ступенчатых порогов. Помедлив секунду, Чейз спустился с холма вниз, осторожно ступая боком. Земля, ещё немного влажная от прошедших в начале недели дождей, за последние дни тепла подсохла, так что Чейз надеялся, что не поскользнётся в грязи и не шлёпнется, пачкая свои брендовые джинсы — но даже если так, сейчас ему было почти что плевать. У воды стало ощутимо прохладнее — даже захотелось застегнуть свою джинсовку. Чейз зябко поёжился, присел на корточки у ближайшего к берегу валуна и осторожно провёл ладонью по шершавой поверхности, с удовольствием ощущая, как рука холодеет от студёной воды. Там, где по камню бежала вода, росли густые зелёные водоросли, русалочьими волосами покачиваясь в стремительном течении. Захотелось перебраться на тот берег. Ручей, видимо, обычно был неглубоким, но недавние дожди напоили его, и пройти, не намочив обуви, сейчас было бы невозможно. Чейз подвернул штанины до колен, снял ботинки и носки, взял их в руку и взобрался на валун, зашипев от того, как быстро замёрзли ноги — но он был привычен к неудобствам прогулок на природе, поэтому не слишком обратил на это внимание. Ступать пришлось осторожно: водоросли, местами покрывавшие поверхность камней, делали её скользкой до ужаса, так что риск упасть в воду был велик — но так Чейзу показалось даже интереснее. Он дошёл до другого берега, кое-где переступая с камня на камень, а где-то перепрыгивая — с осторожным азартом, потому что оказаться в воде всё же не хотелось, но и риск будоражил. На противоположном берегу он оглянулся, проверяя, где Хаус — и тут только увидел, что он остался на вершине холма, у мотоцикла, и полусидел, опираясь на землю здоровой ногой и щурясь на солнце, прорезающее кроны деревьев. Чейз хотел было махнуть ему рукой, приглашая присоединиться, но, вскинув её, понял, что Хаус не сможет даже спуститься к воде, а уж тем более перебраться на другой берег по скользким камням. Смущённый своей ошибкой, он неловко показал Хаусу большой палец вместо того, чтобы поманить его ладонью — Хаус ухмыльнулся, явно верно истолковав его заминку, и не ответил на этот жест. Чейз растерянно потоптался на отмели у берега. Он хотел бы выйти из воды, обуться и пойти прочь от реки, вглубь леса — но что толку от прогулки в одиночестве, когда Хаус ждёт у мотоцикла, чтобы ехать обратно? Если бы можно было побродить тут с ним — Чейз был бы счастлив, потому что радость исследования новых мест ему всегда нравилось делить с кем-то близким, а ближе Хауса у него сейчас, пожалуй, и не было никого. Но как бы ни сильно́ было его желание, оно было неисполнимо. Чейз поводил босой ногой по поверхности ручья, наблюдая, как течение уносит прочь оставленную им на воде рябь, и, увидев что-то светлое на дне, наклонился и подобрал камень — это был небольшой овальный кусочек кварца, отшлифованный рекой со всех сторон. Присмотревшись, Чейз увидел, что подобных камней здесь довольно много. Он отыскал ещё один, схожего размера, и, засунув их в нагрудный карман джинсовки, отправился обратно на противоположный берег. Хаус рылся в небольшом багажнике мотоцикла. В руке он держал разводной ключ и бутылочку с машинным маслом. Чейз подумал было, что у них что-то сломалось, но Хаус, обернувшись, кинул ему кусок красной ткани. Чейз, поймав её, понял, что это футболка, и недоумённо уставился на него. — Вытереться, — пояснил Хаус. Чейз, удивлённый, облокотился о ближайший валун, стараясь не вляпаться в мокрые водоросли, и, обтерев ноги, принялся натягивать носки и ботинки. Иногда Хаус вёл себя как последняя скотина, и Чейз поражался, как можно быть таким — а иногда проявлял неожиданную чуткость и заботу там, где её от него даже не требовалось. Трудно было понять, с чем связана такая переменчивость: с внутренними причинами или же внешними? Чейз пока не находил никаких закономерностей. Хаус терпеливо ждал, пока он зашнурует ботинки. Чейз возился долго: озябшие от холодной воды пальцы слушались плохо, а ещё он опасался, что Хаус заметит его разочарование — и меньше всего ему бы хотелось, чтобы Хаус знал, что Чейз, пусть и всего на миг, был разочарован из-за его ноги и ограничений, наложенных на Хауса его увечьем. Было стыдно думать об этом и немного противно от самого себя — но тяжелее всего оказалось чувство вины, из-за которой хотелось отвесить себе затрещину, да покрепче. Чейз ни секунды не сомневался в том, что хочет быть здесь именно с Хаусом и ни с кем больше, и оттого это разочарование ощущалось как предательство — и Хауса, и себя самого, и чувств, которых Чейз, ещё не зная, как их назвать, испытывал к нему. Когда он встал, поправляя штаны, Хаус выглядел совершенно невозмутимым, но что-то — чутьё ли, или, быть может, паранойя — подсказывало Чейзу, что он знает всё, что происходит в его голове. Чейз, к сожалению, не был так силён в чтении людей, поэтому не мог расшифровать Хауса в ответ — и потому совершенно не представлял, что́ у него сейчас за настроение. Хаус залез обратно на мотоцикл и выжидательно глянул на Чейза. — Куда дальше? — спросил Чейз, надевая шлем. — Сохраним интригу, — ответил Хаус, заводя двигатель. Чейз устроился позади него, обхватил за талию и крепко прижался к его спине. В их отношениях слова всегда делали всё только сложнее, но он надеялся, что язык прикосновений скажет Хаусу больше слов. Скажет, что Чейз, несмотря ни на что, хочет быть сейчас рядом с ним, а не где-то ещё. Они выехали обратно на дорогу, но вскоре вновь свернули с неё на небольшой мост — видимо, через ту же реку, через которую только что перешёл Чейз. Дальше дорога опять лишалась разметки и, петляя, шла под уклоном вверх. Домов на ней почти не было. Вдоль обочины там и тут встречались огромные поросшие мхом валуны, утопленные в земле. Чейз успевал замечать всё это, потому что ехали они теперь не слишком быстро. У небольшого и слегка неряшливого на вид дома со множеством каких-то мелких сарайчков вокруг Хаус вдруг резко свернул вправо, и, обогнув шлагбаум, выехал на поле, под небольшим уклоном идущее в горку. Чейзу жаль было портить ковёр изумрудной травы, погибавшей под колёсами мотоцикла — но Хаус наверняка даже не видел этого, а Чейз не хотел делать ему замечаний. «В конце концов, это просто трава — вырастет ещё», — подумал он. Они проехали не так много. Хаус остановился у едва приметной тропинки, уходящей вверх, и, слегка пихнув его локтем, показал, что нужно слезать. Чейз подчинился и спустился на землю, недоумённо оглядываясь — пока вокруг ничего не выглядело настолько примечательным, чтобы ради этого следовало ехать сюда. Хаус снял шлем и, указывая на тропинку, сказал: — Сходи наверх. Там минутах в двадцати смотровая площадка. Не бог весть, но миль на тридцать обзор будет. — А ты? — Подожду здесь, — пожал плечами Хаус, тяжело усаживаясь на траву — Чейз едва успел остановить себя в порыве помочь ему. — Я там уже не раз бывал… раньше. — Я без тебя идти не хочу, — запротестовал Чейз, отчаянно мотая головой из стороны в сторону. Хаус посмотрел на него, как на идиота, и саркастично спросил: — Предлагаешь мне допрыгать до вершины на одной ноге? — Нет. Предлагаю нам обоим поехать обратно. — Не неси ерунды, — поморщился Хаус. — Нет смысла отказывать себе в удовольствиях из-за меня. — Не понял? — Чейз в недоумении поднял брови. — Ты же любишь болтаться по всяким лесам — так сходи, — проговорил Хаус и улёгся на траву. — Ты привёз меня сюда, потому что я люблю гулять? — не поверил Чейз. — Хотя знал, что сам не сможешь подняться и тебе придётся ждать меня внизу? Хаус пожал плечами. Чейз улыбнулся, глядя на его нарочито-незаинтересованный вид, как бы говорящий: «ничего необычного, подумаешь». — Чего это ты такой радостный? — подозрительно спросил Хаус. — Да так, — Чейз сунул руки в карманы и пораскачивался с носка на пятку, придав лицу самое невинное выражение. — Просто я думаю, что это очень заботливо с твоей стороны. — Ох, заткнись. Иди уже, пока я не передумал. — Не передумал заботиться? — поддразнил Чейз. Вместо ответа Хаус запустил в него колоском травы. Чейз увернулся, смеясь, хотя ему и ничего не угрожало: снесённый ветром, колосок приземлился Хаусу на грудь. — Ладно, я постараюсь побыстрее. — Как хочешь, — ответил Хаус, закрывая глаза и устраиваясь поудобнее, — но у меня здесь всё супер. Воспользовавшись тем, что Хаус его не видит, Чейз состроил гримасу, передразнивая его, и развернувшись, побрёл к тропинке, путаясь ногами в траве. Первые метров двести подъёма Чейз преодолел бодро, почти бегом — но потом сердце зашлось от подъема в гору, а воздуха стало не хватать, и пришлось замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться, чтобы перевести дыхание. Он шёл по широкой просеке. Каменистая тропа, протоптанная тысячами ног до него, прореза́ла заросли высокой, по пояс, травы. Слева и справа, шелестя на ветру яркими молодыми листьями, покачивались буки и вязы. Чейз сошёл с тропы и, путаясь в траве, дошёл до деревьев, запрокинул голову, всматриваясь в причудливый узор, образованный проникающими через крону солнечными лучами. Здесь было очень тихо. Ни шума машин, ни других городских звуков не было слышно — только откуда-то издалека, едва различимый, иногда доносился собачий лай. Чейз уже успел позабыть, каково это — слушать листву и пение птиц, а не шум дорог или больничный гул. Переведя дыхание, он пошёл дальше. Солнце нагревало спину, и вскоре даже пришлось снять джинсовку, чтобы совсем не спечься. Теперь Чейз старался не спешить, шёл размеренным шагом, чтобы больше не задыхаться. Хотелось пить. Он взял бы с собой воды, если бы Хаус предупредил, куда они едут — но Хаус, увы, не предупредил. Подъём занял не так уж много времени, и довольно скоро Чейз оказался на вершине. Здесь стояла скамейка — Чейз подумал, что, пожалуй, стоит присесть и отдохнуть на обратном пути, но сначала нужно дойти до конца тропы, увидеть ту самую смотровую площадку. Вид открывался не очень впечатляющий. В Австралии он бывал в местах, от которых дух захватывало, и холм высотой в футов четыреста, конечно, не мог с ним сравниться — но всё же Чейз почувствовал удовлетворение, что добрался сюда. Погода стояла солнечная и ясная, только где-то далеко кучковались облака, но пока лишь на границе видимости — так что обзор был хорошим. Кажется, ему даже удалось рассмотреть какие-то небоскрёбы — правда, не зная, в каком направлении смотрит, он не мог бы даже сказать: это Нью-Йорк или, может быть, всего лишь Трентон? Он постоял ещё немного и отправился обратно. Отдохнуть на скамейке ему не удалось: на ней, подставив лицо солнцу, сидела темноволосая девушка в огромных солнечных очках. У её ног, высунув язык, лежал, тяжело дыша, чёрный лабрадор, чем-то неуловимо похожий на свою хозяйку. Чейз замер на всякий случай, не зная, стоит ли ему опасаться собаки — но лабрадор, звонко гавкнув, завилял хвостом. Девушка, приподняв очки, поздоровалась с ним и заверила, что пёс, Бэнни, не кусается и совершенно безопасен. Сама она назвалась Джеки — Чейзу показалось забавным, что она сначала представила своего пса, а уже потом — себя. — А я — Роберт, — представился Чейз в ответ и подошёл ближе. — Можно погладить? Она махнула рукой, как бы говоря: «делайте, что хотите», а вслух сказала: — Он это обожает, так что не стесняйтесь. Чейз присел на корточки и потрепал пса по голове — тот с готовностью завалился на бок, подставляя живот. Джеки достала из своего рюкзака воду и осушила разом половину бутылки. Чейз невольно сглотнул, глядя на неё. — Хотите? — предложила Джеки, протягивая ему бутылку. — Вид у вас как у высушенного Спанч Боба. То есть, не очень. Чейз смущённо поту́пил взгляд и покачал головой. — Брезгуете? — спросила она, ничуть не обидевшись. — Да нет, что вы, — улыбнулся Чейз. — У меня чувство брезгливости если и было, то давно уж атрофировалось. Считайте, профдеформация. Он, в общем-то, не врал — брезгливость редко выживает в больничных условиях. Однако после всего, что он видел, работая с Хаусом, пить из бутылки человека, с которым знаком всего пару минут, казалось самоубийственной глупостью. Иной раз к ним попадали пациенты, которые не знали о своей болезни годами. Не то чтобы можно было многое подхватить таким путём, а всё же рисковать не стоило. Конечно, говорить обо всём этом он не стал, предпочтя из вежливости умолчать о некоторых деталях. — Дайте угадаю, — она азартно прищурилась, всматриваясь в него. — Вы врач? Чейз кивнул, продолжая почёсывать тёплый бок пса. — Я тоже. Ну, почти… Работаете в больнице? — Да. В Принстон Плейнсборо. Джеки оживилась: — Правда? А я там учусь. Вот так совпадение, верно? — Ну да, — без энтузиазма согласился Чейз, насторожившись. Сейчас был не самый подходящий момент для знакомств, которые рискуют не закончиться через минуту. Джеки подозвала Бэнни к себе и, налив в ладонь воды, дала ему попить. — Вы теперь вниз? — спросила она, проделав эту процедуру ещё несколько раз и вытерев руку об штаны. — Да, наверное. Делать тут больше особенно нечего. — Супер, тогда можем вместе спуститься. Она порывисто поднялась со скамьи и пошла вниз, не дожидаясь его. Чейз замер, растерянный: если они спустятся вместе, она увидит Хауса. А если она потом столкнётся с ними двумя в Плейнсборо? На её месте у него возникли бы вопросы — и кто знает, кому она пойдёт их задавать? — Вы приехали на машине? — спросила Джеки, обернувшись. — Моя стоит возле дома внизу, который у шлагбаума. — Я… нет. На мотоцикле. — О, водите байк? Всегда мечтала научиться. Прокатите? — Э, ну… Нет, не думаю. — Она посмотрела на него, будто удивившись отказу, и Чейз поспешил пояснить: — Это не мой. Моего … друга. — Друга? — переспросила она, заговорщически улыбнувшись. Кажется, она была весьма прозорливой девушкой. Чейз выругался про себя. Наклонившись, Джеки подняла с земли палку и, с силой размахнувшись, запустила её вперёд. Чейз оценил дальность броска. Бэнни рванул следом, а потом радостно возвратился с палкой в зубах. — Значит, ваш… друг — он тоже из больницы? — спросила она. — Поэтому у вас такой испуганный вид? Чейз не нашёлся с ответом, злясь на себя ещё больше. Не нужно было вообще с ней разговаривать. Уж лучше бы он выпил чёртовой воды, пусть даже и подхватил бы какой-нибудь гепатит С, чем подверг их с Хаусом риску быть раскрытыми какой-то студенткой. — Слушайте, я… — Да ладно, — Джеки рассмеялась, явно забавляясь его растерянностью. — Я просто прикалываюсь. Хотя-я-я… Теперь мне даже любопытно взглянуть на этого друга. Может, я смогу шантажировать вас обоих, требовать… не знаю, скажем, помощь с домашкой? Чейз не вполне понял, шутила она или нет, но предпочёл не отвечать. Вниз они дошли быстрее, чем Чейз шёл вверх. Весь дальнейший путь они, к счастью, говорили на вполне нейтральные темы: Джеки рассказала, что она родом из Кентукки, но переехала сюда с сестрой несколько лет назад. Сестра её училась на биоинженера в Принстоне, а сама Джеки проходила практику в Плейнборо. Чейз ощутил непонятную гордость, когда она сказала, что ей повезло, ведь у этой больницы отличная репутация — в нём будто взыграло что-то вроде патриотического чувства. Узнав, что сам Чейз из Австралии, она позабыла обо всём и начала заваливать его вопросами: правда ли у них так много пауков? Видел ли он вомбатов, крокодилов, и — неожиданно — лисьего кузу? Чейз, удивляясь разнообразию её познаний, ответил, что в городах в Австралии ни крокодилов, ни вомбатов не водится, на природе дикие животные обычно прячутся от людей, ну а вот в зоопарках он видел и не такое. Бэнни радостно носился туда-сюда, а когда они уже почти спустились, неожиданно пропал. Джеки выглядела спокойной, а Чейз, потеряв его из виду, занервничал, будто это его пёс. — Да не парься, — сказала Джеки. Она вела себя настолько непринуждённо, что Чейз сам не заметил, когда они стали болтать легко, как давние знакомые. — Он у меня самостоятельный парень, не волнуйся за него. Волноваться и правда не стоило: дойдя до места, где остался Хаус, он обнаружил их обоих — и Хауса, и Бэнни — вполне довольных компанией друг друга. Бэнни носился вокруг него, подпрыгивая, а Хаус дразнил его рукой и улыбался — Чейз, кажется, ещё не видел у него такой улыбки: спокойной и мягкой. Выглядел он непривычно мирно. Чейз замедлил шаг, наблюдая за ними, и сам против воли улыбнулся. — Это и есть твой друг? — спросила Джеки, скрещивая руки на груди. Чейз кивнул, не прекращая улыбаться. Хаус, обернувшись, заметил его — они встретились глазами, и что-то во взгляде Хауса переменилось: будто сквозь облака пробился солнечный луч и, попав Чейзу куда-то в сердце, согрел его своим теплом. Правда, уже спустя секунду Хаус натянул на лицо своё привычное бесстрастное выражение — но Чейзу и этого краткого мига хватило, чтобы немного опьянеть от нежности. — Ну ты даёшь! — Джеки, глядевшая на него всё это время, покачала головой — Чейз не успел спросить, что она имеет в виду: отвернувшись от него, она оглушительно свистнула и, похлопав по своей ноге, скомандовала: — Бэнни! Ко мне! Бэнни, напоследок звонко гавкнув на Хауса, с явным сожалением оставил его и побежал за Джеки — та шла прочь, в сторону дороги. С Чейзом она даже не попрощалась, а, проходя мимо Хауса, остановилась и отсалютовала ему, сказав: — Не скучай, ещё встретимся. Хаус поднял брови, слегка удивлённый, но ничего не ответил — лишь проводил её оценивающим взглядом. — Новая подружка? — спросил он, когда Чейз подошёл ближе. — Если ты про собаку, то это мальчик, — отшутился Чейз, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. Хаус посмотрел на его ладонь так, будто она была вымазана в чём-то гадком. Чейз закатил глаза, ничуть не удивлённый его показной независимостью, и, присев рядом, с иронией спросил: — А если бы ты мне руку протянул, я бы тоже должен был обидеться? Или если я протяну руку Уилсону — ему следует обижаться или нет? — Только не начинай опять проповедовать, — поморщился Хаус. — Нет, подожди, — запротестовал Чейз, — мне интересно порассуждать. Я ведь люблю пофилософствовать, забыл? А ты любишь эпатировать публику своим цинизмом. У нас гармония. Хаус хмыкнул, показывая, что оценил отсылку к своим словам на заправке, и проговорил: — Уилсону ты протянешь руку не из жалости. — Ну так я и тебе не из жалости протянул, — заметил Чейз, беспечно пожимая плечами. Хаус не ответил — только поджал губы и, сорвав несколько травинок, принялся обрывать с них колоски и щелчками пальцев отбрасывать их прочь. Он вдруг как-то сник, и вся поза его говорила о каких-то болезненных внутренних терзаниях. Чейз в недоумении поглядывал на него, ожидая, скажет ли он что-нибудь — видеть его в раздрае было так непривычно, что неясно было, стоит ли вообще что-то спрашивать, или лучше подождать, пока он сам решит заговорить. Когда они только познакомились в его первый день в больнице — Хаус тогда пришёл на работу с опозданием в три часа, и всё это время Чейз сидел, как на иголках, ожидая, что его новый босс, о котором ему уже в пугающих подробностях рассказали медсёстры, войдёт с минуты на минуту и застанет его за бездельем вместо какого-нибудь важного занятия — когда они только познакомились, Чейз был совершенно поражён его безразличием к своей ноге. Он был так самоуверен, что Чейз скорее себя признал бы инвалидом, чем его. И Чейзу действительно бы и в голову не пришло жалеть Хауса или проявлять к нему какую-то снисходительность. Это казалось настолько ненужным и неуместным, что Чейз даже иногда забывал, что Хаусу тяжело подниматься по лестницам и ходить, — да Хаус никогда этого и не показывал, — и мог иногда брякнуть что-нибудь в духе: «Чего вы там плетётесь? У нас так все пациенты поумирают!». Хаус всегда отвечал ему что-то язвительное, но будто бы ничуть не обижался. Потребовались годы, чтобы понять, что всё это напускное. Только узнав его получше, Чейз осознал, почему он морщился после каждого подобного промаха: не из-за досады на его глупость и не из-за боли в ноге. Иногда в его глазах появлялось такое выражение — едва уловимое, потому что он хорошо умел его прятать — которое Чейз смог назвать не сразу, но в конце концов всё же разгадал. Отчаяние, сожаление, горечь — отравляющий триумвират. Но Хаус как-то выносил это год за годом. И нет, Чейзу не было его жаль — не в том снисходительном смысле, в котором жалеют, вешая на кого-то ярлык неполноценности. Но, привязываясь к нему — сначала как к наставнику, а теперь и как к партнёру — он не мог не проявлять заботы. И если Хаус будет в штыки воспринимать каждую его попытку позаботиться о нём — далеко они так не уедут. — Не из жалости, значит? — наконец ответил Хаус. Язвительность в его голосе была такой едкой, что могла бы растворять в себе трупы и ржавчину. — Разве не ты вчера сказал, что не можешь не жалеть меня? Сарказм его отдавал глубоко запрятанной болью, и Чейз понял, что задел его вчера за живое — а это не так-то просто сделать с таким человеком, как Хаус. Он осторожно придвинулся ближе и прикоснулся к его ладони — но Хаус, отвернувшись, отдёрнул её. Чейз беспомощно развёл руками. Он хотел показать Хаусу, что принимает его всего: со всеми несовершенствами и шрамами — и в душе, и на теле, — а вышло совсем наоборот. Одной неудачной фразой Чейз пробил защиту, которую Хаус возвёл вокруг себя — но совсем не был этому рад, потому что ранить его — это последнее, чего бы он хотел. Но Хаус, который обычно видит всех насквозь, вдруг снова потерял эту способность, когда дело коснулось его самого. Эта его неожиданная ранимость удивляла, но куда более удивительным было то, что он не скрыл свои переживания от Чейза, как всегда делал раньше — значит, что-то между ними действительно изменилось. Не доверяй он Чейзу больше, чем прежде — ни за что не признал бы, что его задели вчерашние слова. И Чейзу было важно не потерять это доверие, а, напротив, упрочить его. — Я совсем не это имел в виду, — осторожно подбирая слова, заговорил Чейз. — Знаешь, ситуация была не очень располагающей к тщательному обдумыванию слов. — А если бы обдумывал, ты сказал бы иначе? — Хаус наконец взглянул на него с каким-то беззащитным выражением в глазах. — Определённо, — кивнул Чейз. — Если бы обдумывал, я сказал бы, что отдал бы что угодно, чтобы уберечь тебя от того, что с тобой случилось. Потому что не хотел бы, чтобы тебе было больно. И я сказал бы, что когда я представляю, что ты чувствуешь сейчас, и что чувствовал тогда… когда я это представляю — мне самому больно. И я имел в виду именно это, когда сказал, что не могу перестать. — Почему? — Потому что если бы я не чувствовал всего этого, разве это не значило бы, что мне на тебя плевать? — А тебе не плевать? — Хочешь, чтобы я сказал это вслух? — улыбнулся Чейз. — Ты и сам знаешь, что нет. Хаус помолчал, задумчиво глядя куда-то вдаль — Чейз не был уверен, какое именно действие оказали на него эти слова, но раздражённый изгиб его лопаток под кожаной курткой перестал был таким острым. — Я ненавижу жалость, — наконец проговорил он, вздохнув. — Мерзкое чувство. — Я знаю. — Чейз всё же накрыл рукой его ладонь — на этот раз Хаус не был против, и руки́ не отдёрнул. — Но это не то чувство, которое я испытываю. Хаус кивнул, показывая, что удовлетворён его ответом, и Чейз пошутил, чтобы разрядить обстановку: — Какая уж тут жалость — ты даже сочувствия в большинстве случаев не вызываешь. — Это ещё почему? — почти обиженно спросил Хаус. — Не знаю, может, потому, что в основном тебя хочется придушить, а не уберечь от страданий, — хмыкнул Чейз. Хаус посмеялся нарочито карикатурном смехом и, сгребя Чейза в охапку, улёгся обратно в траву. Чейз покорно лёг рядом, устроив голову на его плече и поглядывая, как по травинке рядом с Хаусом, раскачивающейся на ветру, как ростовая кукла, ползёт божья коровка. Хаус протянул руку, и коровка, не заметив подвоха, переползла на его палец — но, не найдя ничего для себя интересного, улетела. Чейз проводил её взглядом, пока она не стала совсем незаметна на фоне голубого неба, и посомневавшись, спросил: — Твоя нога поэтому вчера так разболелась? Потому что ты подумал, что я тебя жалею? Помедлив немного, Хаус со вздохом произнёс: — Не знаю. Я вообще про неё нихрена не знаю. Иногда она болит меньше, а иногда — вот как вчера. Уилсон считает, что интенсивность боли зависит от психологических причин. Может, он и прав. Чейз прикрыл глаза, слушая, как его голос вибрирует в грудной клетке под ухом. Здесь, в тени деревьев, было уже не так жарко, как под палящим солнцем, а земля, ещё не прогревшаяся к лету, отдавала холодом — и Чейз прижался к Хаусу сильнее, чтобы согреться. Хаус приобнял его одной рукой, а другой накрыл его ладонь на своей груди. Чейз всё ещё поражался, как это его жизнь могла повернуть так круто, что он изнывает от нежности — да не к кому-нибудь, а к Хаусу, — и этой нежности так много, что он уже и не вмещает её всю. Но привыкнуть к тому, что и Хаус иной раз позволяет себе проявлять нежность в ответ — привыкнуть к этому было ещё труднее, и оттого каждое его ответное прикосновение вызывало ликование внутри. Они лежали недолго, и совсем скоро, по ощущениям минут через пятнадцать, вдруг ощутимо похолодало. Поднялся ветер, зашумел травой и недружелюбно затрепал волосы на голове. Чейз открыл глаза и взглянул на небо. Облака, замеченные им ещё на вершине, доплыли с края горизонта и закрыли солнце. Чейз поёжился от холода — Хаус мгновенно среагировал на это и сел, заставляя Чейза сделать то же самое — Пора ехать, — проговорил Хаус, взглянув на часы. Чейз тоже посмотрел на циферблат на его запястье — время приближалось к шести. Скоро начнёт темнеть, и, судя по посеревшему небу, может пойти дождь. Не хотелось прерывать их уютную близость, но им и правда пора было возвращаться. Чейз встал и, отряхнувшись, протянул Хаусу руку и спросил: — Значит, теперь ты позволишь мне ответную галантность? На этот раз Хаус принял протянутую ему руку без недовольства. Обратно они ехали без остановок, и потому затормозили у дома Хауса уже примерно через полчаса. Наступил вечер. На улицы упали сумерки, и в воздухе повисло ощущение надвигающегося дождя. Чейз слез с мотоцикла и вскинул голову, вглядываясь в небо — оно почернело, затянутое облаками, лишь кое-где светлели синеватые проплешины. Хаус, погремев ключами, открыл дверь в подъезд и остановился на пороге, обернувшись к Чейзу. Выглядел он слегка замкнувшимся в себе. В противовес его мирному настроению, к которому Чейз уже почти привык за эти сутки, теперешняя угрюмость казалась особенно заметной. — Похоже, будет дождь, — сказал Чейз, кивая на небо. — В таком случае лучше тебе поспешить, — ответил Хаус, тоже поглядывая вверх. — В смысле? — Домой. Ну, знаешь, в свою собственную квартиру. Чейз удивлённо нахмурился — он как-то почти позабыл, что, наверное, ему когда-нибудь нужно будет туда вернуться. Ему хорошо было и здесь, с Хаусом, и он бы с радостью прямо сейчас остался тут навсегда. Впрочем, очевидно было, что Хауса его идеи не вдохновят. — Ну да, — проговорил он, не слишком пытаясь скрыть разочарование. — Значит, всё? — Выходные кончились, долг уплачен, — пожал плечами Хаус. Чейз усмехнулся. Чёрт знает, что за дурацкая привычка снижать значимость момента язвительными грубостями, но если для Хауса это рабочий способ не чувствовать тревоги от близости — пусть так. Чейза это уже не задевало: он знал, что это только слова, а то, как они провели прошедшие сутки, говорило об отношении Хауса куда красноречивее. Хаус смотрел на него, чуть прищурившись — Чейз вспомнил его вчерашние гримасы за игрой в карты и улыбнулся этому воспоминанию. Чейз оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли прохожих, и порывисто шагнул к Хаусу. Хаус и так был чуть выше, а сейчас, стоя на ступеньках, он возвышался больше чем на голову. Чейз хотел бы поцеловать его на прощание, но для этого пришлось бы комично вставать на носочки, так что он просто уткнулся лбом в его плечо и осторожно прикоснулся губами к шее. Хаус сглотнул и приобнял его свободной рукой. Они не попрощались, но, когда Чейз отстранился от него и пошёл к своей машине, Хаус остался стоять на крыльце, и стоял всё время, пока его фигура ещё была видна в зеркале заднего вида. Ночью Чейзу не спалось. Он долго ворочался в холодной и пустой кровати, обнимал подушку, пытаясь обмануть самого себя — не сработало. Дождь так и не пошёл, только приглушённые раскаты грома ворчали где-то вдалеке, мешая заснуть — или, может быть, это не гром был виноват, а мысли, гудящие в голове. Ещё вчера он не знал, каково это — спать с Хаусом в одной кровати, проводить время за какими-то бессмысленными, но приятными делами. Даже спорить с ним — не по работе, а о чём-то, что касалось их двоих — даже это ему было прежде незнакомо. Всего за сутки он привык к этому так, словно они всегда были вместе, и теперь отчётливо понимал, что стал нуждаться в этом, как в чём-то необходимом для счастья. Ничего особенного: просто быть рядом, иметь возможность видеть, прикасаться. Заботиться — даже не нуждаясь во взаимности, потому что отдавать ему было бы так же радостно, как получать, и он был бы счастлив уже и одним этим. Как странно, что от некоторых вещей, лишь раз попробовав, уже не можешь отказаться.