Вспоминая Бога

      Я была напугана. Естественная реакция, если учитывать, что потеряла зрение и оказалась в крайне беспомощном состоянии. Воланд требовал максимального уровня доверия, при этом не спешил объяснять происходящее: эксперимент давно вышел за рамки, но дьяволу явно хотелось большего. Нечто противоестественное просачивалось в дом. Извращённое, чуждое. Оно не перебивало знакомую насыщенную энергетику; присутствие третьего лица наполняло пространство холодом и оставляло горечь на языке. Атмосфера разительно поменялась. Я послушно сидела на диване, изо всех сил стараясь не шевелиться, хотя руки то и дело норовили от волнения обнять плечи. Хозяин особняка переместился вперёд, закрывая от неведомой угрозы.       — Говори по-человечески, — раздался приказ. Профессор никогда не обращался ко мне или к Мастеру таким тоном. Визитёра суровый повелительный голос не смутил: демон сразу взялся за проблему, из-за которой явился сюда.       — Ковен уничтожен. Придётся начинать с начала. Вы лишаете нас источника.       Существо в комнате находилось одно, но состояло из великого множества. Пальцы судорожно вцепились в обивку мебели. Меня совершенно потряс нестройный хор из рыка, завываний, выкриков, лая и даже пения. Он оглушал: последующая за ответом тишина чудилась нездоровой. «Муравейник», — нечаянно проскользнуло в мыслях. Вторженец злился, ненавидел, жаждал мести. И едва ли вообще обладал телесной оболочкой, если изрекал широкий диапазон звуков. Плотная повязка стала приносить облегчение. Демон ощущался грядущим бедствием, притаившейся за порогом опасностью, смертью, что поджидала за поворотом, — он без заминки заморозил бы сердце и опустошил душу.       — Мы не нуждаемся в каких-либо источниках. Ибо слабость в зависимости, — Воланд сохранял невозмутимость.       — Зависимость? — воздух вокруг колебался. — Ради ли артефакта вы сожгли наших служителей? Кто теперь соберёт культ?       Сказанное не впечатлило дьявола. Он по-прежнему ограждал от чудовища, которого я ни при каких обстоятельствах не пожелала бы видеть, спокойный перед разрушительными волнами, пытающимися нас захлестнуть. Странно: вслепую я воспринимала более отчётливо посетителя, а не консультанта. Потому ли, что привыкла к его обществу?       — Не будет нового культа. Ты и тебе подобные исчерпали возможности, — медленно произнёс Воланд. — Старому пора уйти в прошлое, а мертворожденному — сгинуть.       Это вызвало шквал негодования и агрессию. Трудно объяснить, каким образом удавалось считывать эмоциональный отклик, притом что на веках лежала лента; как жертва чувствовала хищника в зарослях, так благодаря инстинктам я поняла о готовности к нападению, — и продолжала удивляться сдержанности своего защитника. Раздразнив зверя, Воланд наблюдал, как ярость доводила противника до безумия. Внезапно лопнули бокалы, треснули зеркала. От нарастающего гула в стенах скрутило внутренности.       — Я то, чем вы брезговали. Презирали, — демон извергал сотни голосов единовременно. — Уныние. Отчаяние. Безнадёжность. Последний луч перед вечным мраком. Верёвка, сжимающая шею. Меня знают самоубийцы, ибо я погашаю в них пламя, я — безысходность.       — Тьма принимает твою жертву.       Низкое протяжное дребезжание вмиг исчезло, с ним прекратилось и частое прерывистое дыхание: переполненные лёгкие болели от напряжения, но страх вмешательства в безмолвие преодолевал неудобства. Воланд спектаклем наслаждался. Слишком поздно меня осенило, что столкновение он умудрился превратить в театральное представление, получил зрителя, которому надлежало вести себя хорошо, а из усадьбы сотворил сцену. Жалобное скуление вкупе с детским плачем, сопровождающиеся словами «Не надо, нет!» из уст демона подтверждали догадку. Гость проиграл бой, когда вошёл в здание. Вот почему плитка, облицовка, колонны, мельчайшие детали интерьера пребывали в идеальном состоянии. И почему жгучая энергетика Воланда расплывалась. Особняк если и существовал в реальности, для посторонних наверняка выглядел заброшенным строением, тогда как в пятом измерении пропитался силой главного обитателя и подчинялся исключительно его воле. Мы находились у края чёрной дыры. Дом пожирал вражеского налётчика. В буквальном и метафизическом смысле. Клетка. Дьявольская утроба. Ловушка вроде экзотического цветка, переваривающего муху. Ледяной шторм постепенно ослабевал. Я жадно глотала кислород, хотя этим и создавала лишний шум: демона ничего уже не интересовало. Он подражал раненым животным, будто жалобы смягчили бы приговор; позже навестила идея о неспособности в принципе воспроизводить звуки, кроме как повторять услышанное. Истеричные женские крики означали ужас и агонию. «Скоро наведаются и другие. Голод здесь! Хаос разразится в мире!» — выпалило существо. Его негодование разбилось о непреклонность. «Тьма усмирит бурю и встретит каждого», — донеслось негромкое и твёрдое: если бы сама неотвратимость обрела форму, она бы стала голосом сатаны, бездонной пропастью в левом глазу. Мерзкие щупальца растворялись в омуте, погружались в зыбучие пески — бескрайний океан власти Воланда.       Затем всё вернулось: шелест огня в камине, запахи и тепло. Я задышала свободнее и откинулась на спинку дивана, однако ленту пока не снимала: консультант почему-то тянул с распоряжением. Массивная фигура заслонила очаг и замерла. «Оставьте нас», — сообщил вдруг хрипло, позволяя обнаружить в противоположной стороне гостиной членов свиты. О них могла и не вспомнить. Ни Коровьев, ни даже Бегемот не проявляли себя. И также незаметно территорию покинули. Сердце разрывалось между побуждением сорвать повязку и прямым запретом. На мне сконцентрировалось внимание, что ранее доставалось демону; Воланд приблизился почти вплотную и, казалось, глубоко задумался, нависнув облаком. В томительном ожидании я мелко дрожала, кости, суставы окаменели. Из-за слепоты проще простого было вообразить алтарь, где распласталась перед закланием. «Любопытно. Сейчас зрение не обманывает, не так ли?» — пророкотало сверху чистое, без акцента, вынудив приподнять голову. Действительно: облик шального немца отвлекал от постижения натуры собеседника, впрочем, любая наружность, какую бы ни надел, словно костюм, отражала тысячную долю истины. От смертельного вердикта отделяло несколько мгновений, — секунды до принятия Воландом решения касаемо моей участи. Секунды осознания, почему рыцарь в клетчатом играючи перехватывал у господина фразы, имея наглость отвечать от его имени. Секунды, в течение которых ментальное общение с Азазелло подтолкнуло к идее о коллективном разуме. «Теперь вас стало больше», — изрекла я шёпотом, переживая мысль о том, как необъятная мощь целиком поглотила зловещего визитёра, вместе с его сутью и личностью. — «Повелитель роя». Смутное нечёткое движение уловила слишком поздно. Время истекло: горячая рука захватила горло в кольцо, и прежде чем успела воскликнуть, в распахнутый рот впились мужские губы. Затем колено резко продавило диван, а проворные пальцы затерялись в моих длинных волосах, сжимая и накручивая локоны. Наощупь ладонями я нашла мягкий шероховатый пиджак и поначалу трогала чужие плечи неуверенно и с сомнениями, однако бесконтрольно, по наитию впилась в крепкое туловище, стоило языку вонзиться. Дьявол не убил, а украл первый настоящий поцелуй — тот, что мечтала подарить возлюбленному, единственному, с кем прочно связала бы жизнь. Сожалений почему-то не последовало. Втиснув в диван, Воланд неумолимо продолжал, как если бы пытался выгрызть из души малейший намёк на отрицание. Меня снедал конфликт между сладким пленительным удовольствием и необходимостью это прекратить; кого-то другого непременно бы оттолкнула, но вряд ли правитель ада стерпел бы грубость. Я боялась консультанта и терзалась из-за нарастающего жара и желания объятий, от того, с каким упоением сминал губы, покусывая нижнюю. Склонный к доминированию, лишь он определял, когда и чему случиться. Воланд отпустил горло, изучающе огладил линию подбородка, после чего, сорвав две пуговицы у ворота, приспустил на груди платье и принялся обрисовывать силуэты ключиц.       — Не могу… Не стану заниматься этим без любви, — успела вымолвить, когда язык обжёг скулу. Честность до добра не доводила, и всё же, покуда зачатки гордости не засохли, рискнула высказать как есть. Отринуть благоразумие, подчиниться истоме и страстной неге хотелось почти до слёз, часть меня затосковала по трению одежды и жадным скольжениям рук. Но мы не любили друг друга: ничего из произошедшего здесь не имело бы ценности. А горше делалось от понимания, что Воланд играл чувствами, вероятно, отдавая отчёт, как сильно добыче нравился. Быстрым взмахом он скинул ленту и освободил веки. Проморгавшись, я увидела прямо перед собой разноцветные глаза — пронизывающий чёрный и с яркой искрящейся зеленью, — загорелое лицо с неправильными чертами, острыми бровями под высоким лбом, и в итоге потерпела поражение.       — А я не позволю Богу слепить из вас мученицу, — скатился циничный, до боли знакомый смешок. Медленным жестом мужчина прислонил ладонь к солнечному сплетению и, наклонившись, увлечённо испивал дыхание, которое участилось из-за странного тепла внизу живота и влажности. Воланд не упускал перемены настроения: изумление, смущение, робость, глупую надежду на милосердие, обречённость, смакование и стыд. Там под нежными складками между бёдер возникло нечто новое, оно покалывало и щекотало уязвимую кожу, при этом даже не существуя в реальности, — чёрт возьми, я вздёрнула правую ногу, однако ситуация только усугубилась. Отвернуть голову не позволили. Особенно громкий стон сопровождал невесомый дразнящий поцелуй. Использовал ли дьявол внушение в качестве мести, не известно; ментальные ласки ввергали в безумие и исступление. Бельё намокло, хотя к телу под юбкой консультант не притрагивался. Ёрзая и облизывая опухшие губы, с неловкостью подумала о его колене, которое должно было сместиться на середину, однако палач капризы не выполнял. От проникающего, пусть и ложного ощущения горошина внутри набухала, мышцы напряглись; я исхитрилась цапнуть манжету рубашки зубами, прежде чем пробили судороги, и, выгнувшись в позвоночнике, тесно прижалась к источнику одержимости. Зелёный глаз осветил янтарь, зрачок сузился до крошечного размера, но затем расширился и вернулся к нормальному, — и возбуждение, и восторг разливались в обе стороны связи.       — Вам стало бы проще, будь вы моей, — произнёс Воланд тяжёлым густым голосом, ужалив челюсть.       — Зачем проще? — сипло откликнулась, без охоты размышляя о том, что изюминка заключалась именно в сложностях, а острота — в невозможности. Почему-то эта идея рассмешила консультанта. Он отнял руку от живота и, плавно очертив контур головы, оставил неглубокий настойчивый поцелуй, словно в награду. Пока пыталась оклематься, мужчина отдалился, чтобы плеснуть вина в два свежих бокала, — тот, из которого пил, усеивал осколками пол, — после чего с удобством устроился на диване рядом. Оранжевое пламя танцевало на поленьях и углях, приятно потрескивая. О недавнем бое напоминал кривой излом на поверхности настенного зеркала. Сознание целиком занимали чувства покоя и уюта, застенчивости из-за горячей сырости гладкой ткани белья, расслабленности конечностей и удовольствия от терпкого прохладного вина. Я ещё не пришла в себя: пальцы, державшие хрустальный сосуд, подрагивали, в укромных местах выступил пот, а рассудок уничтожила беспредельная космическая пустота. Взгляд лениво путешествовал по комнате, пока внимание не зациклилось на висевшей над камином шпаге. Она попадалась всякий раз, когда я навещала профессора на 302-бис, и вот опять находилась на виду.       — Почему не меч? — приглушённым тоном спросила. — Меч выглядит более грозно.       — Espada, — поправил брюнет. — Оружие дворянина.       Миг — и клинок очутился здесь же с нами, щеголевато поблёскивая. Лёгким мановением консультант рассёк воздух лезвием и приблизил для рассмотрения. Эфес обвивали стальные дуги, похожие на змеи.       — Он идеален для поединка, — пояснил Воланд, нагнувшись к уху. — Тонкий. Изящный. Каждый удар точный, ювелирный. Владение шпагой не требует отличного телосложения, с ней управится и женщина.       — Это поединок, в котором вас можно победить? — поделилась неожиданными соображениями. Избавив стопы от туфель, я с ногами забралась на диван и, отвечая на немое приглашение, рискнула податься к сильному плечу, опереться на него.       — Схватка на равных условиях, — мужчина надменно улыбнулся, обнажая золотые коронки в правой части рта. — Если сочту противника достойным и, конечно, если окажется ловким и удачливым… Пожалуй, шансы есть. Даже у человека.       — Вы когда-нибудь фехтовали с человеком?       — Однажды. У нас и секундант был, всё согласно правилам, — безмятежность выражения окрасилась жестокостью и грозным ядовитым торжеством. — Мальчишка заплатил очень дорого за свою дерзость.       Интересоваться, какую расправу учинил дьявол над бедолагой, я опасалась. Из-за гордыни любая угроза власти и вызов сулили суровое наказание. Внезапно захотелось уменьшиться, да и вообще спрятаться. Улизнуть мешала рука, которой Воланд, небрежно окружив талию, подтащил меня, чтобы расположить комфортнее. Щёки налились румянцем.       — Возьмите, попробуйте, — сказал вкрадчиво, но довольно категорично. — Иначе нельзя оценить оружие.       Подмывало отказаться, с учётом, какие вещи собеседник вытворял с оппонентами. «Смелее, ну же!» — подбодрил консультант, хотя, скорее, приказывал; изумруд на смуглом лице сверкал. Я мягко обвила основание под металлической гардой. «Надо так», — он аккуратно сдвинул маленькую хрупкую кисть и сразу же накрыл её сверху. — «Иначе сломаете косточку во время удара». По спине бежали мурашки. В шпаге прослеживалась грациозность, поражающая красота; не удивительно, что воины предпочли её громоздкому увесистому мечу, а для благородного сословия она воплощала честь.       — Я бы сразилась с Майгелем, — поневоле обронила вслух. — Он серьёзный соперник.       Бывший масон, ныне шпион НКВД, бич литераторов и всех деятелей культуры, выродок революции, приспособленец, — хитроумный нарком представлял реальную опасность, тогда как МАССОЛИТовские фарисеи аккомпанировали ради банального выживания.       — Не тревожьтесь, многие желают барона убить, — радушно отозвался Воланд и зачем-то подул в шею, провоцируя волну жара.       — Мне нужно не это. Просто чтобы другим не ломал судьбы, — сконфуженная, я постаралась чётче сформулировать мысль. Загадочные игривые манёвры вынудили поелозить на месте: влага между бёдрами не исчезла. К сожалению, поздно заметила в тенях гостиной Азазелло, который каменной статуей замер вне поля зрения. Впрочем, хозяин о присутствии рыжего слуги знал прекрасно. Я отпустила рукоять и торопливо застегнула пуговицы на платье, гадая, как долго демон наблюдал за нами. Белое лицо не излучало никаких эмоций, хотя взгляд вновь и вновь возвращался к шпаге.       — Мессир, дело не терпит отлагательств, — сухо оповестил Азазелло, едва дождавшись молчаливого разрешения. — Наш враг будет в ресторане «Ассоль» завтра вечером. Информация достоверна.       — Отныне в Елене нет надобности. Всё равно… — Воланд выдержал паузу. — Ведьма не понимала простейших истин.       Настроения кардинально изменились: повисло напряжение, грёзы развеялись. Клыкастый, кутаясь в просторную мантию, с учтивым поклоном убрался в зеркало.       Про «Ассоль» много говорили наркомы, когда зазывали великосветских дам развлекаться. Лиходеев там тоже бывал, конечно, до скоропалительного отъезда в Ялту. Заведение превосходило Грибоедовский, снискав славу элитного, что подразумевало выгодные знакомства и приобщение к касте избранных. В воскресенье наверняка готовили шоу-программу: лето, выходной…       — Люди, — я обеспокоенно воззрилась на консультанта. — Они могут пострадать?       Мужчина ослабил ленивое полуобъятие и, отстранившись, встал около очага. Огненный ореол окружил мрачную фигуру, нарочито или нет отождествляя её природу с таинственной и неумолимой чёрной дырой, что каких-то полчаса назад вобрала в себя чужой дух. Воланд взметнул острие шпаги; свистнув, оружие преобразовалось в трость с навершием — Анубисом.       — Демонам помогал ковен. Без подпитки оставаться на Земле для них задача непосильная, — изложил без особого интереса, и отмашкой, и ровным бесстрастным голосом намекнув, что вопрос считал тривиальным и скучным, вдобавок съязвил в конце: — «Голод в ресторане», какой замечательный оксюморон.       Потихоньку разрозненные детали соединялись в мозаичное полотно. У сожжения ведьм, массового убийства появилась конкретная логическая причина.       — Артефакт в Москве, — нерешительно я сообщила о догадке. — Вы отсекли конкурентов от живительного родника. Ради преимущества во времени.       Поощряющая улыбка исказила линию рта.       — Однако почему «Ассоль»? Почему не пивной трактир? Не закусочная? — с упорством допытывалась: проблеск озарения пропал в водовороте беспомощности и растерянности. Чем обычные забегаловки не устраивали монстра? Завсегдатаи кабаков пили и набивали брюхо столько же, сколько чиновники и дипломаты на изысканной кухне; качество блюд, разница в ингредиентах вряд ли влияли на процесс.       — О, mein erstaunliches unschuldiges Fräulein, вы недооцениваете влияние денег на психику. Практика подтверждает, чем больше у человека возможностей, тем изощрённее его желания, — пояснил Воланд покровительственным тоном. — Богатые подвержены пороку алчности и ненасытны, как гиены.       — Значит, москвичи правда в опасности, — задумчиво отозвалась я. — Голод. Безысходность. С кем ещё вы боретесь?       — Со всеми, кто покушается на моё, — ответил с категоричностью сатана, изучая чёрным и зелёным глазом горячие щёки, растрёпанную копну волос и согнутые колени в кольце рук, и перед тем как стремительно понестись к парадным дверям, произнёс: — Время позднее. Завтра Фагот отвезёт в Москву.       Странный внутренний импульс вынудил резко вскочить на ноги. Вид удаляющейся спины, уверенная поступь подстегнули нервозность и даже панику. Я не перенимала опыт прежних ошибок, если снова ныряла в болото. Однако тревога из-за быстрого прощания сжимала в тиски почти до боли.       — Я бы пошла с вами, — бросила неосторожно и, когда Воланд уже на пороге замер, то ли из любопытства, то ли в предвкушении очередной потехи, постаралась обосновать глупый эмоциональный выпад: — Не хочу, чтобы демон кому-нибудь навредил.       — Разве имеет значение, как глубоко себя закопает нынешняя элита?       Он давил на чувство презрения, брезгливости, побуждая сказать, что высшее сословие заслуживало возмездия, а если кто жалости достоин, — точно не лжецы и лицемеры, которые, браня в микрофоны капиталистический мир, скупали иностранные товары и посмеивались над пролетариями с их идеями равенства. В «Ассоль» наведывались худшие. Жестокие к таким, как мои друзья, люди.       Личное отношение не являлось поводом для убийства. Как и оправданием позиции невмешательства.       — А разве Никанор Иванович нагрешил на расстрел? Он взяточник. Но взятки и пуля неравноценны, — вовремя вспомнив о содержании рукописи, я использовала роман Мастера, словно щит, против остро наточенных стрел своего оппонента и губителя. Сомнений не было, существо в теле мужчины от первоначальных замыслов не отказывалось, оно продолжало плести паутину, кропотливо и искусно. На чём прокололся учитель? На склонности к алкоголизму? Трусости? Унынию? На каких пороках сыграл Воланд, чтобы раскроить душу?       В медленном повороте головы, интенсивности взгляда отразилось по-настоящему звериное, недоброе, отчего я поневоле оцепенела, также примиряясь с фактом, сколь многое дьявол вообще знал о человеческой — и моей собственной — натуре.       — Голод будет прятаться, — сообщил консультант негромко и деликатно, как если бы проводил обряд посвящения и снимал покрова тайны. — Враг к поединку не готов. Удобнее всего в его случае — облачиться в смертную плоть, паразитировать на каком-нибудь безбожнике-атеисте. Два-три светских раута, и ваши лидеры накормят демона до отвала.       Вальяжным размеренным шагом Воланд приблизился с искусственной, но не лишённой озорства улыбкой и, костяшками пальцев огладив кожу от скулы до подбородка, сообщил:       — Завтра поужинаем в милейшей компании политиков и бюрократов. А теперь спать. В доме безопасно, ни о чём не волнуйтесь. Мне нужно уладить кое-какие дела, пока Азазелло не вознамерился подать в отставку.       На этот раз уходу я не препятствовала. Наоборот, хотелось продышаться. Особняк окутала неестественная жуткая тишина. Хотя в данных обстоятельствах она была предпочтительнее неугомонной болтовни Бегемота и Коровьева, которые, если бы сюда наведались, моментально поняли, чем занимался с гостьей хозяин. Корить и ханжески осуждать, хвататься за богобоязненность, стандарты морали совсем не тянуло — не возникало потребности, просто потому что униженной себя не чувствовала. Я впервые оказалась под крепким мужским телом, распахнула ноги от неодолимого желания взять больше и отдать всё. Противник отыскал первобытное грубое начало, вынудил тосковать по его прикосновениям, течь из-за бархатного насыщенного голоса над ухом, и в конце концов вытащил на свет настоящую женщину. Пылкую, румяную, с влажным блеском в глазах. Именно такая смотрела из зеркала, — и она не собиралась возвращаться к прежнему монотонному циклу, к миру без фантазии, даже принимая как факт, что ухаживание, соблазнение, забота идеально вписывались в сценарий и являлись частью игры.       Я поторопилась в спальню и там, вдали от чужого внимания постирала бельё, освежилась и переоделась в длинную атласную сорочку. Наряд дожидался на одеяле, — смущал не столько материал, баснословно дорогой, приятный на ощупь, и не его красота, сколько расчётливость, педантизм Воланда. Люди не зря говорили, дьявол кроется в деталях, — он действительно вникал в мелочи. Обещал другую, лучшую жизнь с помощью редких тканей, парфюма, богатого интерьера и деликатесов. В голове сразу же воскрес образ Маргариты из «Фауста», сидящей над ларцом с самоцветами, подарком Мефистофеля. Эпизод снискал зрительскую любовь в театрах, все с жаром аплодировали наивной Гретхен, танцующей с бусами и ожерельями в руках, однако в реальности перспектива стать, как эта немка, пугала до чёртиков — польститься на золото и влияние, перепутать любовь с обычной корыстью, пасть жертвой искушения. Гражданочки продали достоинство на платья от Шанель и духи Митсуко, — событие в Варьете послужило отличной прививкой от манипуляций.       Поздний июнь за окном приманивал тёплым воздухом и лёгким бодрящим ветром. Уснуть вряд ли бы получилось; я выскользнула на балкон и за наблюдениями, как мгла застилает сосновую чащу, устроилась в плетёном кресле. Луна иногда просачивалась через чёрные облака. Внизу стрекотала саранча. Перевалило за полночь, а дом всё пустовал: и кот, и рыцарь в пенсне, и тем более Азазелло наверняка с пользой проводили время. Я не знала, как поступили с Еленой после шабаша. Воланд был суров при упоминании её имени. Любому предположению сопутствовала мысль: во-первых, никто из свиты ведьму не пощадил бы, и во-вторых, порой лучше неведение, нежели грязные подробности. Рыжий, бесспорно, совершал насилие. Фагот запутывал жертв, жонглируя иллюзиями, а Бегемот… Бегемота следовало остерегаться. Пусть он много чудил и баловался, у хозяина находился на особом счету, а значит, вовсе не являлся безобидным плутом. Конечно, Воланд троицу превосходил: порой они глядели на брюнета с опаской. Я заметила настороженность Коровьева, когда консультант в общении со мной смеялся. За их почтительностью скрывался глубокий примитивный ужас. Что немудрено, ведь он поглотил демона, заключив в ловушку внутри своего чрева. Завладел и личностью, и могуществом. Воланд хотел, чтобы я имела о нём подлинное представление. Не просто потакал любопытству, тешил гордыню, довольствуясь девичьей увлечённостью, а решился разоблачить себя самого, хотя этим мог накликать беду. В трезвости рассудка стала уже сомневаться. Тело непроизвольно вздрагивало — и совсем не от холода.       К утру уверенности поднакопилось. Меня, к счастью, не дёргали и не пугали до наступления следующего дня.       — Ах, не скучайте, Дарья Алексеевна, — патетично восклицал Фагот, бегая по первому этажу. — До пяти вечера дом полностью в вашем распоряжении. Планы изменились, нужно всё подготовить.       — Я понимаю, — кивнула странно взволнованному рыцарю.       — В Москву отправимся в семь. Бегемот! — закричал блондин. — Ну, куда опять запропастился?       Кота обнаружили на лестнице.       — Кто же останется с гостьей? — с негодованием спросил усатый, задрав хвост. — А если девушку украдут? Столько негодяев развелось, того и гляди, нас самих вынесут. Нет, пожалуй, я тут посторожу Дарью Алексеевну. Ты прекрасно управишься один.       — Не заговаривай зубы. Вот ведь мошенник! Сейчас лучше не испытывать терпение мессира, — с непривычно серьёзной интонацией сообщил Коровьев, затем наклонился ко мне и быстро зашептал: — Особняк неприкосновенен, а для взломщиков смертельно опасен. Не волнуйтесь ни о чём.       Компания вскоре испарилась. Изоляция вызывала некоторое недоумение, но ответственность также лежала и на моих плечах: не нужно было вмешиваться в конфликт. Сожаления ситуацию не упростили бы. Я поступила наилучшим образом — проштудировала книжные шкафы и к своему удивлению раздобыла среди томов в кожаных переплётах роман «Мы» Замятина. «А это похлеще Евангелия от сатаны», — восторженно пропищал внутренний голос. Рукопись издали в конце прошлого десятилетия где-то на территории Европы, и то, по слухам, в сокращённой версии. МАССОЛИТовские часто приводили её в пример как «полную чушь» и творческую неудачу — а иное родиться от «страха перед социализмом» не могло. Два года назад я охотно верила их критике.       Воланд хранил оригинал.       «Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах, — быть может, ещё в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несём им математически-безошибочное счастье, — наш долг заставить их быть счастливыми. Но прежде оружия — мы испытываем слово».       Я чувствовала, фантастическая картина содержит нечто воистину ужасное; для осмысления требовалась работа ума, опыт, взгляд на политику, глобалистику и общество со стороны, а не с позиции того, кто вырос в системе. Автора, вероятно, вдохновило его собственное неприятие постреволюционных идейных настроений, вряд ли он до конца осознавал, что создал не рядовой пасквиль, а произнёс пророчество. Совсем недавно Воланд сказал, что свобода кардинально изменит нас меньше, чем за пятьдесят лет, — и это тоже не поддавалось объяснению, по крайней мере, пока. Роман обескураживал и пугал в разы сильнее, чем «Вперёд в будущее». В процессе приходилось отлучаться во дворик, на чистый воздух. Ближе к вечеру назрели вопросы, как из борьбы с Богом в принципе возникла тематика уничтожения личности в человеке, или человеческого в человеке — ведь под этим всегда подразумевали духовную и моральную основу, ту, что делала людей не животными, не обычными организмами, и какого рода интерес у дьявола к их эволюции — или трансформации. Любопытство Воланда к влиянию атеизма больше не казалось смешным. Он коллекционировал апокалиптические истории.       — Хорошо провели день? — бодрый голос консультанта возвратил к реальности. Хозяин принял обличие доктора Теодора, ворвался в гостиную в великолепном тёмном костюме с блестящими брошами и запонками, скользнул острым взглядом по книге и плеснул из графина гранатового вина в кубок.       — С запрещённой-то литературой?       Воланд на реплику ухмыльнулся и, завидев на пороге полуобнажённую экономку, произнёс:       — Гелла, помоги моей спутнице одеться. Я приготовил наряд, он наверху ждёт примерки.       И сразу переключился на Коровьева, который, тихо проникнув в комнату в сопровождении кота, покорно опустил голову.       — Итак, как ваши безобразия?       Актриса увлекла меня в спальню, — там на портновском манекене находилось потрясающее, гениальное платье, в каком по ряду причин женщина не посмела бы выйти в свет, хотя бы из-за его стоимости. Красивые причудливые узоры из серебряных нитей обволакивали насыщенное синее полотно. Тяжёлая ткань достигала пола, асимметрия выреза приоткрывала плечи. Я в растерянности обратила взор на Геллу, переживая, что гардероб диктовал отсутствие бюстгальтера, а во-вторых, приказ мог вампирше не нравиться: мы ведь даже в Варьете не общались.       — Тебе не обязательно это делать, — предупредила с осторожностью.       Бледное худое лицо затронула лёгкая ирония.       — Мессир оставил чёткие распоряжения, — ответила девушка, приблизилась и, ухватив несколько прядей, проверила их на ощупь. — Соответствовать определённому уровню, его уровню — напряжённый кропотливый труд.       Возразить было нечего, да и, если честно, справиться с причёской своими силами точно не удалось бы; в коммуналке я просила Светлану заплести косы и заплетала перед завтраком подруге.       — Я думала, мы идём на битву, — бросила Гелле.       — Это боевой камуфляж, — она надменно улыбнулась.       К семи часам я спустилась к мужчинам с убранными, заколотыми сзади волосами, в платье из плотной мягкой парчи, ощущая себя неприлично богатой игрушкой, которую вот-вот должны забрать жадные руки Воланда. Однако, кроме него самого, других обитателей дома не оказалось в гостиной. Брюнет не скрывал весёлости и энтузиазма, прямо как в прежние дни, когда бродил по городу с Мастером, а встретив моё появление, молча обогнул по кругу, придирчиво цыкнул и, совершив неуловимое движение, надел на шею подвеску. Ценой неимоверных усилий пришлось подавить желание обернуться к зеркалу, чтобы не доставлять палачу ещё больше удовольствия.       — Очень красиво, — с акцентом выговорил доктор Теодор, гнусный, распутный, бесстыдно привлекательный немец.       — Красота в глазах смотрящего, — изрекла вполголоса, и он, быстро прислонившись, с задорным оскалом выдохнул на ухо: «Вы непослушное упрямое дерзкое дитя».       Мальчишеские повадки исчезли по приезде в Москву. Мефистофель постепенно терял фривольность, пока мы на машине добирались до столицы. Коровьев предпочитал на редкие фразы мессира сухо со всем соглашаться, хотя раньше пылко обсуждал грязные подробности тех или иных событий, на что падало внимание Воланда, а я пыталась угадать о дальнейших действиях по медленному поглаживанию набалдашника, безупречной линии плеч и суровой мимике. Голод — демона называли так, — наплодил проблемы.       Почтенная публика собралась разношёрстная: и участники бурной политической жизни, и их скучающие дети, наркомы, военные, интеллигенты, кто воспользовался связями, дамы в роскошных одеждах. Администратор пропустил нас без замечаний, присутствующих персона подозрительного иностранца не озадачила, а если кто задерживал взгляд, через секунду источал безразличие, наверняка начиная считать, что турист из Германии здесь по приглашению. Вдобавок в ресторан прибыли европейские делегаты — судя по беглой английской речи, поэтому превосходно одетый немец советскую элиту не шокировал. В холле с множеством зеркал я нашла себя в отражении: на груди сверкала тонкая золотая цепочка с кристалликом в форме капли. Подарок удачно сочетался с выразительным нарядом и не спорил с материалом. О настоящей парче мечтали: я поклялась не любоваться видами, покуда не превратилась в бестолковую Гретхен, и сосредоточилась на поиске жертвы. Фальшивый смех, ядовитые улыбки, нездоровые беседы о новых веяниях культуры и моды нагнетали атмосферу. Ещё и помпезность обстановки, жуткая помесь королевского барокко и разнузданного модерна, навевала предположение, что мы где-то на краю ада, — ада Жан-Поля Сартра уж точно. Паразит взял бы любого.       — Он может быть женщиной, — сказала Воланду, из-за волнения стараясь не сжимать крепкий локоть.       — Женщины слишком яркие. Лёгкая цель.       — Тогда обслуживающий персонал. На его месте я бы прикинулась официантом.       — Простое решение, — консультант отклонил версию. — Дворецкого подозревают в первую очередь.       — Мы же не в детективном романе, — я хмыкнула, забавляясь от мысли, что дьявол изучал истории преступлений.       — Должен предупредить, я не настроен на беззаботный досуг. По известным причинам, — строгие нотки в голосе пресекли побуждение шутить. — Хотя высоко ценю ваше общество и попытки скрасить это скверное время.       Щёку накрыла его горячая ладонь, обвела контур скулы, порхнула к челюсти, а затем к впадине на горле. Сердце замерло. Опять вернулось ощущение, будто превратилась в кролика для анаконды. Тёмные глаза напротив сквозили напряжением и томительным ожиданием.       — Боитесь меня? — произнёс профессор, опаляя кожу дыханием.       — Да.       — Но не боялись вчера.       От воспоминаний о поцелуях, о его колене, пальцах в волосах и на ключицах и какую испытала эйфорию после манипуляций с бёдрами стало неуютно и тяжело, особенно там, внизу живота. Из-за модели платья Гелла избавила от лифа, поэтому я чувствовала себя более беззащитной и уязвимой, практически голой перед лицом Воланда.       — Я боюсь того, что сделаете в будущем.       — Начитались страшилок? — немец ощерился и аккуратно приобнял за талию. — Я войду туда, куда сами откроете двери. Признайте, Единое Государство товарища Замятина пострашнее чертогов ада. А ведь и то, и другое — изобретение человеческого разума. Меня ежечасно молят о наказании, когда надеются на справедливость, проклинают врагов и желают чистого первородного зла.       Казалось, мужчина целую вечность воспевал бы достоинства и безукоризненность Тьмы, если бы ему позволили.       — Скажите, что особенного в артефакте? Раз все демоны объявили охоту, — я обратилась к насущной теме, в первую очередь чтобы прогнать жар из позвоночника.       — У вашего любопытства нет никаких пределов?       — Почему же нет? А рамки вежливости и приличия?       — Gutes Fräulein, — пробормотал насмешливо, с притворным одобрением. — Это изобретение — вершина магической и технологической мысли. Артефакт не должен попасть к людям. Ни в коем случае.       — Мы говорим об оружии?       — Оружием он станет в руках смертных.       Я понимала, это максимум, какой сумела выхлопотать. Воланд информацией не спешил делиться. Он бы стребовал в ответ и за озвученные только что сведения.       Взгляд ненароком пролетел мимо какой-то девицы в пышном бежевом, — и тут же впился в незнакомку со смятением и замешательством. Она с жадностью расстёгивала ремень на поясе толстяка, который, невзирая на необычную ситуацию, глотал шампанское.       — Что-то не так, — сообщила собеседнику.       Подобная бесцеремонность гостей ресторана не тревожила. Кто уминал салат, а кто пил из бутылки, словно из Сахары выбрался. Кисть консультанта на моём боку резко окаменела.       — Два-три светских раута, говорите? По-моему, это его последняя вечеринка, — изъявила соображения, с тревогой осматриваясь по сторонам.       — Вы правы, — отчеканил Воланд едва ли не по слогам. — Он уже не голод, а ненасытность.