Вспоминая Бога

      Я ненавидела неведение, особенно в нынешней ситуации, когда вопрос касался жизни и смерти. Противник не пощадил бы никого из присутствующих. Счёт шёл на минуты, судя по нарастающему безумию вокруг. Дамочка, которая приспустила брюки компаньону, удивляла не больше другой гражданки, забирающей ценные вещи, чужие украшения: подумать только, брюнетка в кислотно-зелёном снимала колье и серьги прямо с посетителей, а те, озабоченные огромным количеством вкусной еды и алкоголя на столиках, не обращали внимания на кражу. «Вот бы где пригодился Майгель», — подумала ненароком. Такое энкавэдэшникам бы понравилось. Воланд убрал руку с талии и медленно двинулся к центру зала, выхватывая цепким взглядом лица. Надо отдать демону должное, он всё предусмотрел, и метод, как прятаться от владыки ада, разработал хороший. Одержимый паразитом на фоне воров, жадюг и распутников едва ли выделялся. Но долго гадать, где враг находится, не позволил странный эмоциональный прилив. Я чуть пополам не согнулась: грудь, желудок, лёгкие пронзил жгучий, болезненно острый яд, и прежде чем успела окликнуть профессора, внутренности скрутило от желания… жажды… нужды… Оно накрыло волной, вынудив остатки разума барахтаться и сражаться за выживание. С трудом дыша, хватаясь за живот, прислонилась к прохладной бетонной колонне; мысли метались туда-сюда, от любования фигурой Воланда в тёмном изящном костюме к воспоминаниям о первой встрече, когда жалела, что не могла из гордости сесть в лимузин вместо Геллы и отправиться прочь по ночной Москве.       Мастер совершенно преобразился, полюбив Маргариту. Писатель казался деятельным и счастливым, пока не замаячила перспектива поездки в Париж и, как следствие, риск опрокинуть женщину на финансовое и социальное дно. Любить столь сильно, чтобы перечеркнуть собственное будущее, — я много читала о страсти и самоотверженности, наблюдала за знакомыми парами, Андреем и Таней, которые ради отношений часто поступались эгоистичными интересами, обращалась к образу родителей, к маме, терпеливо ожидающей отца из командировок, и пыталась представить чувство на вкус, узнать, когда и как оно завладевало человеком. Перевернула бы любовь мою жизнь с ног на голову или, наоборот, отрегулировала бы изъяны и помогла с решениями? Воланд вытеснил из фокуса других мужчин, заворожил, приковал обаянием и остроумием; минувшим вечером я почти сдалась и согласилась на близость, почти перестала сопротивляться, — и не жалела, совсем нет, ведь иначе не постичь глубину связи и прелесть принадлежности. Голод по таинственной незнакомой любви проникал вовнутрь по самые клетки. Сразу захотелось услышать хрипловатый насыщенный голос либо его предвестника, того, с наигранным акцентом, сократить расстояние и прикоснуться, пока дьявол не бросил здесь одну. Мы не располагали временем, меньше чем через год Воланд обещал мир покинуть. Это означало освобождение, но также и регресс. Потери я переносила тяжело. Тяжелее — смирение перед неизбежностью и неоспоримыми фактами, созвучными твёрдым стукам трости, что любое проявление привязанности лишь забава для хитрого коварного доктора Теодора, орудие победы, ловушка, и ещё, вероятно, доказательство для Бога, каких нелепых существ Он создал. Однако на мнение Господа сердце откликалось полнейшим безразличием. Святые и ангелы имели основания бесконечно осуждать за приязнь к властителю Тьмы, за любопытство и тягу к общению, но конкретно по этому вопросу не дождались бы покаяния и за десять тысяч лет; в какой-то степени я лелеяла свою человечность, новообретённое женское начало, греховную сторону бессмертной души, которая воспринимала всё с живостью и азартом, а не через призму сухого буквализма и эмоциональной, а может, и физической фригидности.       Воланд продолжал бродить по ресторану, увлечённый поисками, и не замечал бурю по соседству. Я надеялась, необъяснимая сокровенная жажда любви не покинет рамки, не облачится в слова, если вырвется наружу. Эта слабость, эта нетронутая, незапятнанная насмешками и укором вещь принадлежала лишь мне и никому больше.       Когда обернулась и увидела неподалёку Азазелло, который не просто пялился, но и вполне понимал терзания, чуть не умерла от шока; страх ударил с силой электрического тока, выветрив нагромождение идей. Какого чёрта клыкастый забыл в «Ассоли»? Нет, он не рыскал на пару с мессиром по начищенному до блеска залу, не вытряхивал дурь из посетителей. С минуту мы друг на друга взирали, изучая, анализируя; признаться, демону удалось застать врасплох, а если учитывать их с профессором общность, ментальную однородность, на удачу рассчитывать не стоило. Азазелло не зря ведь называли правой рукой Воланда? Рыжий ловил детали, которых мог пропустить хозяин, пока занимался основными делами. Худшее уже случилось, стрелка часов ускорила движение к отметке «Ад», испуг и возмущение из-за присутствия Азазелло уступили место фатализму. Порой проще плыть по течению прямиком в руки судьбы, нежели трепыхаться в ловчей яме и утопать в агонии.       А между прочим, волна схлынула, и острое желание уже не мучило, тогда как люди за столиками с упоением поглощали блюда, пытались насытиться поцелуями, пили из бутылок, отнимали понравившиеся аксессуары и не испытывали ни капли стыда. Голод изматывал. Гостям ресторана грозило массовое отравление и духовное истощение. Противник планомерно накапливал мощь. Готовился к бою. Развращённые желания жертв, низменные побуждения — удовольствие от редких в стране деликатесов и ношения заграничных побрякушек, соития и тактильного контакта — кормили сущность.       Я не знала, как остановить процесс. Однако если начала соображать трезво, не томилась иррациональными опасными желаниями, лазейка была — способ перекрыть выкачку энергии. Но почему Голод утратил на меня влияние? Что заглушило поток? Взгляд вновь пал на слугу Воланда. Судя по просветлению на хитром разбойничьем лице, с ответом он тоже определился. «Это же азбука. Как дважды два», — пробормотала под нос и устремилась на сцену, где певицы, жалуясь на жару, успели стянуть платья и задорно обливались шампанским.       — Граждане! Граждане, сюда едет НКВД! — выпалила в микрофон. — Но сперва вас увидит товарищ Майгель, ну, или барон Майгель, тут уж кому как удобнее. Он ведь на каждого напишет бумажку. Кто на ком сидел, кто сколько выпил, — ой, это шотландский эль, не советское пиво, я угадала? Нам всем конец, товарищи! Если успеем дать дёру, может, сумеем выпутаться.       При слове «НКВД» клиенты оцепенели, а после упоминания наркома некоторые аж поперхнулись: из-за щёк полезла еда, девицы в растерянности обняли себя, пряча наготу, а особо развязная хулиганка с криком отпрянула от чиновника и случайно ударилась макушкой о столешницу, затем размахнулась и влепила ему в нос. Страх в мгновение ока прогнал голод. Положение в обществе, репутация, высокие звания, благополучие составляли фундамент, были неотъемлемой частью жизни. Барон многих упрятал в тюрьму, не удивительно, что к его имени относились с отвращением и трепетом; грех водился за каждым, а Майгель в уничтожении неугодных использовал крохотные ошибки. Откровенную распущенность крохотной не назвать — кремлёвские опростоволосились перед европейскими дипломатами, уронили престиж, и завтра, если сплетни поползут в газеты, товарищи окажутся на Лубянке.       Воланд кивнул, одобряя инициативу. Градус накала снизился, перемена ощущалась в воздухе, как могла бы температура, с отчётливой разницей. Вряд ли дальнейшее зависело от меня, и потому, взволнованная, осталась на подмостке наблюдать за спутником. Долго, впрочем, исхода не ожидала. Профессор замер возле долговязого сухого старика. Тот, несмотря на шумиху, наслаждался своим коктейлем. В ресторане резко стемнело, люди замедлили движения, да и поблёкли, стали похожими на призраков. По воле дьявола нас выбросило за грань реальности. Зрелище не предназначалось для глаз смертных.       — А вот и ты, — бесстрастно произнёс Воланд. Я думала, демон ринется в атаку либо попробует сбежать, однако беловолосый старик в полосатом пиджаке изрёк мерзким холодным голосом.       — Разве она не прекрасна?       Зло замораживало само время. И когда консультант обратил взгляд в мою сторону, Вселенная застыла в ужасе.       — Лучшая за сотни лет, — вещало чудовище. — Бог любит прибирать лучших.       — Засада, — прошептала я, отчаянно стискивая микрофон.       Назревший конфликт грозил превратиться в катастрофу. Голод и правда насытился, если обратил силу против врага, шёл ва-банк. Черты профессорского лица заострились, в провалах под веками мерцали далёкие огни, разрез рта исказила судорога, край губы сполз. Старик не унимался, разглагольствовал о редких живых душах, витиеватые чужие языки сплетал с русскими фразами, так что из сказанного понимала не всё, кроме, пожалуй, главного — меня собирались убить, съесть или утащить в преисподнюю. С нападением Воланд не торопился: теплилась надежда, что он боролся с жаждой, пытался обуздать охотничьи инстинкты, но в определённый момент всё же уступил природе зверя. Сделал шаг, другой, третий, и я, сглотнув ком в горле, поневоле отступила, чем совершила непоправимое.       Микрофон шумно покатился по полу.       Суровость, ярость в глазах растворились под натиском алчности, неистовства, безумия, одержимости. Почему раньше не подмечала, какой Воланд высокий? Или же это я была маленькой в сравнении с ним и рядом с ним? Азазелло выскочил навстречу хозяину, однако напоролся на немое предупреждение и покорно удалился в тень. Ничего не мешало дьяволу захватить добычу, ни единого повода отказаться от цели. Я утратила способность дышать, едва на затылок легла тяжёлая ладонь. Пальцы ловко извлекли заколку и расплели волосы. Пряди рассыпались по плечам. Воланд очертил линию челюсти и огладил силуэт моей головы, прежде чем намотал на кулак локоны, и хотя не причинил боли, тело пробила нервная дрожь. Лишь он мог вернуть над ситуацией контроль, — страх вряд ли сработал бы во второй раз и явно не с доктором Теодором. Наверное, подобное случилось бы рано или поздно. Через год, скорее всего. Голод просто столкнул нас, довёл игру до логического финала. К его собственному сожалению, я имела обыкновение упрямиться. Вдобавок по окончании пьесы третий участник нам не требовался. Если дьявол возьмёт верх, то не благодаря помощи постороннего.       Мученики на иконах не защищались от бесов мечом. Исцеление происходило иначе.       От человеческой кожа Воланда не отличалась. Горячая, шероховатая, нежная. Мне позволили обвести линию носогубной складки, приласкать скулу, и пока хищник завороженно размышлял о своём, тихо вымолвила: «Не верю, не верю, что прихотям отдадите волю. Мы живые, но не животные. Пусть гордыня сохранит самое ценное — наш разум».       В глазу зажёгся знакомый изумруд, и на мгновение почудилось, будто приоткрытый в оскале рот вопьётся, втянет в жерло чёрной дыры. Спину по слепому наитию изогнуло, меня вжимало в твёрдое туловище, а затем сверху донеслось: «Вы ishah shemesh, вы знаете?» — после чего мужчина резко отпустил и повернулся к изумлённому противнику. Голод поднялся из-за столика, но в подробностях увидеть паразита не удалось: в «Ассоли» почернело, как в ночи. Воланд был зол, ибо не существовало силы, которая бы совладала с его гордыней, а то, что бросало вызов, следовало сокрушить, искоренить, выжечь из книги бытия.       Приближение Азазелло обнаружила поздно. Лукавый приспешник взлетел на сцену, почти сразу как её покинул мессир. «Оставаться нельзя, Дарья Алексеевна. Повеселились и хватит. Пора домой ехать», — сообщил с неприятной улыбкой. Вопросы задать не успела, да что там, даже шевельнуться не вышло: сознание отключилось, и с померкшим миром полностью разъединило.       Ishah shemesh. На каком языке говорил Воланд?       Я просыпалась с ощущением, будто упустила крайне важную информацию. За окном брезжил рассвет. В коммунальной квартире царила уютная безопасная тишина. Кровать, шкаф, шторы, лёгкая хлопковая рубашка вместо элегантного дорогого платья, букет белых роз на тумбочке… Цветы контрастировали на фоне всего обыденного, предметов, которые окружали в повседневности. Семь крупных благоухающих бутонов украшали комнату. В знак напоминания о вчерашнем на стебле висела золотая цепочка с каплей-бриллиантом.       Значит, ещё один конкурент за артефакт был повержен.       Мне же предстояло вернуться к прежнему распорядку: съездить в театр, порепетировать, пообщаться с ребятами. И определиться с днями, когда навестить маму. Раньше посещала Рузу на Иванов день, аккурат к седьмому июля уже гостила у семьи её второго мужа, — но в те времена никто расписание электричек не портил, не заставлял с чемоданом таскаться от вокзала к вокзалу. Гадать не хотелось, припасены ли у Воланда планы на праздник, как не хотелось расстраиваться из-за его беспредельных возможностей. Голод в жесточайшей форме показал, сколь велика и непостижима власть ада.       Из каких-то неизъяснимых побуждений меня не подвергали пыткам. Не трогали.       Взгляд прикипел к розам. Белые по традиции намекали на романтические отношения, символизировали чистоту намерений, благородство и искренность: с чего бы Мефистофелю их дарить? Паразит разоблачил внутреннюю нужду во взаимной любви, извлёк ключик из закромов сердца, разворошил гнездо — желание чувствовать, рисковать, быть готовой вместе с партнёром оставить настоящее в прошлом. Я бы обрела целостность и морально обогатилась, а не изнывала от скуки, пока другие наслаждались счастьем. «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» — строки, выведенные рукой гения, били хлёстко, с жаром. Почему-то написанное возрождало картину первой встречи с немецким консультантом, забавный разговор под дождём — и разочарование из-за появления Геллы, приглашения её в машину. Уколола ли тогда ревность, уже не ответить. Актриса требовалась в качестве служанки, не любовницы, — раздражение довольно скоро испарилось, а проблема никуда не делась. Знал ли Воланд о переживаниях? Продолжал ли коварно играть, снабжая нашу неестественную связь острым привкусом?       Наркомы замяли скандал в ресторане. В газеты история не просочилась.       Летом в Москве жилось трудно. Пыль из-за активного строительства, духота, яркое солнце, отсутствие дождей вкупе с усталостью и тоской по Мастеру ввергали в депрессивное состояние. Работа удерживала на плаву, проекты вдохновляли, и всё же чего-то жутко недоставало. Чего-то особенного. Глупые байки Светы я воспринимала вполуха, с Андреем и Таней посещала творческие вечера, бегала от сплетен коллег и терпела обязательные приёмы у покровителей Варьете. Однако прозаичные будни не перебивали ужасающий опыт, не обращали его в подобие сна. С каждым днём идея поехать в Рузу казалась всё более привлекательной.       Из примечательного — друзья нашептали по секрету, что давно уже нравилась Константину. Мол, бедолага извёлся, боялся испортить впечатление, надеялся как-нибудь пригласить на чашечку чая. Нормальная девушка, которой в двадцать пять надлежало запрыгнуть в последний вагон, обрадовалась бы симпатичному поклоннику. Нормальной я себя не считала, а потому устроила свидание в библиотеке и не с автором пьесы о Бухаре, а с книгами сказок и мифов. Древние верования советских граждан развлекали. Иисуса не успели отнести на полку к Ахура Мазде, Ра, Зевсу. Христианство, в отличие от язычества, с атеизмом боролось, и сатана не пользовался такой популярностью у учёных, как шумерский Ангро-Майнью.       Дух зла и разрушения, повелитель тьмы из старых преданий сражался с творцом, потому что возжелал свет в пустоте, где обитал. Однако Воланд упоминал о солнце: бога Уту нарекали хранителем справедливости, он раскрывал злодеяния, путешествовал в подземный мир, а также предвидел будущее. Любопытно: Уту изображали с лучами за спиной и атрибутом, которую археологи признали пилой, хотя она смахивала на посох. Змея, бога утренней звезды индейцы считали создателем человека. «Одно время я занимал место ветхозаветного бога. Требовал в качестве подношения золото и кровь покорённых», — в памяти воскресал насмешливый голос. Большое внимание привлёк Тескатлипока, владыка ночи, разыскивающий преступников. Он был одноног и появлялся с магической палкой в руках. Судил преступников, мстил злодеям, обладал всезнанием. Скарабей у египтян знаменовал возрождение в посмертии, вечную жизнь, но также и власть. Амону служили фараоны и черпали от него силу.       Легион масок. Актёрство. Подражание Господу. Эксперименты над обществом.       Чем бы артефакт ни являлся, с его помощью Воланд вознёсся бы на вершину. Но дела преисподней мало пересекались с реальностью. В первый же день июля мы со Светланой поссорились. Следовало отдать должное Майгелю, нарком не бросил тему культа и продолжал следить за единственным посредником, кто, по его мнению, мог к лидеру масонской ложи привести. В беснованиях гостей ресторана барон наверняка обвинял доктора Теодора: кто-нибудь да рассказал про гипнотизёра, пока оправдывался за свинство и кражи. Демонов в НКВД не жаловали, а вот шпионов и мошенников ждали с распростёртыми объятиями. Майгель совершенно заморочил голову соседке, и Светлана уже не восхищалась лимузином и соболиным пончо, а напротив, с осторожностью спрашивала, запугивал ли меня немец, раскидывался ли лживыми обещаниями, звал ли в Германию…       — А что думать прикажешь? Ты два года скромницей ходила, а теперь? — кричала она, краснея лицом. Наверняка воображала, будто всё это время бок о бок провела с преступником.       — А теперь про Варьете сливаю секреты наёмникам Гитлера, — кивнула блондинке. — Браво! Директору точно понравится: надо же, им интересуется фюрер. Лиходеева, очевидно, враги спаивали специально, чтобы уронить культурный пласт СССР.       — Не пытайся выставить меня дурой, — ощетинилась подруга. — Ты изменилась. Не знаю почему, но я чувствую, творится что-то очень плохое. Иначе зачем человеку из НКВД собирать о тебе сведения?       — Он копает не там.       — Эти люди профессионалы. Много шума вокруг Варьете, и не говори, что я преувеличиваю. Голые женщины, мистические исчезновения людей и проклятые червонцы… Повеселились знатно, не спорю, а сейчас, когда грозит арест и статья за измену Родине, смеяться уже не тянет!       Вот они — последствия. Для общества превращалась в изгоя, для мира и вовсе умирала как личность; Светлане мне нечего было ответить, а невинное притворство, будто просто развлекала туриста, влекло бесконечную ложь и осквернение, отчего в первую очередь потеряла бы к себе уважение. Бросать правду в лицо на поверку тоже вышло решением неудачным, — Мастер не реагировал на предупреждения, а он куда шире смотрел на мир, чем девушка, которая предпочитала понятную безопасную жизнь приключениям.       — Не вмешивайся, пожалуйста, — лаконично сообщила тогда соседке. — В одном могу поклясться: происходящее не имеет отношения к государству. Ни к нашему, ни к Германии.       — Все дают клятвы, — она поморщилась. — Слова ничего не значат.       Бегство в Рузу состоялось накануне седьмого числа.       Если впереди предстояло схлестнуться с Майгелем, а в этом я была полностью убеждена, хотелось найти прочную опору — и вовсе не ту, что предложил Воланд. Розы в комнате не увядали вопреки законам биологии и физики. Признаться, много раз надумывала их выкинуть, но боялась, что профессор плохо отреагирует на эмоциональную вспышку. От аромата цветов задыхалась сильнее, чем от полуденного жара. Света не заводила перед сном бесед, и одиночество начало медленно отравлять рассудок вместе с воспоминаниями о случившемся в «Ассоли» и чувствами к хищнику, охотившемуся на маленькую любопытную мышь. Я на удивление быстро уладила в Варьете дела и оглянуться не успела, как оказалась в электричке. Москва размыкала объятия: через каждые десять километров ошейник слабел. А с ним и иллюзии о счастливом финале.       Война. Апокалипсис. Ад.       Руки сами полезли к сборнику мифов об ацтекских богах, и под успокаивающий стук колёс попробовала сосредоточиться на историческом аспекте легенд. Конкистадор Андрес де ла Тапия утверждал, что дикари соорудили башню из ста тридцати шести тысяч черепов в честь бога Кецалькоатля. Сто тридцать шесть тысяч женщин и детей пали жертвами ритуала. Сто тридцать шесть тысяч погибших для пятнадцатого века — невероятно огромное количество душ. Согласно справочнику, Кецалькоатлем называли облачного змея, а для народа майя этот бог служил воплощением утренней звезды Венеры. «Люцифер», — в голове зазвенел внутренний голос, а потом снова и снова принялся повторять: «Люцифер. Люцифер. Люцифер…». Напряжение нарастало, изображение черепов на странице возвратило опасения по поводу трагедии четырёхлетней давности, когда энкавэдэшники отнимали у людей продовольствие и целые семьи обрекали на смерть от голода. «Погибло пять миллионов», — слова Воланда глубоко врезались в сознание. — «Грехи имеют свою цену».       Обратно в рюкзак книгу я убирала с отчётливым ощущением, что к геноциду прибытие дьявола имело самое прямое отношение.       А иначе масоны не ожидали бы его на протяжении двух лет.