Вспоминая Бога

      С тридцать пятого года деревни начали жить лучше: с барского плеча правительство одарило разрешением на клочок земли возле дома, на содержание десяти овец, коровы с двумя телятами и свинью. Белорусский дед не застал коллективизацию, не узнал, куда подевался гектар, огромное хозяйство, лошади и стадо. Детские воспоминания хранили картину бревенчатого дома и участка с разными постройками — в одном складировали сено на зиму, в других держали скотину, кур, гусей, ещё баня стояла, под берёзами оборудовали зону отдыха, и там играли дети, бабка с матерью чаёвничали, соседи по вечерам собирались. Во многом переезд в Москву состоялся благодаря усилиям отца, заслуженного врача, — обратно я не возвращалась, поскольку пребывание у родственников означало дополнительный голодный рот, а почти всё, что им удавалось вырастить, уходило в жадные руки государства. Мать после повторного замужества обосновалась в Рузе: туда-то и моталась в жаркую июльскую неделю, просто чтобы посмотреть на родного человека. Газеты не писали о бедственном положении бывших крестьян, ныне — колхозников, радиостанции обслуживали интересы хозяев, поэтому путешествие за город сопровождали открытия и разочарования. В деревню я обычно везла редкости из торгсина, ситец, кофе, сахар, сладости, — хотелось близких порадовать и облегчить жизнь. Право на свой огород чудился язвительной насмешкой чудовищ, которые после революции до власти дорвались, но не поняли, что есть такое народ и как управлять многомиллионным населением. Мама строго-настрого запретила рассуждать о политике, поскольку критикующих из колхоза удаляли на выселки и обрубали связь с цивилизацией, а по сути, обрекали целые семьи на голодную смерть, — со слезами на глазах она, стиснув зубы, играла роль атеиста-коммуниста, преподавала в сельской школе и трудилась в колхозе, как все, а после указа сверху — ещё возилась с бурёнкой и птицами, чтобы семья имела чуть больше припасов, чем в предыдущие времена, когда личное хозяйство считали преступлением. Бенгальская продала душу, лишь бы не пахать от зари до зари ради прокорма, а я бежала от столичного блеска, фальши и повсеместной лжи в надежде, что земля, природа и материнские объятия вытеснят негатив. Отшельники, кто стремился к дикому полупещерному существованию вдали от общества, понимали корень проблемы. Опять люди ждали перемен, и опять поменялся антураж, а классовое расслоение, пропаганда высоких идеалов и взаимное презрение богатых и бедных не исчезли, собственно, как и религиозный фанатизм — тысячу лет назад христиане истребляли волхвов, в двадцатом веке атеисты взялись за христиан, — ярость, ненависть, жажда насилия остались прежними, и выкрик: «Голову ему оторвать!» из уст образованной московской комсомолки звучал громче лозунгов. Наверное, Господь мог бы прекратить бессмыслицу, наслать Потоп, но решил понаблюдать вместе с дьяволом, чем всё кончится, — как мы съедим друг друга в вечных распрях и войнах.       Я думала о войне, но слабо представляла её. Седовласая старуха предрекала Апокалипсис. Само появление Воланда расценивалось как обещание катастрофы — а уплывать на ковчеге некуда. Майгель зря полагал, будто предатели сумеют устроиться в Германии или где-либо после помощи врагам. У немцев на политической арене трясло сильнее, чем в СССР, и в Англии происходило что-то очень плохое — об этом свидетельствовало свержение короля и кризис. Удивительно, как нищета, мракобесие в головах, кровавая борьба убеждений сочетались с техническим прогрессом. Науке не мешали развиваться, мечтатели воплощали проекты, — восхищение метро, трамваями и дирижаблями, самолётами, высотными домами исходило из попыток доказать себе свою же разумность, победить ущербную обезьяну Дарвина или грешника, которому Бог повелел страдать ради спасения в раю. Я страдала на ухабистой дороге, пока добиралась до пункта назначения, желая, чтобы её поскорее заасфальтировали. Прогресс коснулся машин, тракторов, но не путей сообщения.       Усталость от жары и сварливое настроение упорхнули, едва выглянули засеянные до горизонта поля. Водитель автобуса нажал на тормоз: больше ста бычьих голов медленно шли на пастбище, заражая запахом навоза всё вокруг. Тогда-то впервые с момента отъезда удалость проникнуться ощущением, что Москва с её кошмарами осталась позади. Казалось, ни интриган Майгель, ни Воланд не заберутся в такую даль, и я успею насладиться заурядной естественной жизнью, прежде чем произойдёт нечто из ряда вон. Дом отчима заметно преобразился. Народ потихоньку вставал на ноги, об этом свидетельствовал новый забор, цветущий палисадник у калитки и свежая пропильная резьба над окнами и дверью. К наличникам я питала особую любовь, а при скверном отношении власти к верованиям в фигурах берегини, знаках воды, плодородия и солнечного круга на простых деревянных зданиях невольно усматривала вызов безумным законам. Дмитрий Иванович не тратил зря время, сколотил помещения для кур и коровы, новенький сарай обустроил за домом. Крепкий поджарый мужчина с обветреной кожей отличался от изнеженных столичных интеллигентов и характером матери очень нравился: в трудные годы с ним не пропала, не тащила на себе волоком и не мучилась, как другие бабы, от алкоголизма. Некоторые спивались или вешались, или гоняли младших, били родных; я боялась за мать, когда вели чистки и люди срывали злость друг на друге, но Дмитрий Иванович оправдал репутацию главы семьи, ни разу не поднял руку и от проблем не отворачивался. С его дочерью Анной знакомство состоялось на свадьбе, общались мы в летние месяцы. Могли, конечно, переписываться, однако я не стремилась дружить со школьницей, которая смущалась из-за сестры-актрисы. А порой чувствовалось, Нюта незаконно заняла место кровного родича, — я её не выбирала, просто так получилось, что ребёнок Дмитрия Ивановича от первого брака дорисовал картину счастливой супружеской пары. Кто бы знал, каким огнём воспылает сестринская связь и что будущее тесно сплетётся с судьбой этой черноволосой кареглазой девочки, совершенно не похожей на меня внешне и внутренне, — увы, подобные вещи охранялись Богом, а иначе сбежала бы из Рузы тотчас, не рисковала бы сердцем. Хватило Мастера: боль потери пересиливала сладость приобретения. Вот и Светлану отняли, разрушили доверие. Безысходность положения венчали прихоти Воланда, желание заключить в недрах Тьмы глупую человеческую душу. А пока дьявольские манипуляции не увлекли в ад, тыкалась носом в мамино плечо, как и десять, и пятнадцать, и двадцать лет назад, ища успокоение и защиту.       Она не одобряла актёрское ремесло, но и не препятствовала выбору. На каком-то этапе по взаимному согласию мы предпочли не вмешиваться и не судить за неудачи: я ударилась в карьеру, мама — в замужество и деревенский быт. В городе ей было тошно, непривычно, впрочем, туда и не приглашал никто, не звал с пропиской. О Москве эта женщина всё поняла по глазам, рассказывать не понадобилось. Нюта слушала с придыханием о приключениях в Варьете, о смешных сценках и каверзах с соседями: загадочная столица разжигала детское воображение. Мама же молча, с налётом неодобрения наблюдала, как изображаю радость, чтобы не нервировать обитателей дома. Я беззаботно улыбалась, когда угощала шоколадом Нюту, демонстрировала ситцевую ткань для нарядов, делилась подробностями будней в театре и продолжала улыбаться при неловких вопросах о поклонниках и потенциальном партнёре. Маска успешной обеспеченной леди треснула после ужина. Девочку отослали спать, а Дмитрий Иванович благоразумно не встревал в личный разговор, так что мы воспользовались редким шансом поведать о боли и невзгодах, уединившись на скамейке под яблоней.       — Ты похожа на затравленную лису.       — Я похожа на того, кто теряет друзей, — пояснила в ответ и, чтобы занять руки, сорвала цветок клевера. — Как раньше уже не будет.       С минуту мы сидели в безмолвии. Две женщины, усталые от бесконечной борьбы.       — Три зимы назад я подготовила предсмертное письмо, — внезапно призналась мать и, словив поражённый взгляд, в быстром темпе добавила: — Но не отправила. Надеялась, выкарабкаемся. Не хлебом единым сыт человек… Во что веришь, в том и ищи силу, вот главное. Я черпала её в семье. А времена меняются.       На языке вертелись предупреждения о будущем, о разгуливающей нечисти и масштабе преступления против невинных.       — Что если опять война? — спросила приглушённо.       — Не удивительно.       — Нет?       — Ты родилась за несколько лет до начала революции, — сказала она с печалью в голосе, щурясь из-за позднего закатного солнца. — Никто и помыслить не мог, что империя прекратит существование. Но обидно не за страну. Больше за себя… как оболгали прошлое! Даже не задумываемся, что позорим предков.       — На лжи построена история. Ложью погубили моего друга. Для всех он шпион, враг советского народа, анархист. И про меня те же самые страшилки состряпают, — выдохнула в довершение, желая, чтобы достаточно оказалось намёка на арест и не пришлось пускаться в длительные разъяснения.       — Господи…       — Не уверена, что вернусь через год, — я медленно выговаривала каждое слово. — Не пытайся добиться справедливости, ладно? На тебе Нюта, ей гораздо больше нужны рядом близкие.       — А если уехать? Из Москвы?       — Да везде то же самое.       Прикосновение мягкой ладони разожгло внутреннее противоречие.       — Как же мы докатились до этого? — спросила в пустоту, на деле же представляя бесстрастного Майгеля и судей на парткомовском собрании. — Проповедовать отсутствие души после тысячи лет царствования православия. Как они в глаза родным смотрят? Неужели правда думают, что их маленькие дети лишены всякой души?       — В том и ключ расчеловечивания, — мама взялась баюкать тонкую кисть, поглаживать от локтя до пальцев. — Война, да? Боюсь, при таком раскладе новый конфликт будет пострашнее прочих.       Я не располагала возможностью сообщить о Воланде, не вызвав подозрения, и потому ограничилась повторением фразы: «Не хлебом единым…» Люди сталкивались со многими трудностями, потерями, голодом, неопределённостью, но не сдавались, даже обретали мудрость. Мама выглядела энергичной и свежей, куда красивее, нежели когда жила с отцом.       — Как ты поняла, что любишь Дмитрия?       — Ой. Неужто? — раздался преувеличенно радостный восклик.       — Просто ответь.       — С ним всё иначе. Я чувствую себя оберегаемой, всегда в центре внимания, — а потом вдруг она глупо и задорно захихикала. — В тяжёлую годину с печи не слезали. Нет еды, ну и к чёрту, думаем! Лишь бы ребёнок наши игрища не заметил…       — Ясно, без подробностей.       — А твой отец совсем из другого теста. Алексей ведь меня украл, знаешь? — запальчиво продолжала. — В ночи на лошади привёз в часовенку, а там уже священник наш, отец Феодор, ожидает. Вот смеху-то! Замуж хотелось очень. Для порядка упрямилась, не давала согласия. А Лёшка трижды сватался. На четвёртый раз похитил. Дурак!       Я обомлела от исповеди. До сей поры считала, всё там происходило чинно и благородно, без выкрутасов. Предки не хвастались приключениями, чтобы молодых не вдохновлять на подвиги, да и не смахивали на авантюристов, наоборот, являли образец традиционной семьи.       — Но отца ты не любила, как Дмитрия Ивановича, — произнесла с осторожностью, вспомнив, как часто мама бывала суровой и грустной. — Прости, если…       — Я рано разочаровалась. Алексей посвятил жизнь медицине, и твоё рождение нас не сблизило. А союз — это всегда двое, — сообщила она, деликатно улыбаясь с опасением задеть чувства, обидеть. — И вот ещё… Если мужчина действительно влюблён, он найдёт способ заполучить сердце девушки. Всё сделает. Абсолютно всё.       Счастье обретают по-разному, подчас женщинам виделся привлекательным статус трофея, когда партнёр добивался расположения потом и кровью или хитрыми интригами, однако в моём случае подобные вещи не кончились бы радужно. Я боялась думать о манипуляциях Воланда и ловушках, которые дьявол готовил для охоты, и томилась из-за минувшего — как заставил вздрагивать, стонать, биться в страстном экстазе. Ночевать потянуло в новенький просторный сарай на стог сена, где царил терпкий сладковатый аромат скошенной пожелтевшей травы. Удовольствие доставляла перекличка саранчи за стенкой, насекомые исполняли долгие музыкальные партии. Я поскорее переоделась в сорочку, плюхнулась на простынь поверх хрустящей соломы и по-кошачьи растянулась, планируя до самого рассвета смаковать чистый воздух, уединение и тишину.       — Почему не пойдёшь в комнату? — прозвучало у входа. — Обещаю не храпеть!       — Спать на природе романтично, — хрипло возразила Нюте. В потёмках с любопытством уставилась на низкорослую девочку с длинными чёрными косами. Преодолев смущение, она указала на грудь.       — Это бриллиант?       — Любишь украшения? — я дотронулась до цепочки, подаренной Воландом.       — Когда-нибудь тоже накуплю бриллиантов. Целую шкатулку!       — Счастье не в камнях и не в золоте, — и тут же со смешком себя одёрнула. — Сказал тот, у кого золото, ага.       — Каково быть актрисой? — ободрённая благосклонным тоном, Нюта уже без стеснения устроилась на сене рядышком.       — Ну… Провожу расследование.       — Как детектив?       — Скорее, психолог. Сперва нужно проникнуть персонажу в голову. Представить путь от начала, из детства до сегодняшнего момента.       — А что насчёт злодеев?       — Злодеев порождают другие злодеи. Неудачные обстоятельства. Собственное слабоволие. Жажда обогащения, зависть, осознание ущербности. Причин много. А у Гоголя зло самобытно. Читала его повести?       — Я люблю «Вечера на хуторе…»       — А мне всегда нравилась «Страшная месть».       Беседовали до глубокой ночи, пока веки от усталости не сомкнулись и, довольные, мы не уснули в обнимку. Разбудили бойкие удары веником и истошные крики петуха. «До полудня валяться собралась? Чай не барыня», — звучал весёлый мамин голос над ухом. Ребёнка она отправила в дом, а меня пригласила на утреннюю дойку, в качестве приза пообещав стакан парного молока. Снаружи лежала роса. Прохлада мигом пробралась под сорочку, освежая тёплое разомлевшее тело.       — На праздник пойдёшь?       — Вряд ли. Не до веселья сейчас, — призналась приглушённым голосом.       — Как в сарае спалось? — стараясь не касаться плохой темы, мать свернула диалог в другое русло, а повстречав широкую улыбку, удивилась: — Чего смеёшься?       — А! — отмахнулась. — Поняла теперь, почему в крестьянских семьях по двенадцать детей рожали. Глупая шутка.       И обе прыснули, ощущая необыкновенный подъём сил. Идея возлечь с мужчиной на сене рождалась из глубинного ядра, первобытной части, сокрытой под фасадом искусственных нагромождений — воспитания и правил. С недавнего времени эти вещи совершенно не беспокоили. Будь моя воля, соорудила бы сарай лишь затем, чтобы предаваться любви в летние месяцы.       — В Москве такой атмосферы нет? — проницательно заметила мама.       — Нет. Москва сегодня как Петербург Гоголя. С той разницей, что в царском Петербурге лиц не было видно за дамскими шляпками и модной одеждой, а в нашей столице люди стремятся к одинаковости и однотонности.       — А нечисть? Гуляет по городу?       Невинный интерес застал врасплох. Я замерла с вёдрами в руках.       — Почему спрашиваешь?       — Мы же Гоголя обсуждаем, — мать пожала плечами. — А у него черти, колдуны там всякие…       — Гуляет.       Воланд не объявлялся, скорее всего, продолжал искать артефакт. Никто не подозревал о бурных событиях, разворачивающихся почти перед глазами, и об угрозах; между демонами развязалась борьба, целый ведьмовской ковен прекратил существование, из людей высасывали энергию, но горожане особых перемен не наблюдали, за исключением распространения шизофрении. Я не могла пожаловаться на дьявола, что по вине любопытства попала в сети и, наверное, пропаду, не имела права вмешивать невинных, рискуя их благополучием. Из-за червонцев у врача сразу после прощания с Фокичем начались припадки, галлюцинации, чёрная магия заражала предметы и липла к любому, кто по неосторожности пересекался с носителем. Тёмная сила присутствовала в самом романе. Мама, Нюта, Дмитрий Иванович не заслуживали правды, которая норовила уничтожить жизнь каждого, кто бы о ней услышал. И глядя на слегка озабоченную улыбку, светлое лицо в обрамлении вьющихся волос под цветастой косынкой, утвердилась в намерении погибнуть вместе с тайной, до последнего вздоха хранить в сердце, даже если груза оно не выдержит.       В разгар дня, после того как помогла убрать во дворе, отправилась в лес, куда по обыкновению норовила уйти, едва выпадал случай отдохнуть на природе. Торчавшие из-под земли корни, пышные ели, шишки, паутина на ветвях, игра света и тени в кронах деревьев завораживали. Ориентироваться, в каком двигаться направлении, учили в детстве, поэтому страх потеряться не навещал, как многих. Лес утешал, будто лекарь, принимал страждущих, отрезал от внешнего враждебного мира и окутывал запахом хвои и сырой травы. Варьете, соседи по коммуналке, наркомы, интриги Воланда стали казаться чем-то далёким и отвлечённым. Аня следовала по пятам, хотя за собой ребёнка не звала.       — Праздник пропустишь, — ещё на опушке попыталась спровадить девочку, но та упорствовала:       — Ну и ладно. Глупые артисты! Ничего нового не увижу.       — А здесь, значит, лучше?       — С тобой да.       — Под ноги смотри, — предостерегла Нюту, когда она споткнулась.       — Ты тоже!       — Я родилась в белорусских лесах. А они необъятные, и болота есть, как зыбучие пески. Никогда не угадаешь, земля под тобой или могила. Подмосковные леса дружелюбные, не одичали за полвека.       А через какое-то время обнаружили старую деревенскую церковь. Здание обветшало, подгнило под куполами, крыша в некоторых местах обвалилась, — её оккупировали птицы, настроили гнёзда. Об иконах, утвари и речи не было.       — Заросла, бедная, — озвучила общую мысль Аня. — Мальчишки иногда забираются поиграть. А по ночам, говорят, там бес шалит.       — Никуда от них не деться, — с досадой прокомментировала я.       — От мальчишек?       — От бесов.       — Их же не существует.       — Ты это главному бесу скажи, — весело усмехнулась, не утерпев. После коллективизации и гонений на православных в пятом измерении наверняка поселился мерзопакостный мелкий дух. С вредителем иметь дел не хотелось, поэтому, ухватив горячую ладошку, повела сводную сестру к озеру. Оно пряталось за массивными вётлами, красивое, со сверкающей лазурной гладью и мостиком.       — Надеюсь, без русалок, — пробормотала под нос.       — Русалок тоже нет! — возмущался ребёнок, похоже, посчитав меня идиоткой.       — Если тебе так спокойнее.       — В Москве все верят в русалок?       — Конечно. Ведь это обычные утопленницы, жертвы насилия, а в убийствах нет ничего паранормального.       — А как узнать, умирали на озере люди или нет?       — Вот вечером и выясню.       — Придёшь сюда вечером? — потрясённо воскликнула Нюта и до боли вцепилась в руку. — Темно же будет. Я с тобой!       — Нет. Отправишься спать. А я — купаться.       — Маме это не понравится.       — Мне двадцать пять. Если кто получит ремня, точно не я.       — Нечестно! Скорее бы повзрослеть.       Грудь наполнила ностальгия по заплыву в прогретом водоёме — развлечению в компании подружек юности, занятию из списка разнообразных невинных игр, которым предавалась задолго до переезда в Москву. В столице пытались сковать, закрепостить, навязать чужие идеалы, вынуждали постоянно притворяться, бороться за место под солнцем; искусство быть собой превратили в некую привилегию для удачливых и обеспеченных, остальные подстраивались под обстоятельства, а потом привыкли. И кроме прочего, снедала знакомая жажда, но чего именно, не могла постичь, разве что это мощное и особенное, как, например, любовь, из-за которой Андрей караулил Таню, а Маргарита бегала к писателю в подвал; загадочная, обещанная в книгах любовь, воспетая человечеством, в реалистичной прозе оборачивалась похотью и стремлением одержать верх. Душа, напротив, желала свободы и любви и отвергала предубеждения, опасности, правила.       — Аня огорчена. Вы поссорились? — спросила мама по возвращении с работы.       — Нет, с чего бы?       — Опять будешь в сарае спать? — она обвела взглядом помещение, где хранили солому.       — Здесь неплохо.       — Конечно. И улизнуть можно незаметно, — добавила с проницательной улыбкой. — Ночью к русалкам не ходят.       — Успела наябедничать.       — Предупредила. Порой дети мудрее нас, — мама подошла ближе, пока я возилась с простынёй и одеялом. — Итак, что на самом деле происходит?       — Тайны есть у всех, — ответила уклончиво.       — Алексей тоже не делился переживаниями. А потом стало слишком поздно. Ты не НКВД боишься. В чём же тогда причина? В мужчине?       Мама чуяла неладное, а солгать язык не поворачивался, да и отрицать влияние Воланда не имело ни малейшего смысла.       — Мы серьёзно обсуждаем это в сарае? — попробовала отшутиться.       — Сама выбрала сено вместо постели.       — Год. У меня на всё про всё год, и конец истории, — через минуту я процедила сквозь зубы, не определившись с какими-либо вариантами, кроме как обозначить суть в двух словах.       — Если будешь искать объяснения вещам, которые прекрасны сами по себе и существуют, просто потому что существуют, пропустишь самое интересное, — со вздохом сообщила мама и покачала головой. — Знаешь, я не жалею, что согласилась на авантюру с Лёшей. Он создавал трудности. Много слёз пролила, Бог свидетель, но в любви мы сотворили чудо — тебя. Да, любовь рождает чудеса, поскольку по природе своей это чудо. Есть она или нет, иногда помогает разобраться разлука. И отсутствие Алексея, и Дмитрия сводило с ума.       К сожалению, испытаниям подвергал не мужчина, а злой дух, который принимал любую форму, какую хотел, и толкал грешников на новые преступления. И пока увлечённость дьяволом соотносила с банальной похотью, могла надеяться, что нахожусь в безопасности. Между любовью и тем, чтобы разделять концепцию любви, заключалась колоссальная разница: Воланд признавал чувства Мастера и, вероятно, даже уважал, но едва ли нуждался в подобных эмоциональных порывах. В заполнении внутренней пустоты.       — Спасибо, — кивнула матери. — Я, кстати, подумываю бросить Варьете.       — Приятно слышать.       — Приятно, что не поддаюсь зависимости, как папа? — парировала с ухмылкой, припомнив одержимость медициной.       — Нет. Что нашла силы двигаться дальше.       На закате, когда землю начинали накрывать первые сумерки, а раскалённый диск опустился наполовину, тихо, крадучись, отправилась к лесному массиву. Мостик под ногами поскрипывал, доски кое-где шатались. Над кронами плакучих ив и высоких деревьев торчал остроугольный купол церквушки. Солнце наконец исчезло, потускнела и вода, утратив желтовато-красные отблески; чернота медленно наступала и размывала очертания, делая мир иллюзорным. Я с упоением наблюдала за борьбой света и тени, а затем расстегнула платье, стянула тонкую кружевную комбинацию и, полностью оголённая, нырнула в озеро. Было тепло, точно купалась в парном молоке. И свежо. Проблемы, неопределённость маячили на берегу, оставленные на будущее, а пока и тело, и разум захлёстывали пьянящие ощущения безмятежности, истомы, простоты и самодостаточности. Лежать на покачивающихся волнах, раскинув руки, и смотреть вверх в омут облаков, — как же я мечтала о сладком прекрасном уединении, естественности и наготе всех явлений. Уже тёмная, лоснящаяся гладь, подобно колыбели, убаюкивала. При долине — куст калины, В речке тихая вода… Ты скажи, скажи, калина — Как попала ты сюда? Как-то раз ко мне весною Парень бравый прискакал, Любовался долго мною, А потом с собой забрал Он хотел меня, калину, Посадить в своём саду — Не довёз, и в поле бросил, Думал, что я пропаду А я за землю ухватилась, Встала на ноги свои — И навеки поселилась, Где вода и соловьи! Ветер гнёт калины ветви, Да я теперь не пропаду! Надо мною солнце светит, Я по-прежнему живу!..       Песня из дальних закоулков души лилась непрерывным потоком, летала над озером и достигала печальных вётел, которые шелестели на ветру неторопливо и будто бы неохотно. И так, разогнувшись на спине и раскачиваясь, доплыла почти до середины, когда вдруг зацепилась взглядом за фигуру сестры.       — Нюта? — крикнула девочке. — Господи, почему ты не в постели? Подожди, оденусь.       Ребёнок топтался возле мостика, не решаясь на него ступить, и взволнованно оборачивался то вправо, то влево.       — Всё в порядке? — спросила она, едва успела влезть в платье.       — Конечно. Видишь, цела. Русалки не утащили.       — Не смешно! Идём домой, пожалуйста.       — Одна шла через лес? — я с удивлением изучала безлюдные окрестности. — Мама убьёт обеих.       — Быстрее, ну же!       — Аня? Вот сейчас серьёзно пугаешь меня. Что случилось?       — Там кто-то стоял, — проглотив истерику, оповестила девочка и пальцем указала на мост. — Следил за тобой. Растворился в воздухе, когда я до берега добралась. Исчез, словно призрак. Клянусь, я говорю правду!       — Не сомневаюсь. Призрак, значит? — с усмешкой поглядела в сторону церкви, где, судя по местным легендам, балагурила сущность, но веселье прекратилось сразу, стоило Нюте с придыханием сообщить:       — Мужчина. И у него трость.       Это напоминало удар кнутом. Будто пощёчина, отрезвляло. «Домой. Живо», — велела я и, приобняв сестру, потащила к посёлку. Её скручивал иррациональный архаический ужас перед злом, хищником, что пожирал смертных. Нюта дрожала, хотя о подлинных причинах бурной реакции не знала, и мне очень хотелось, чтобы встречу с сатаной сумела забыть, приняла силуэт за обычный детский кошмар и не зацикливалась. Феномен инфернального, демонического смахивал на болезнь, распространялся на всё, до чего дотрагивались его соучастники. Присутствие Воланда сулило неприятности. Я отвела Аню в комнату на второй этаж, помогла устроиться под одеялом и, поразмыслив, свернулась на кровати рядом. Мы долго молчали, друг за друга цеплялись и только спустя где-то час, не обнаружив во тьме противника, расслабились.       — Утром в Москву поеду, — озвучила твёрдо и решительно.       — Почему? Из-за призрака? — прошептала сестра, тыкаясь носом в плечо.       — Когда-нибудь обязательно о нём расскажу. А до тех пор постарайся не думать, что было на озере.       Себя, к сожалению, легко убедить не получалось. Букет белоснежных роз, подарки, поцелуи у камина, ментальное проникновение и ласка, от которой текла и тёрлась об колено, предложение взять шпагу, поглаживания шеи, щедрые комплименты на немецком — и вот снова внимание, какое партнёр мог оказывать женщине. Воланд играл жестоко, с пониманием, что нравился мне. Затравленная лиса? Нет, не из-за Майгеля рушилась жизнь, не из-за политики и угрозы ареста. Я очутилась в плотно закрытой раковине, под колпаком манипулятора и кукловода. Персефона пыталась сбежать из царства Аида, но потерпела неудачу. Однако подземное божество любило девушку и страдало, а дьявола терзал лишь голод по душе, — иначе зачем всё это делал, зачем звал на шабаш и наблюдал в ночи?       Его интерес льстил. Доставлял порочное удовольствие. От догадки, что находил меня привлекательной, в жилах горела кровь.       Смотреть в лицо матери стыдилась. Близкие просили задержаться ещё на несколько дней, а я испытывала вину, что рисковала их спокойствием и, вероятно, жизнью. На электричке возвращалась в Москву, точно на каторгу, с тяжёлым сердцем и ворохом подозрений.       Там в городе, в непримечательном кабаке, где с Андреем обычно исполняла партии, за столиком ожидал нарком. Седеющий, но не растерявший шарма и обаяния, с холодным пронизывающим взглядом, Борис Петрович Майгель необъяснимым образом больше не провоцировал на позорную трусость, не вызывал неловкости и колебаний. «Добрый вечер, барон», — с приветливой улыбкой я заняла место напротив, ощущая азарт и готовность к схватке с умным, но не настолько сильным оппонентом, как Воланд.