Вспоминая Бога

      Он выслеживал непокорных и наносил удар в самый неподходящий момент. С ловкостью забирался в голову и принуждал собеседника изменить мнение. Борис Петрович часто говорил вкрадчивым незлобивым тоном, пытаясь склонить жертву к сотрудничеству, и умел заглядывать как бы в глубь разума, на деле же — смотрел между век и читал правду по мимике и телодвижениям. Мастер имел наглость смеяться бывшему барону в лицо, впрочем, к тому времени мой друг уже не хватался за жизнь, не боролся за возможность вернуться к прежнему её ритму — к социуму, работе в Варьете и круговерти Грибоедовских банкетов. Меня не привлекали представители высшего света, наоборот, куда веселее проводила время в компании молодых дарований, голодных, нищих и жадных до вдохновения. В кабаках, в разных простеньких заведениях играли совершенно потрясающую музыку, не чурались даже песен русских эмигрантов, — так, каждый раз, когда отдавали дань творчеству «короля танго», я жалела о запертых на замок границе и утраченных возможностях. Догадаться, зачем Майгель явился на собрание вчерашних студентов, пока ещё безымянных артистов и композиторов, не составляло сложности. Одни старались игнорировать наркома, другие же взирали с пренебрежением, но не приближались к столику, где противник устроился. «Ишь, и не жарко ему в пиджаке», — промелькнула мстительная мысль-издёвка, подражающая строкам из романа. Жара не спадала, но Борис Петрович, судя по всему, считал ниже своего достоинства разгуливать по столице в майке или рубашке.       — Что надо этому ублюдку? — произнёс Андрей.       — Не поверишь. Я, — выдохнула с сожалением и, попросив приятелей оставаться на месте, направилась прямиком к монстру. Мужчина наблюдал с толикой заинтересованности, как неспешной походкой сокращала расстояние, попутно сообщив официантке о желании выпить холодного пива, и изобразила вежливую улыбку: «Добрый вечер, барон».       — Ваш кумир тоже был упрямцем, — отозвался Майгель, а затем встал и предложил стул, чего на моей памяти не делал на приёмах и встречах. Подразумевал, конечно, Мастера: тот часто намекал на отказ от титула, чем, вероятно, комиссара раздражал.       — Почему был? Или хоронить заживо людей — из профессиональной области?       — Прекрасное выступление, — парировал шпион, намотав на ус, что о судьбе писателя мне известно, и спокойно продолжал: — Вы украшение советского театра, редкая драгоценность. Любите примерять смелые образы, и должен отметить, новое видение старых сюжетов — ваша заслуга.       — Исповедую свободное искусство.       Принесли напитки, и несколько мгновений молчаливого ожидания позволили наркому безнаказанно изучать длинные распущенные волосы и летнее жёлтое платье — яркое пятно на фоне затемнённого полуподвального зала трактира; с львиной шевелюрой до поясницы я олицетворяла всё, с чем Майгель как инструмент системы боролся — непокорность, эгоизм, самость. Едва официантка удалилась, комиссар выпалил:       — Помнится, вас беспокоило исчезновение Любови Бенгальской. Ну, так вот, вашу коллегу обнаружили мёртвой.       И вынул из внутреннего кармана фотографию. Сперва было не очень понятно, что там, пришлось проморгаться, но секундами спустя содержание карточки удалось осмыслить. На дереве вниз головой висела полностью обнажённая кучерявая женщина, со связанными за спиной руками, вздёрнутая за правую ногу, — левую согнули в колене. Вкус хмеля и солода обжёг кислотой. Вне сомнений, перед глазами предстала Бенгальская, вернее, её измученное, изуверским способом выставленное напоказ тело. С ужасом я покосилась на Майгеля, на его серьёзное постное лицо, лишённое признаков иронии.       — Заключения патологоанатома таковы, несчастная сделала аборт перед кончиной, — оповестил нарком и убрал фото от греха подальше. — Об убийстве ничего в газетах не скажут, разумеется, во избежание шума и навязчивого любопытства обывателей.       — А Жорж? — спросила шёпотом, стараясь обуздать эмоциональный шторм. Поздним майским днём мы пили с Любовью коньяк под тополями, актриса курила папиросу за папиросой; случившееся на сеансе магии плачевно отразилось на её судьбе, будущее виделось туманным. В Варьете устали от истерик и срывов репетиций из-за употребления горячительных, поэтому к внезапному исчезновению отнеслись с чувством облегчения. Слухи о том, что она укатила с богатым на юг, за кулисами быстро обросли подробностями и превратились в целую историю, которой охотно верили.       — Жорж бесполезен, — сухо изрёк барон. — Голова бедного юноши всё ещё вывернута на сто восемьдесят градусов. Он не покидал больницу. И полезными сведениями не располагает, увы.       — Думаете, культ? — из-за накатывающей тошноты я с трудом выдавливала слова. — Похоже на какой-то ритуал.       — Да, и не просто ритуал, — с горячностью подхватил Майгель. — Поза вашей коллеги точь-в-точь соответствует двенадцатой карте Таро, Старшему Аркану. Вам, конечно, неведомы эзотерические штучки, однако нет необходимости заниматься магией, чтобы сразу определить — это жертвоприношение. И отнюдь не добровольное. Над женщиной надругались. Двенадцатый Старший Аркан называют Предатель: напоминает Иуду Искариота. Изображение на Таро также обозначает бесперспективность ситуации, изоляцию и давление: человека использовали против его воли.       — Любовь не могла раскрыть правду. Глушила горе алкоголем, — тихо отозвалась я, переводя взгляд на бокал янтарного пива с белой густой пенкой. — Бесперспективность? Вероятно, она утратила для начальства ценность. То, как поступили с Жоржем, выбило из равновесия.       В облике собеседника прорезалась толика изумления и смутного торжества: не подозревал, наверное, что меня уже просветили насчёт участия Бенгальской в тайной организации.       — Да, — решила не отпираться. — В оглушительном успехе Любовь винила кого-то из элиты, но имена хранила в секрете. Только предупредила, чтобы я держалась подальше от хитрых данайцев с дарами, с бесплатными квартирами в Москве. Может, других тоже выводила из-под удара? Здесь же много дурочек, кому важно подцепить опекуна… — и осеклась, осознав, что из-за волнения болтала лишнее. — Простите. Она не заслужила смерть. Клянусь, не заслужила.       — Понимаете ведь, почему обратился к вам? — обманчиво мягко произнёс Майгель. — Не хочется поднимать тему недавнего происшествия в «Ассоли», уж больно грязно. Но доктору Воланду зрелище наверняка понравилось?       — Я не буду обсуждать его.       — Звезду Советского Союза убил не дьявол, а человек.       — Согласна, — охотно кивнула. — Но за этим стоит не Воланд. Не доктор Теодор Воланд, если угодно.       — В дикой природе волчица жмётся к горлу самца, когда тот бьётся с соперником, — вдруг со смешком прокомментировал мужчина, прислоняя ладонь к воротнику. — Но мы не волки: соперник самку не пощадит.       — Вы ему не соперник. При всём уважении… У каждого свои пределы сил и возможностей.       — Так и есть. И вы способны на большее, нежели служить развлечением для магистра ордена. А иначе чем отличаетесь от дурочек?       — Ваши провокации не сработают, — я прибегла к яду и презрению, чтобы осадить пыл наркома. — Гордыня не мой порок.       — Нет, человека губят другие качества, — комиссар прищурился, нисколько не впечатлённый. — Свершившаяся казнь — предупреждение остальным. И эти остальные собирались или собираются покинуть тайное общество. Столетиями оно разрасталось, как раковая опухоль.       Он нещадно гнул свою линию, пробуждая любопытство к предмету разговора, и, признаться, в мирных условиях с удовольствием бы послушала про чародеев и мистиков. Если бы знакомую не подвергли пыткам, если бы мысль рисовала людей далёкими, будто персонажей из книг, а слова принадлежали не Майгелю.       — Бенгальская отказалась от роли Луизы, — промолвила я, стараясь преодолеть смятение и сожаления. — Да, Москва, звания, слава народной артистки ей были важны, но Любовь не ставила деньги и положение выше жизни родных. История с Жоржем тому доказательство.       «Она бы предпочла материнство», — неозвученное замерло в тёплом воздухе, и Борис Петрович клещом впился в свежую информацию: женщина аборт не выбирала, к операции принудили, прежде чем повесить за ноги.       — Удачи с расследованием, — кивнула барону и приподнялась с твёрдым намерением улизнуть, однако безуспешно.       — Американский посол Эдриан Райт организует костюмированный бал в честь дня рождения, — он напирал, не повышая голоса, с выражением мнимой доброты и сострадания на лице, как если бы разделял состояние тревоги, горечи и страха. — Это главное политическое событие сезона, и, разумеется, члены культа не пропустят мероприятие. На днях вышлю приглашение.       — Спятили? Я не пойду!       — Пойдёте.       Дружелюбие моментально сменилось невозмутимостью. Майгель извлёк визитку и, щёлкнув пальцами, толкнул листок в мою сторону.       — На случай, если возникнет необходимость связаться. Не откажите НКВД в помощи. Ради Бенгальской и тех, кто в ближайшее время пострадает, если ничего не сделать.       — У вас нет агентов под прикрытием? — спросила язвительно. Становиться марионеткой, лишь потому что над Москвой раскинули преступную сеть, а богатые занялись криминалом, не прельщало совершенно.       — Зачем Эдриану Райту окружать себя литераторами, художниками, артистами, которые критикуют социализм? Круг общения пополняется с каждым днём, и те, кто поначалу относились к американцу скептически, теперь всячески защищают. Несколько человек, сопровождавших мистера Райта на прогулку за город, покончили жизнь самоубийством, а некоторых мы вовсе не сумели найти после вечеринки, — разглагольствовал Майгель с поразительной холодностью, флегматично, будто об обыденных заурядных вещах, а не о судьбе осведомителей, наверняка печальной.       — Вломиться в посольство, конечно, не можете, — обронила я, подумав об аресте Райта и тут же идею отринув: без прямых доказательств наверху не пошевелились бы, да и побоялись портить дипломатическую репутацию СССР.       — Я абсолютно убеждён, доктор Теодор не позволит причинить вам вреда, — ввернул комиссар, цинично и беспардонно разглядывая, словно товар на ярмарочном прилавке, затем с ухмылкой добавил: — Если только из назидания припугнёт.       — Поэтому воспользуетесь мной, как щитом? Губите невинных и оправдываетесь высшим благом, — процедила с отвращением. Под ударом праведного гнева лёд в серых глазах не треснул.       — На Земле безгрешных нет, — он поморщился, будто от зубной боли, и высокомерно произнёс: — Члены ордена для чего-то ведь рисковали, когда решили казнить знаменитую актрису. Рано или поздно я выясню. И доберусь до Воланда.       Надеяться, что мужчина отступит, смирится с отказом, было глупо, в глубине души зрело понимание, что Майгель составил долгоиграющий план, однако до последнего верила в лучшее — ни на какой праздник не поеду, и к американцу отправят настоящего специалиста. Борис Петрович явно знал больше, чем говорил, и действовал в собственных интересах. В посольство заманил самым коварным образом, через Светлану: соседка прыгала до потолка, когда получила на бал приглашение. Её не сильно заботили причины удачи, перспектива знакомства с влиятельными персонами разжигала воображение. Девушка даже соизволила обсудить приготовление платья: прежде и на пару слов скупилась. Света упорствовала во мнении, что немец — преступник, задуривший голову, и я вроде как представляла опасность для простых советских граждан. Первый после ссоры диалог получился крайне неловким. Убедить подругу провести вечер дома не вышло, золушка мечтала о карете и принце, позабыв о цене вопроса. «Человека губят другие качества», — фразы наркома обретали смысл: позволить событиям развиваться самостоятельно означало подвергнуть риску ту, с кем бок о бок жила целых два года, кто помогал в трудную минуту. Так, с досадой начала думать о мероприятии и выборе наряда, покупка которого не затронула бы основной бюджет. От Эдриана Райта намеревалась держаться подальше, как и от прочих подозрительных личностей: только присматривать за неугомонной соседкой. Звонить наркому тоже не посчитала нужным, — на отдельный котёл в аду Майгель натворил достаточно.       — Почему неделю назад не обратилась? — посетовала Лидия Семёновна. — Я бы успела сшить что-нибудь оригинальное.       — Предпочитаю не оригинальное. Чем скучнее, тем лучше, — ответила портнихе и, заприметив тёмно-коричневое повседневное облачение идеальной пролетарки-комсомолки, со смешком выдала: — М? Работница цеха?       — Издеваешься?       — Проза жизни, — пожала плечами. — Зачем этого стыдиться? Бьюсь об заклад, многие возьмут костюмы в аренду.       — Тебя развернут на пороге, — пробурчала Семёновна, затем покопалась в закромах и вытащила белоснежные хлопковые ткани. — Есть идея. Древнегреческая Афродита. И стараться особо не надо: два отреза да побрякушки. Распустишь волосы, и прямо с картины сойдёшь: рождение Венеры!       — Она там обнажённая.       — Не придирайся.       Впутывая непричастных, Майгель обращался к моей совести. Жаловаться было некому: одиночество вселяло ложное чувство удушья, нехватки воздуха. Я часто растирала шею, смотрела, как дрожали руки, и уговаривала себя, что это нужно перетерпеть. Дни сменяли друг друга, время неслось вперёд, приближая концовку. Света, к счастью, сцен не устраивала, хотя раздражение переполняло соседку, но она предпочла тактику холодной вежливости. Пока добирались до пункта назначения, обе хранили тяжёлое мучительное молчание. Я всерьёз начала беспокоиться, что однажды тайн станет слишком много, и отношения перерастут во вражду, в колючую ненависть. Андрей тоже спрашивал о наркоме и услышал бестолковые фразы, как Света до него: тайны не просто отравляли, казалось, они искривляли саму реальность и превращали жизнь в абсурд.       Недвижимость посольства США включала особняк, некогда принадлежавший династии купцов, предпринимателей. Эдриан Райт славился горячим поклонником русской культуры, впрочем, даже эту малость я узнала только по прибытии на праздник. Гости весьма лестно отзывались об американце и источали наивную детскую радость из-за его внимания к советским театрам и музеям. Организаторы черпали вдохновение у венецианских маскарадов с их обилием ярких красок. Громадные люстры освещали залы, украшенные экзотическими цветами, а участники торжества выгуливали лучшую свою одежду. Света с завистью глядела на дам и с восторгом — на порхающих птиц за сеткой, на бассейн с лепестками роз, оркестр под прожекторами, после чего вдруг засмущалась, обнаружив, что окружена людьми совершенно чужими — атташе, дипломатами, директорами заводов, учёными, артистами, литераторами. Роскошь пленяла умы зрителей; кое-кто назвал бы приём демонстрацией превосходства западных империалистов над социалистами, но я, впечатлённая убийством Бенгальской, наблюдала слёт двух группировок: пресытившихся и притворщиков. Последние сильно удивлялись клеткам с медвежатами в саду и заграничным лакомствам, лелеяли везение, благодаря которому очутились у Райта. Мотивы щедрости первых вызывали больший интерес, но и те, и другие с лёгкостью повесили бы женщину ради потехи, запретного удовольствия. На столиках вместе с фруктами лежали эклеры, кремовые пирожные, шоколад, кусочки торта, аккуратные трубочки из слоёного теста, корзиночки, сердечки и разного рода десерт, изысканный и непонятный. «Любим же мы пускать пыль в глаза», — непроизвольно сообщила я вслух, размышляя над общей человеческой чертой кичиться процветанием и достатком, которого обыкновенно не существовало, стоило копнуть глубже.       — Очень похоже на праздники при дворе Марии Антуанетты, — произнёс голос по правую сторону. — Как пир во время чумы. Жадный вздох умирающего.       Рядом находилась молодая женщина в бархатном тёмно-фиолетовом платье. Под чёрной кружевной полумаской угадывались точёные черты лица, поразительно белого, словно фарфор.       — Да. Так и есть, — я согласилась с метафорой: надвигающийся Апокалипсис, если верить книге Откровения, предвосхищали блеск и величие безбожников, как и революцию во Франции.       — Не рекомендую закуски. Их готовили не сегодня, — предупредила незнакомка, смягчив тон.       — Всё-таки мы не в Версале, — в ответ поддержала ноту. Брюнетка улыбнулась страдальчески, как если бы разучилась проявлению радости или испытывала боль. Бесполезная беседа из вежливости непременно бы испортила настроение, и потому, кивнув на прощание, разошлись.       Толпа сгущалась у широкой мраморной лестницы: там на возвышении замерла фигура, вид которой вызвал у Светы бурную реакцию. Все с восхищением взирали на высокую изящную шатенку, красивую, длинноволосую; то была Ирма Уилсон, звезда американского театра и основательница школы танцев. Выяснилось, она вернулась на историческую родину, в Москву, с намерением влиться в мир советского искусства, проспонсировать его и поддержать, — протекция Райта и дипломатов открывала нужные двери. Я вспомнила, что о Уилсон писали в газете и в Варьете горячо обсуждали, изумлялись, так ли плохо за океаном, что таланты бегут сюда: у обладательницы выразительных скул, пухленьких губ и гибкой талии определённо была история.       — И чем ей не угодили Штаты? — проворчала Светлана, глотая шампанское.       — Не думаю, что нам скажут правду.       — Как насчёт работы, не знаю, но без поклонников такая маркиза точно не останется, — процедила соседка. Ирме вручили букет бордовых роз, и после приветственной речи зазвучали аплодисменты.       — Ты вроде хотела повеселиться?       В соседнем зале, где расположился оркестр, вальсировали первый танец. Приглашённые начали делиться на компании: кого-то американка не волновала вовсе, другие же наоборот теснились вокруг красавицы и пытались завязать диалог.       — Да, пойду прямо сейчас, — твёрдо заявила Света и, пожаловавшись на мою навязчивость, удалилась. Надо отметить, кавалером она обзавелась почти сразу, человек во фраке и белой маске, столкнувшись с подругой в дверях, протянул ей руку, и пара слилась с движущимися под музыку силуэтами.       — Ой, я вас знаю! — за спиной зазвучал чей-то весёлый голос. — «Коварство и любовь», Луиза, Варьете…       — Точно.       Я воззрилась на широко улыбающегося блондина, который избрал своим костюмом рясу католического священника.       — Дарья Покровская! Посол Райт ваш друг?       — Нет, мы не знакомы, — призналась, чтобы избежать неловкостей в будущем, и с коротким извинением попробовала улизнуть. Внимание цепляли громадные клетки с попугаями: причудливые птицы попадались разве что на страницах журналов и книг по естествознанию, — я намеревалась полюбоваться пернатыми, уже шагала к террасе, как вдруг особняк сотрясли счастливые восклицания: это из фонтанов хлынуло вино. Каменные основания окрасились в багровый. «Потрясающе!» — изрёк мой спутник. Чрезмерность, однако, настораживала. Память на подобные зрелища реагировала болезненно. Через грех чревоугодия Эдриан Райт обесценивал кулинарные шедевры и деликатесы; что-то неправильное таилось здесь. Мысленно я воскресила саркастичные напевы Воланда: «У нас всё поровну, у нас всё есть, и что надеть, и что поесть», — даже начала жалеть об отсутствии непоседливого немца на празднике.       — Принести выпить? — предложил блондин.       — В загробном мире не едят и не пьют, если хотят вернуться к живым, — поделилась соображениями.       — Зачем же покидать рай?       С ответом не нашлась: гротеск происходящего скорее служил намёком на издёвку, нежели отображал Божье царство.       — Слушайте, Ирма Уилсон заготовила обращение. Как раз на религиозную тему, — мужчина подмигнул. — Согласитесь, это необычно, но нас уже оторвали от реальности. Интересно, что американцы запланировали?       — Она тоже атеистка? — уточнила для верности. Иммигрантка не очень-то соответствовала представлениям о духовных практиках.       — Иностранцы в отношениях с Богом заступили несколько дальше.       Переодетый в монаха выглядел весьма решительно: похоже, его не смущали религиозные пристрастия мисс Уилсон, которая работала моделью для обложек и танцевала в театрах, а не занималась воспитанием умов. Сбывались худшие ожидания: приспешники культа почтили посла Райта визитом. Назревали проблемы. Мы проследовали в дальний зал — с постаментом по центру и возвыщающейся статуей, спрятанной под чёрным непроницаемым полотном. Стены заглушали игру оркестра, и каждая оброненная фраза, даже произнесённая шёпотом, становилась достоянием публики. Кто-то осматривался с долей любопытства и изумления, взгляды прочих сквозили внутренним напряжением; многие наверняка догадывались, с чем имели дело. Я заметила Светлану, которую сопровождал тот же человек в маске, быстро пересекла ряды гостей и присоединилась к соседке. Помещение погрузилось в сумерки. Лампы горели только вокруг подмостка, где появилась Ирма. Она передвигалась с изяществом лебедя, плавно и неторопливо, и что примечательно, твёрдо, открыто смотрела в лица, как если бы черпала силы из чужих эмоций.       — Новая эпоха, — торжественно провозгласила она. — Новые люди. Новые устремления и мечты. Мы поклялись сорвать оковы, освободиться от гнёта навязанных ценностей и сдержали слово. Теперь отвоёванное нужно удержать.       Женщина медленно расхаживала по сцене.       — Господь так испугался, что призвал в наш мир дьявола. Хочет напугать, напомнить людям о смерти и наказании. Не бойтесь! — Ирма вскинула руку. — Безвинные одолеют врага человеческого, ибо разумные не осквернены пороками. Не бойтесь! Нам обещан скорый конец. Ангелов ниспошлют причинить Земле разрушения, демону Абаддону Бог прикажет поднять армию тварей с жалящими скорпионьими хвостами, дабы люди попрятались по убежищам и не видели правды. А правда в том, что союзников у нас нет. Мы совершенно одни. Едва появившегося из глины, человека нарекли виновником, осудили и изгнали за желание познать суть вещей. Это ли грех — познание? Именно благодаря познаниям мы построили цивилизацию, а теперь готовы на величайшее чудо — раздвинуть пределы существования. Нет, мы не погибнем от яда скорпионов и не сгорим в огненной геенне, не поклонимся Дракону, который спустится сюда с небес, и не сделаем того, что написано в Библии. Мы откроем для себя космическое пространство. На кораблях достигнем соседних планет. Мы создадим будущее свободных от зла и добра. Это дьявол должен бояться! Ибо он есть, пока мы верим в него, и исчезнет, как только вера иссякнет. Его власть держится на страхе. Примитивном животном страхе перед неизведанным. А неизведанного становится всё меньше и меньше.       Высокую дверь закрыли двое в масках, отрезав тем самым присутствующих от праздничной атмосферы снаружи; ни мне, ни Светлане не следовало соглашаться на участие в мистерии. Ирма Уилсон затевала нечто большее, чем лекцию по современной теософии, и, к несчастью, вскоре опасения подтвердились.       — Я благодарю за предоставленные доказательства, — американка явно наслаждалась моментом. — Благодарю. Советские граждане построили без Бога крепкое государство. Развили медицину. В прежние времена, когда церковь контролировала жизнь, медицину приравнивали к колдовству. Вдумайтесь! Две тысячи лет полного отсутствия понимания, как организм устроен. Две тысячи лет! Это же позор. Церковь запрещала изучать анатомию. Мы были лишены самого элементарного, потому что боялись. Боялись нарушить правила. Две тысячи лет рабства и унижения… Этому настал конец. Свершившаяся революция подарила избирательное право, право на образование для всех, гуманизм, право на жизнь и на сохранение человеческого достоинства. Но мы ещё не победили, нет. Мы в начале пути, друзья, братья, и впереди тяжёлые испытания. Не сдавайтесь. Не торопитесь бежать к идолам при первых же трудностях — вы умны. Храните себя от скверны, тогда не потребуется вера в богов и чудовищ. Ибо смерть естественна. Однажды она настигнет самого Бога. Процесс запущен. Вы победите Его, когда добро и любовь человеческие превзойдут Христовы, и когда наше зло превратит сатану в посмешище. Ибо то, что сотворим мы, окажется в тысячи раз ужаснее судьбы Содома и Гоморры.       Желая потрясти гостей, шатенка велела снять со статуи покрывало. Тусклые огни обозначили черты антропоморфного существа с мордой наполовину звериной, наполовину человеческой, с крыльями за спиной, звездой на лбу и двумя змеями под грудью. Грозное и тёмное, средоточие порока, оно внушало чувства противоречивые, и когда Ирма вскричала: «Взгляните!» — я с трудом подняла глаза на суровый обсидиановый лик.       — Бафомет олицетворял посвящение в мудрость. Его нарекали настоятелем храма мира. Учителя мечтали о прогрессе, о торжестве науки, искусств, и ради этого вручали души. Теперь сатане нечего нам предложить, ну а мы не станем просить его, угасшего и бесполезного.       Из тьмы показались фигуры с молотами и по молчаливому приказу принялись бить по статуе. Удары сопровождал оглушительный грохот. Сердце замирало, и ощущение, будто совершается святотатство, сжимало горло. Монумент рассыпался на куски.       — Это вызов, — поневоле сорвалось с уст.       — Что? — растерянно отозвалась Света.       — Надо уходить, — сказала подруге на ухо. — Кто-то повесил Бенгальскую. Любовь Бенгальская, актриса из Варьете, моя коллега мертва.       Девушка встревоженно изучала отколотую голову. Представление уже не забавляло, в воздухе витало напряжение. Смысл сказанного проник в её мысли не быстро. Осознав всё, Света тихонько вымолвила:       — Твой немец имеет к этому отношение?       — Возможно, — выдохнула я сокрушённо. — Но лучше не упоминать его имя всуе.       — Странно, — через мгновение произнесла соседка. — В Древней Греции тоже поспорили с богами, тогда море породило чудовище.       — А ты полна сюрпризов.       — Кто бы говорил! — она фыркнула в ответ.       — Дракон тоже выйдет из моря, — вдохновлённая строками из «Апокалипсиса», заключила я, а затем, воображая расправу над Берлиозом, добавила. — Самое время начинать беспокоиться.       К Ирме под ободряющие, пусть и жидкие аплодисменты присоединился виновник события, Эдриан Райт. Посол был немолод, достаточно хорош собой, темноволосый, с ясными голубыми глазами и ласковой улыбкой. Час назад он отметился в кругу дипломатов, наводил шумиху среди избранных неприкосновенных персон, вызвав зависть у группы рангом пониже. Эти вынужденно ждали удобного случая передать добрые слова хозяину, и вот неугодные режиму писатели, бедные скульпторы и художники жадно, болезненно смотрели на обсидиановые черепки, на Райта же — с благоговением, точно как на пророка, открывшего жрецам искусства новую идею, которая их не только вдохновит на великое, но и приобщит к прогрессивным деятелям.       — Благодарю! — американец прислонил ладонь к сердцу. — Я в одинаковой мере принадлежу Западу и Востоку, а потому предлагаю выпить за будущее для всего человечества. Будущее для тех, кто достоин. Кто устоит перед искушениями и победит врага внутри себя. Много столетий нам предрекали конец пути, а я заявляю о бессмертии и неустанном развитии. Вы энтузиасты, искатели истины, учёные, верные принципам. Не отступайте. Пусть сегодня вас изгоняют, оскорбляют, проклинают, именно ваши труды заложат фундамент для истории. Дьявол будет бороться за власть над умами. Пусть! Хаос, дезориентация, ярость, гнев — вот его оружие. Дьявол предсказуем. Бог тоже. А мы нет.       Двое неизвестных в белых масках, те же, что запирали дверь, лавировали между зрителями с подносами и навязывали каждому взять бокал.       — Мы приспосабливаемся. Выживаем. Ждём подходящего момента. И эволюционируем. Мы стали лучше. Физически, нравственно, ментально. Настолько лучше, что теперь судим Бога за гордыню, мстительность и обещание погибели этому миру, лишь потому что в Его религии перестали нуждаться. За человеческий дух! — громко провозгласил Райт, и отовсюду посыпались беспечные развесёлые: «За дух! За нас, за нас!»       Пить я не стала. В бокале в неверном свете ламп багровело вино — вряд ли отравленное, посол не решился бы на массовые убийства ради пятиминутной славы, хотя Майгель подозревал чего-то эдакое. Нет, мероприятие на голой интуиции воспринималось как причащение, как кровь Фауста на контракте, согласие со всем, что здесь прозвучало. И пока терзалась над бокалом, желая лишь одного — покинуть вместе с подругой мероприятие, — Ирма вдруг остановилась рядом.       — Пейте, ну же. Или предпочитаете служить старому богу? — произнесла она с расцветающим на лице недовольством.       Кисть Светланы замерла на полпути к губам, и после короткой заминки девушка опустила бокал.       — Должно быть, у гостьи есть возражения? — вмешался Райт и с ухмылкой наклонил голову. Он явно пытался обратить казус в свою пользу.       Работа на сцене давно меня научила исключать посторонних из поля зрения, однако в нынешних обстоятельствах игнорировать пронзительные взгляды оказалось куда сложнее. Посол не любил отказы, а я, когда чувствовала давление, сопротивлялась из внутреннего упрямства и гордости. Эдриан Райт наступал на обломки зловещего божества и всё же не мог его превзойти; в глубине мыслей виделся обыкновенным развращённым мужчиной, для которого лгать и дышать было синонимично, естественно. Слабую исковерканную натуру доказывала потребность унизить непокорного, чтобы не породить у других сомнения в авторитете и справедливости. Света придвинулась ближе, едва американец замер в нескольких шагах от нас.       — Нет, — выждав паузу, я вытянула руку и пролила вино на пол. — Вообще-то демонстрирую силу воли.       Дерзость не разозлила его.       — Я тоже кое-что продемонстрирую, — ответил Райт интимным, дружеским тоном. — Для начала правду. Правду говорить легко и приятно.       Последнее остудило запальчивость и заставило обратиться вслух, впиться в чужие глаза, блестящие пониманием и сожалением.       — Итак, позовём его? — вопрошал американец, не дав опомниться. — Доктор Теодор Воланд… Князь Тьмы. Велиар. Раньше думали, он откликается на кровопролитие, резню, беззаконие и истязания, но теперь полагаю, оскорбления подействуют лучше отчаянных мер. Да, и ещё: человек в НКВД ошибается. Не мы прикончили актрису. Можете передать той крысе, Любовь Бенгальская пострадала из-за своих же друзей. Я даже расскажу почему. Вот только крыса побоится восстать против нанимателей, а в одиночку вы ничего не измените.       Затем, лелея поражённое безмолвие, брюнет прошептал: «Нет нужды бояться. Людям следует беречь друг друга».       — Бенгальская, — я тут же отреагировала на имя коллеги и, уцепившись за призрачную вероятность добраться до корня, робко обронила: — Почему её убили?       — Артисты, представители полусвета очень близки к политикам и их детям. Компромат на семью влиятельного лица обеспечивает контроль над принятием решений. Бедняжку грязно использовали, а когда она попыталась спасти себя… — мужчина досадливо поджал губы.       Информацией о преступлении он владел в подробностях, но к расправе не имел отношения либо притворялся неповинным. В любом случае, это подтверждало догадку наркома о расколе внутри культа. Райт определённо был не менее опасен, чем те, против кого шёл войной.       — Ей из утробы ребёнка вырезали, — сообщила я подавленно, еле-еле ворочая языком.       — Эмбриональная кровь продлевает молодость. И регенерирует раны, — с лёгкостью оповестил собеседник, миролюбиво улыбаясь. — Видите, как всё просто. Вот против чего мы сражаемся. Невежество губительно, а у человечества ничтожно мало времени.       В комнате воцарилась тишина. Карта Таро, каменная фигура демона и её осколки, обольстительный танец верховной ведьмы, страшное линчевание предателя и парящие в воздухе купюры запечатлелись яркими, почти осязаемыми образами, чёткими, как сам Эдриан Райт, застывший в ожидании капитуляции. Светлана подобралась вплотную и взволнованно обхватила мою ладонь. Тогда-то удалось вспомнить, чего ради я посетила костюмированный бал.       — И вы уверовали в силу знаний? — бросила с пренебрежением. — Сакральная наука помогала властителям сохранить место в иерархии, поддерживать миф о своей исключительности. Но знания, добытые не работой ума, а с помощью уловок, привели к краху все древние цивилизации. Мир всегда будет меняться, такова природа вещей. И Господь изгнал на Землю первых людей, чтобы мы забыли, как всё уничтожить по щелчку пальцев. Забыли, каковы на вкус плоды с Древа…       — Ошибаетесь, — посол прервал бурный поток речи и отшатнулся, словно получил пощёчину.       — Глядя на вас, я почему-то убеждена, что это было необходимо, — вымолвила напоследок, надеясь в глубине души, что американцы выдворят мятежников с вечеринки и безумие кончится. Но случилось совсем иное. Райт воззрился куда-то вдаль, затем резко обернулся к подопечной и с удивлением сообщил Ирме: «Музыка. Оркестр не играет».       Следующие три слова прострелили стены и разнеслись по особняку проклятием. Задиристость, неуёмное веселье, с какой они прозвучали, сжали сердце в тиски, кровь заледенела, и почудилось даже, будто в зале стало темнее: лампы наверху медленно гасли — так похоже умирали звёзды. Чернота грозила поглотить пространство. Три слова чрезвычайно встревожили присутствующих, Райт вовсе растерял былую раскованность и непоколебимость. Женщина метнулась к нему, когда до боли знакомый голос раздался снаружи: «Эйн, цвей, дрей!»