Вспоминая Бога

      Следовало больше внимания уделять той стороне Воланда, которую смертным он не показывал для их же спокойствия, и был, пожалуй, благороден, чтобы эту часть личности скрывать от меня. Злое и безумное не стало откровением, однако, привыкшая к другому поведению — тактичному, почти человеческому, — я поразилась сложной и богатой гамме эмоций на маске немецкого профессора. Предвкушение возмездия, жестокость, отвращение и лёгкая степень азарта: он словно бы столкнулся с неведомым насекомым, которое хотел раздавить сапогом, но из любопытства не убивал, чтобы посмотреть, куда оно поползёт без крыльев и долго ли будет барахтаться. Такой взгляд наверняка принадлежал змею, когда первые люди совершили грехопадение.       Гости не понимали, почему обстановка разительно поменялась, но выступление перестало забавлять, а американец заметно разволновался, услышав иностранную речь за дверью. Голос Фагота я бы узнала из сотни тысяч других.       Оркестр исчез, и многие посетители тоже, оставшиеся зависли на месте в разных позах, которые имитировали ходьбу, танец, наклоны, поедание из тарелок. Глаза живых манекенов застилала белёсая пелена. «Вот теперь точно уходим!» — выдавила ошеломлённая Светлана и, ухватив за руку, потянула к выходу, куда стремглав рванули зрители, все, кроме Эдриана Райта и Ирмы Уилсон. Я собиралась последовать за подругой и покончить с кошмарным вечером, освободиться от бремени, судьба ведь давала шанс, — дела культа ни коим образом меня не касались, Майгель ошибался, пытаясь вовлечь в противостояние с орденом, — и всё же на лестнице, в коридорах и холле снова и снова оборачивалась, ощущая незримое присутствие Воланда. «Даша, умоляю, скорее!» — соседка почти визжала. Шаг, чтобы пересечь порог, требовал неимоверных усилий. Консультант находился в дальнем зале, откуда разносился звонкий заливистый смех; прибытие сатаны казалось чудом, а с учётом кощунственного представления разожгло желание вернуться.       — Садись в такси и подожди меня. Две минуты, — скупо обронила в ответ и отняла ладонь.       Света, уже будучи позади, закричала: «Что? Нет, пожалуйста!» Я проигнорировала мольбу, целиком сосредоточившись на салоне за фонтаном, где ранее играли музыку и вальсировали. Замершие обездвиженные визитёры, которые волею случая попали под тёмное магическое влияние, тут и там встречались на пути к цели, вызывая смятение на грани паники. Массивная дверь в танцевальный зал была приоткрыта наполовину. От увиденного в проёме онемели ноги. Воланд в чёрной просторной мантии, напоминавшей ритуальное одеяние, занимал высокое кресло аккурат под тремя перевёрнутыми крестами, где висели мертвецы, рядом с ноги на ногу переминался клетчатый, а слева в длинном свободном плаще стоял Азазелло. Ирма Уилсон жалась к колонне, — женщину я заприметила не сразу, — а вот посол обнаружился прямо перед дьяволом, вдобавок дрожащим тоном разглагольствовал:       — Лицедей преисподней, воплощение семи смертных грехов. Мы не звали тебя, mastemah.       — Ну как же! — восклицал Коровьев, указывая на распятых. — Вот, чем не приглашение? Очень ясное извещение, по-моему, а ты как считаешь, Азазелло?       — Убийство есть убийство, — коротко изрёк демон.       — А о блуде и говорить не приходится! — надрывался переводчик с язвительностью. — Приглашениями вы нас буквально завалили, мистер Райт, мы деваться не знали куда от ваших приглашений. Отворачивается, смотрите-ка! Неужто плоды стараний не нравятся?       Райт натирал веки.       — Довольно, — выдохнул американец. — Я не убивал этих людей. К Майгелю ступайте: он на смерть их отправил.       «Энкавэдэшники, агенты», — сверкнула мысль. Барон о них предупреждал: шпионов зазывали куда-то в Подмосковье, но обратно никто не приехал.       — Безнадёжный случай, мессир, — Фагот продолжал глумиться, и перед лавиной издевательских выпадов я медленно отступала, начиная жалеть, что поддалась проклятому любопытству и другому необъяснимому чувству, всё ещё не получившему название. Воланд на троне мало походил на философа в домашнем халате или гуляку-туриста, который не прочь приятно провести время; нет, он принял роль карателя и судьи, бога собственной религии, — кресты над головой усугубляли ситуацию, делая невозможным моё участие в процессе. Преступления, раскол в ордене, казнь актрисы вкупе выглядели смердящим болотом, в которое обывателю соваться не стоило, и когда я решила тихо удалиться, пока не заприметила свита и сам хозяин, внезапно в воздухе зазвучало хрипловатое тяжёлое:       — Куда же вы? Фагот, приведи к нам Дарью Алексеевну.       В мгновение ока из-за спины вынырнул блондин, вынудив вздрогнуть всем телом, и молча кивнул на помещение за дверью. Наверное, шанс на спасение был упущен у порога особняка, роскошь выбирать демоны больше не предоставили бы. Я покорно вошла в зал, внутренне коченея не столько от обстановки, трупов под потолком, сколько от пронзительного напряжённого взгляда. Воланд не шевелился, вдобавок казался объёмным, словно свинцовая туча. Мрачная удушающая аура заглушала даже крохотный намёк на сопротивление. «Профессор», — одними губами прошептала в знак приветствия, растерянная и смущённая. Так повелось со дня знакомства, обращаться по имени на карточке, и до сих пор причин отказываться от традиции не возникло. Райт, однако, дёрнулся в несогласии и прервал неуютную тишину.       — Профессор? — бросил с пренебрежением. — О, нет, дитя! «Ловкий словоблудец за правду выдать мог любую ложь, мог исказить любой совет благой, столь мысли низменны его». Перед вами Князь ада Велиар. Алхимики описывали этого сатану с посохом или жезлом в руках. Ну, в данном случае с тростью. Обманщик и лжепророк. Последний из падших ангелов. И я полагаю, он именно тот, кто засвидетельствовал смерть Мессии. Трое распятых, как Гестас, Дисмас и Христос, перевёрнутые… — возбуждённо произнёс американец, вскинув голову, а после с тревогой воззрился на Воланда. — Что вам здесь нужно?       Посол, наверное, обезумел, если осмелился проявлять непочтительность к могучему существу. Дьявол наказал Берлиоза и поэта Понырева за их оскорбительное невежество, а что бы устроил за нарочную наглость, вызов на поединок, я думать боялась. Райт, конечно, в эзотерике разбирался, но образованность едва ли бы защитила. Лицо мессира выражало в равной степени брезгливость, развлечённость и озлобление — извращённую смесь превосходства над жертвой. Коровьев не раскрывал рта, и Азазелло наблюдал за действом бесшумно, с холодной мстительностью.       — Маскарад — время, когда миропорядок меняется, — тишину развеял басистый голос. — Король перевоплощается в простолюдина, а тот во властителя. Но вы пошли дальше, Эдриан. И хотя идея не нова: поверьте, с Богом и раньше боролись, и боролись люди умнее, способнее нынешних, всё же есть некоторая интрига в том, как долго продержитесь, пока будем вас… изучать.       — Изучать? — вторил Райт, не впечатлённый угрозой, и с улыбкой воскликнул: — Значит, я был прав. Вот живое доказательство, мисс Уилсон! Дьявол не способен навредить физически. Эксперимент удался!       Но Ирма не реагировала, и я понимала состояние женщины, для которой мифы облекались в плоть и переплетались с реальностью.       — Зачем нам утруждаться, когда сами всё сделаете? — ключая ядовитая интонация скручивала душу. — Мельчайшая искра сомнения, и крепость рушится. Разум чувствителен, хрупок, а зачастую болен. Люди смакуют предвкушение перемен, восторгаются открытиями. Старые догмы отмирают, пора создавать новые, но вот трагедия — верить не во что, сомнительными кажутся даже простые вещи, например, бессмертие души. Человек бежит к Древу познания, убеждённый, что если постигнет все существующие истины, превзойдёт Бога и навсегда освободится от Него.       — Знание избавило нас от иллюзий, — выпалил американец.       — И вдохновило сотворить другие, — парировал Воланд. — Одна из таковых — смертные будто бы способны управлять Вселенной, вершить судьбу мира. Вы не властны даже над своей, Эдриан. А впрочем, мы решительно позволим обустроить её на ваш вкус, проявить творческую фантазию, так сказать. Хотите взглянуть на итоги?       Здесь-то капкан и прятали.       — Безусловно, искушение слишком велико, — хищник оскалился, почуяв интерес мужчины к вопросу, и немного нагнулся вперёд. Райт покачнулся, обнял ладонями голову, а потом зажмурился и замычал. Через минуту покраснел будто бы от натуги и в приступе кашля сложился пополам. Его захлёстывали галлюцинации, поскольку, в кровь расчёсывая плечи, закричал: «Это неправда. Неправда!» Несчастный пытался содрать кожу в отчаянии и исступлении. Ирма, изнемогая от ужаса, осела на пол.       Я вдруг ощутила на себе внимание Воланда: тот уже стоял рядом. Вблизи отчётливо выделялись тёмные впадины вокруг глаз, превращавшие маску профессора в подобие черепа. Не было сил отвернуться, наполнить лёгкие: мышцы, суставы затвердевали. От паралича, как ни странно, избавил очередной громкий стон Райта.       — Что он видит? — сморгнув влагу, сипло промолвила и удивилась слезе на своей левой щеке.       — Будущее, жалкий мучительный конец, — надменно сообщил мессир, затем поймал на скуле горячую каплю и, с почти отеческой снисходительностью добавив: «Знания множат печали», быстро слизнул её с пальца. Интимный жест обескуражил. Беспомощность наверняка имела особый вкус, неплохой, судя по приподнятому уголку губ.       — Кто же даёт их такому, как он? — я покосилась на упрямого дурака, к которому постепенно возвращалось здравомыслие.             Воланд прекратил порку и ослабил нажим.       — Действительно, — с задором сатана подхватил идею, стукнул тростью и опять нацелился на дипломата. — Ведь если борются со старым богом, в которого, как утверждают, не верят, где же тогда новый? Новый обязательно должен быть. Я, собственно, за ним и пришёл. Неужели вы правда думали, Эдриан, хотя бы на минуту могли предположить, будто имеете для хозяина ценность?       Американец вскинул бордовое оцарапанное лицо: вместо скорби там тлело обещание расправы.       — Я не столь наивен, князь, и не глуп, чтобы вставать между древними врагами. Мы осветили дела ваших служителей, предъявили сокровенное, разоблачили всё, что прячете во тьме, и за десятилетие разрушили культ, которому по меньшей мере тысяча лет, — заявил с гордостью, сглотнул и, превозмогая конвульсии, отчеканил: — Пусть страх не помешает забыть истину! Вам обещана бездна. Пустота на веки вечные. Одиночество. А его приход — свидетельство перемен. Признайте, человечество впервые достигло таких высот. Это кульминация!       Я поражённо уставилась на мужчину, осенённая запоздалым прозрением, что он фанатик, обрёкший себя на агонию во имя идеалов, опасных фантазий. Последняя реплика отчего-то взбудоражила Воланда: естественного в облике становилось меньше. В Азазелло тоже проснулся зверь.       — Падать больнее, когда взбираешься слишком высоко. Если не укрепить фундамент, здание обвалится при первой же непогоде, — холодно возразил сатана, нависнув над противником. — Цивилизации зарождались, расцветали, гибли… раз за разом, раз за разом. Всё всегда заканчивается огнём.       В отличие от меня, Райт суть услышанного уловил.       — Фагот, сопроводи Дарью Алексеевну до машины, — донёсся следом приказ.       Блондин без промедления взялся за работу. «Идёмте, идёмте. Поспешите, подруга заждалась», — нашептал на ухо и подтолкнул к коридору. Воланд не тронулся с места, казалось, от нападения удерживало лишь моё присутствие. Оставалось подчиниться, пока демоны не исчерпали терпение.       Дорогу назад не запомнила, шла как во сне, направляемая Коровьевым, — отпустило, когда свежесть августовской ночи ударила в грудь, а свет от автомобильных фар ввергнул в привычную мирскую жизнь. Эмоциональный ступор помешал осыпать вопросами о конфликте в масонской ложе, убийстве Бенгальской и парней из НКВД, а также «древнем враге», спровоцировавшем, очевидно, всю эту ситуацию. Соседка сидела в припаркованном неподалёку такси, а заметив меня, распахнула дверцу и помахала. От осознания, что она не отправилась домой, хотя миновало почти полчаса, нагрелась кровь и потеплело внутри. Я оглянулась на Коровьева, но плутоватый надзиратель испарился.       Оцепенение сковывало и потом, в коммунальной квартире: наблюдая в окне робкие утренние лучи, молча раскуривали папиросы и пили самогон. Девушка порывалась стребовать подробности, начинала с неуверенных «А ты…?», «А как же?», осекалась и опрокидывала рюмку, пытаясь стереть жуткие картины из памяти. Светлане невдомёк было, о чём спорили мои мысли, как метались между образом Воланда там у реки, в Рузе, когда плавала обнажённая, и губителя, злокозненного чудовища, — уравнять их, соединить в целое мозг отказывался, но логика убеждала, что это так. Легион отображал представления о нём, использовал бессчётное множество ипостасей. Идолом, демоническим правителем пришёл на кощунственную проповедь: Райт знал его как Князя Тьмы, не лихим романтическим Мефистофелем. Князем довелось увидеть и мне по неосторожности, а если подумать, преднамеренно — разве другое ожидала, когда отправилась на судилище, разве воспринимала Воланда как старого, ненасытного до игр приятеля? Он предстал тем, кем являлся в первую очередь, будучи в опасной близости от желания сбросить человечью шкуру.       Майгель понятия не имел, с чем связался.       Нарком тихо забрёл в гримёрку после репетиции, потому что на приглашения я не реагировала, да и вообще морально приспосабливалась к рутине, состоявшей из выступлений, танцев, уроков вокала и милого общения с коллегами. Кто-то сетовал на скорый развод с мужем, Андрей восхвалял поездку в Ленинград — тривиальную бессмысленную чехарду затмевала перевёрнутая троица, которая глубоко запечатлелась в уме, и странное горящее чувство из-за украденной тогда слезы. Тратить время на энкавэдэшника не хотелось. Седовласый барон, однако, не собирался легко сдаваться.       — Вечеринка удалась на славу, — Борис Петрович без прелюдий кинул на столик несколько новостных газет с заголовками вроде «Бал сатаны в американском посольстве», «Наркотики или религиозное мракобесие?» — Гостей уже опрашивают. Прискорбно, никто не помнит, чем кончился праздник.       — Повезло, я вовремя смоталась. Не принимаю алкоголь в сомнительных компаниях. Как там Эдриан Райт, его уже посадили?       — Разыскивают, — признался комиссар и поморщился, словно от зубной боли. — Грядёт крупный скандал. Кровь участников действительно заражена препаратами: на сей раз гнаться за магистром не будут.       И вперил проницательный испытывающий взгляд.       — Он забрал Райта, не так ли? — процедил мгновением спустя, расценив недовольное безмолвие за согласие. — Можете ничего не говорить.       — Как насчёт извинений? — выдохнула я в ответ. — Вы использовали в грязных делах невинного.       — Нет никаких невинных, пора бы это усвоить, — заносчиво отрезал нарком и добавил уже спокойнее: — На дне рождения Райт планировал провести мессу. Что произошло?       — Все напились и отключились.       — Кроме вас.       Внезапно вспыхнула идея спросить, кому удалось «за десять лет разрушить культ, которому тысяча лет», и, поведав о статуе и глупых речах Ирмы Уилсон, что в принципе на ход расследования не влияло, выбить из Майгеля хоть какие-то сведения о предателях в ордене, вернее, кому предатели служили помимо Бафомета. Огонёк любопытства угас при воспоминании, что барон отослал ребят на верную смерть, ещё и без зазрения совести оплетал паутиной соседку; я бы предпочла смиренно ждать объяснений от самого дьявола, нежели сближаться с подонком, который ко всему прочему уничтожил репутацию Мастера.       — Кроме нас со Светой, — сымитировала улыбку и пожала плечами. — Приличные девушки не должны попадать в истории.       Надоедливый шпион оказался верхушкой айсберга, мучения продолжились с увеличением штата: новый директор не иначе, как при помощи чёрной магии, заманил Ирму Уилсон в коллектив Варьете, и более того, отдал американке роль Клеопатры из шекспировской пьесы. Мужская половина населения билась в экстазе, женская мечтала «утопить стерву в канаве» либо задушить где-нибудь за кулисами. Я же не могла взять в толк, почему она находилась здесь — не разделила судьбу единоверца, не вернулась в Штаты после ужасного праздника, не лежала с популярным диагнозом в клинике, — а, бодрая и весёлая, выслушивала комплименты и щедро предлагала дружбу любому, кто готов был целовать подол юбки.       — Успех спектакля определяет не столько игра главных актёров, сколько их престиж, — вещала шатенка. — Толпе не интересны скучные безымянные лица. А вот чудачества, эпатаж, необычное поведение артиста — это хлеб, который люди поглощают горстями, когда читают о последних событиях в городе. Вот, например, если бы Клеопатра и Антоний полюбили друг друга, пока работали на сцене, и даже поженились после премьеры, людям бы это понравилось. Они снова, и снова, и снова пошли бы смотреть шоу.       Лицо Геллы, которой, если верить сплетням, ранее обещали роль египетской царицы, выражало крайнюю степень отвращения. Рыжей стоило посочувствовать: она убирала дом за четырьмя мужчинами, а с такой задачей справилась бы не каждая хозяйка. Воланду следовало хорошо ей платить.       Ирма не остановилась на Варьете. Андрей всё чаще отлучался к компании её поклонников, находя занимательными и шокирующими разговоры о зарубежной культуре, и мы с Таней ощущали себя брошенными, словно старый выцветший материал. Коллега переживала, что это не просто любопытство, а настоящая влюблённость: Андрей относился к мисс Уилсон с благоговением, восторгался внешностью, изяществом в танцах, смелыми суждениями и ругал советских барышень за пресность и косность, чем, конечно, обижал. Костя, дабы отвлечь от проблем в театре, позвал на выставку художников-любителей, сообщив, что знает одного — Глеба Авилина. Выставка также подразумевала аукцион: посетители имели право приобрести картины. «Он надеется пригласить тебя поужинать», — Таня слила информацию, посчитав, наверное, что улучшит настроение и подтолкнёт к решению завести с Константином роман. В знак протеста я надела самое обычное платье, тёмно-зелёное в горошек, длиной ниже колена и дурацкими выпуклыми пуговицами под шеей. Парня, впрочем, это иллюзий не лишило, и пока друзья комментировали произведения в этническом стиле, сравнивая африканские мотивы в живописи с азиатскими, отвёл к детищам Авилина, на самом деле желая уединиться и на заветный ужин позвать.       Неловкости удалось избежать благодаря, как ни странно, художнику. «Тьма наступает», гласило внизу под рамой. На холсте была изображена Москва, но какая-то искажённая, фантасмагорическая, с помпезными величавыми объектами среди парковых зон и памятников, а над ней, залитой солнечным золотым светом, нависала грозовая туча. Мглистое облако дымилось, протягивало к земле нити; на горизонте угадывались ветряные столбы, смерч. Авилин проиллюстрировал неотвратимость. Я долго вглядывалась в написанное, затем, больше ради приличия, ознакомилась с другими работами и поспешила назад к «Тьме», ощущая странное — словно это про меня, и про Мастера, и про Пилата с Иешуа, и всех, кто позволил маленькой секте из двенадцати учеников развиться в религию и создал после кесарей цивилизацию.       — Он очень талантливый, — сказал Костя. — Жаль, но искусство для Глеба единственное окно в мир. Авилин глухонемой, а ощущение такое, будто излагает пророчества. Видит всё иначе. Может, это компенсация за болезнь?       — Или торжество духа над плотью, — мягко ему возразила.       Лучи отталкивались от крыш и окон зданий, врезались в кромочные стороны чёрной громады, пытаясь оттолкнуть, но, приближаясь к центру, таяли в омуте. Картина требовала наличия хорошей квартиры или дома, а потому, даже если бы удалось найти деньги, покупать бы не стала. Хотя очень хотелось. Музеи подобные вещи отвергали: критики считали пейзажи, дам с цветами, натюрморты устаревшими темами, в творчестве приветствовали злободневное и своевременное, соцреализм в натуре. Я надеялась, коллекционер о картине позаботится, и очень напугалась, когда заметила среди посетителей Ирму Уилсон.       — Её Андрей позвал, — Костя виновато вздохнул. — Без понятия, чего добивается, но ещё немного, и Татьяна взбрыкнёт.       Широкая зубастая улыбка американки имитировала приветливость. От пустоты в глазах отвлекало модное бархатное платье, лаконичная шляпка с вуалеткой и жемчужные браслеты. Она умело управляла мужчинами, балансируя между образом леди, хотя никогда статуса не имела, и «своей в доску» девицей, умудрялась удерживать жертв на коротком поводке. Я прекрасно понимала Таню, а с началом аукциона переняла жгучие чувства подруги: Ирма вознамерилась купить «Тьму». Из десятка картин — фруктов и вазочек на столе, чернооких полураздетых турчанок, речушек, лесов, горных массивов — актриса почему-то предпочла её. И это был удар ниже пояса.       Примечательно, что Уилсон вела себя беззаботно, будто не пострадала после мессы, да и вообще с участниками мероприятия не пересекалась в посольстве — те её не помнили, а она успешно играла невинность.       — Приношу извинения! — воскликнул администратор, когда прочёл маленькую бумажку, крякнул и фривольно развёл руками. — Дело в том, что лот номер семь выкупили до аукциона. Клиент предложил сумму, в пятьдесят раз превышающую резервную цену. Таковы правила. Сожалеем, мисс Уилсон!       Ирма раскрыла от удивления рот, но быстро оправилась и не стала затевать скандал. Кто-то в толпе присвистнул. Душную, тесную для такого события комнату окропили восторженные любопытные шепотки. Таня, наблюдая за соперницей, победно ухмыльнулась. Мне тоже стало отрадно: «Тьма» заслуживала хозяина получше, чем эта женщина. Но кто расщедрился на Москву под облаком?       — Продолжим, — управляющий, чрезвычайно взволнованный из-за невесть откуда свалившейся прибыли, промокнул платком лоб и произнёс: — Следующий лот «Смуглянка с лилиями»… Начальная ставка…       Я оглянулась, пронзённая странным, но уже знакомым ощущением чужого присутствия, которое подавляло, даже вытесняло людей вокруг. Позади в последнем ряду сидел доктор Теодор — в элегантном щегольском костюме, с серебристыми очками аккуратной формы и лёгкой небрежностью причёски. Ни Фагот, ни Азазелло компанию ему не составили, впрочем, едва ли демоны интересовались советской живописью. Сквозь блестящие стёкла Воланд взирал немигающе и без всякого выражения, вероятно, не придумал, какую человеческую эмоцию вынуть из шляпы фокусника. Я постаралась отогнать глупую мысль, но опоздала: дьявол её поймал и впитал. Не разозлился, наоборот, сделался тем самым неунывающим озорным Мефистофелем, осклабился, когда сидящая рядом брюнетка попыталась проявить внимание, а затем проворно и незаметно для других покинул аудиторию. Я извинилась перед Таней и поспешила за ним, правда, двигалась неуклюже, хотя старалась от торгов не отвлекать.       Служащие успели возвратить «Тьму» в соседний зал. Воланд изучал картину, сцепив за спиной руки: стоило предположить, нашёл на полотне какой-то особенный, глубокий смысл, — но сразу мелькнуло сомнение в исключительной заинтригованности предметом, а уж тем более аукционом. И я боялась «профессора». Не на примитивном уровне, как, например, трепещала бы перед акулой или тигром, нет, переживала осознанный, настоящий страх, рациональный и оправданный: мужчина был средоточием угрозы, силы, опасности. А потому приближалась медленно, неохотно, будто подкрадывалась к спящему зверю.       — Не ожидала вас здесь увидеть, — начала со светской беседы, не вполне уверенная, в каком направлении в итоге выведет меня течение.       — Решил немного разнообразить досуг, — отозвался Воланд беззаботным ребячливым тоном. — Думаю, она подходит для гостиной.       Воображение быстро воссоздало интерьер дома, итальянский традиционный стиль, изысканную мебель и аксессуары.       — Только не напротив окна и не у камина. Огненные всполохи помешают передаче цвета, — поделилась мыслями и, вспомнив, где играли в шахматы Фагот с котом, добавила: — Над кофейным столиком будет хорошо.       — Согласен, место идеальное, — он кивнул. Я же, пользуясь благодушным настроением, собиралась спросить о подлинной цели визита и о самой картине, которая навевала разное и казалась чем-то действительно важным. Однако, обернувшись, столкнулась с Костей; загадки и секреты моментально выветрились.       — Познакомишь нас? — бросил приятель, наблюдая за высоким, превосходно одетым иностранцем.       Две, три секунды, вздох отчаяния из-за столкновения миров или даже их противостояния, из-за бестактности и понимания, что человек вот-вот границу нарушит и пострадает, волна растерянности…       — Профессор Теодор Воланд, — компаньон откликнулся с деликатным немецким акцентом.       — Вроде бы я уже слышал это имя, — дерзко ответил Костя, и консультант наклонил набок голову. Точно встретил прелюбопытный экземпляр для исследования.       — Не удивительно, слава меня опережает.       — Интересно, в какой области вы профессор?       Простая неучтивость скатилась в откровенную грубость.       — Психиатрия, — произнёс Воланд с улыбкой. — В последний год работаю с тяжёлыми случаями шизофрении.       Во фразе ясно читалось предупреждение. Я порывалась влезть в неприятный диалог, пока Константин не наломал дров, но он с поразительной наивностью ляпнул:       — Так вы, должно быть, знаете Мастера? То есть Михаила…       — Мастера, автора пьесы «Пилат»? — подхватил консультант. — Ну, разумеется, знаю. Действительно гениальный писатель, не правда ли?       Отчего-то лицо парня помрачнело и вытянулось. Если до этого причиной неуважения я могла назвать банальную ревность: всё-таки, наверное, странно было видеть девушку с немцем, выкупившем картину за баснословную сумму, только чтобы не тратить время на участие в аукционе, — острую реакцию после замечания профессора не удавалось объяснить. Костя проморгался.       — Гениальный. Да, — сконфуженно вымолвил.       — Страдания придают историям пикантности, оживляют вещи, которые на первый взгляд являются всего лишь набором фраз, а ведь они легко забываются, — с обманчивой мягкостью изрекал доктор Теодор. — Страшная судьба, забвение, особенно для творца.       Понимание постепенно пришло ко мне, как раз когда лицо юноши искривила непроизвольная судорога, и он стушевался, стал мельче перед фигурой оппонента. Воланд выстрелил в самую уязвимую точку, ещё и публично.       — Я присоединюсь к друзьям, — сообщил надтреснутым голосом и размашистым шагом поторопился к Тане и Андрею, в спасительный круг. Я же поневоле удивлялась, почему пропустила у товарища с его болезненным отношением к конфликту между партией и писателями зависть к Мастеру, и давно ли червячок грыз душу; Костя восхищался пьесой «Пилат» и жарко ругал власть за то, что она уничтожила человеку жизнь. Мечтал ли он о смелости вести себя назависимо от мнения большинства, о внутреннем достоинстве, какими обладал Мастер?       — Это было необязательно. Играть на слабостях, — сказала оледенелым бесстрастным глазам дьявола.       — Просто проучил наглого мальчишку, исключительно в воспитательных целях, — профессор изобразил ухмылку.       — Костя боится, что у его произведений не будет зрителя. А ведь пишет замечательно.       — Копируя истории из народных легенд?       Воланд умел извлекать ноту протеста, растравливать чувства и пробуждать праведное возмущение. Ему нравилось выводить на эмоции, а поскольку воплощал гордыню и заботился о репутации дворянина, не прибегал ко лжи, по крайней мере, очевидной.       — С вами трудно спорить. В защиту Константина: сюжетов всего тридцать шесть. Любая история имеет первооснову.       — Будь мы на страницах книги, какой из сюжетов ваш? — консультант ловко увёл в сторону, заставив тут же позабыть взволнованного приятеля. Я силилась сосчитать хоть какие-нибудь: в голову лезли распространённые, часто освещаемые в театре ситуации вроде запретной любви или вражды между близкими — ни одна существующую проблему не затрагивала.       — «Туда и обратно», — определилась, наконец.       — Вот как? — Воланда ответ позабавил.       — Мне предстоит вернуться в родную реальность, когда уедете из Москвы. Никаких больше ведьм, чародеев, демонов…       — Ах, глупости, они никуда не денутся! — запальчиво воскликнул профессор. — Шабаш собирают каждый год. Представьте себе: без конца иметь дело с убийцами, тиранами, а хуже того, с предателями. Все они становятся одинаковыми, обезличенными, за них говорят только их преступления…       Дверь внезапно распахнулась, и из комнаты, где проводили аукцион, вырвался рой фантомов в серых костюмах и цветастых платьях, сотня не отличимых друг от друга силуэтов. Брюнет встретил их апатичным безучастным взглядом и вновь сосредоточил внимание на холсте с раскинувшимся беззащитным городом под властью стихии; я почему-то подумала, что там на картине уже не Москва, а Вавилон, в золоте и великолепии, как пророчествовал Иоанн. А в приветливом и благосклонном смехе, обсуждении цен на предметы искусства, поздравлениях счастливчиков, кто раскошелился на пейзажи и экзотических красавиц, чудились и желчность, и чванство, и стремление угодить, попасть в струю: я словно переместилась прямиком на шахматное поле, где всё делилось на чёрное и белое. Потёрла виски, желая наваждение сбросить.       — Может ли такое быть, что в силу специфики работы видите в первую очередь плохое… на уровне инстинктов? — рискнула спросить. — Человек состоит не только из грехов и слабостей.       Он обернулся, и что-то резкое, жёсткое в облике, в мимике и линии плеч успело подсказать: рядом находился отнюдь не Мефистофель, а некто, соприкасающийся духовно с Князем Тьмы, суровый и мрачный идол. Реальность его по кирпичику выстраивали не гардероб и деньги, не хлеб, лакомства, жильё, бетонные стены с обоями, — а эмоциональные порывы, надлом, порочность, испорченность и избалованность, в общем, первопричины злых поступков, толчки для развития и падения. Дьявол видел мир иначе. Изъян мог обнаружить в совершенном и чистом. Я завороженно смотрела в тёмную сверкающую глубину глаз, подмечая зелёные искры, хитрое и колдовское на дне.       — Поэтому не прекращал вас исследовать, — бодро ответил Воланд и разжал тиски, выпустив обратно к обычной толпе и любезным беседам. К присутствующим уже присоединилась Ирма.       Преувеличенно громко актриса расхваливала молодые таланты и сетовала, что их ограничивает «мода на политику», но стоило выцепить из людской массы одного немца, замолчала и, извинившись перед слушателями, с недовольной миной умчалась вон.       — В посольстве она боялась сильнее, — тихо произнесла я.       — Мисс Уилсон пришлось избавить от некоторых воспоминаний, — Воланд умудрялся воистину страшные вещи объяснять аккуратно. — Было бы лучше, если бы женщину не звали на маскарад: дурные впечатления оставляют следы.       — Ну, теперь она точно злится.       — Злость разжигает тягу к борьбе.       Мозаика начала складываться. Медленно, правда, с опозданием.       Дьявол прислал бы за картиной Фагота, если бы хотел заполучить «Тьму» и ничего, кроме этого, но предпочёл посетить торги в своём прежнем образе скучающего, жадного до увеселений иностранца. Вот и трость неведомо откуда вытащил — признак, что цели достиг, хотя даже не пересекался ни с кем особо.       — Значит, вы из-за Ирмы здесь? — выдохнула с затаённым раздражением.       — Могу поклясться, картина мне тоже нравится! — с зубастой улыбкой откликнулся консультант, раздобыв неприязнь к американке, точно какой трофей, и надменно известил: — Я бы в любом случае не потерял её из виду.       — Как и конкурента, который норовит ускользнуть? — попробовала сострить. Всё, конечно же, упиралось в артефакт: не высокие цели мотивировали сатану на лишние телодвижения, — наверняка амбиции, влияние, могущество и самолюбие. Пускай, преувеличенные десятикратно, и тем не менее, доступные для ограниченного ума простого смертного, кому повезло принять в охоте участие.       — Вам снова любопытно, — прокомментировал ход мыслей Воланд, впрочем, без осуждения или издёвки.       — Инстинктивно любопытно, — я ответила неловкой улыбкой, признавая за собой эту черту, как за компаньоном его мистическое происхождение. Обычно люди бежали от дьявола сломя голову, не задаваясь вопросами, какие истории он хранил и чем таким являлся по своей сути.       — Поужинаем? — огорошил брюнет. Опять меня сковало чувство беспомощности, тело обдало жаром. Воздействие было поражающим: внезапно всё вокруг утратило значение, кроме одной-единственной необходимости провести с ним время.       — Предупрежу друзей, чтобы не ждали, — обронила с надеждой, что постыдные жгучие волнения наперёд не вырвутся.       Коллеги умирали от нетерпения выведать подробности. Таня откровенно посмеивалась над взбудораженными ребятами.       — Поезжайте без меня, — сказала товарищам, собираясь держать их подальше от «чёрного мага»: Костя, судя по бледному виду, так и не оправился после знакомства.       — Ты не говорила, что общаешься с иностранцем, — Андрей прищурился.       — Тоже хочешь сеанс психоанализа?       — Обойдусь, — парень бросил настороженный взгляд на немца. — Он выглядит как тот, кому лучше не переходить дорожку.       — Вот именно! — возмущённо выпалил Костя. — Мы возьмём и просто отпустим Дашу с этим… профессором?       — Эй, чего разбушевался? Я взрослая девочка.       — Не обращай внимания, — покачала головой Таня и ткнула партнёра в бок. — Андрею тоже не мешало бы меня куда-нибудь пригласить.       — Это жалоба? — настала его очередь негодовать. — Все слышали упрёк?       — Встретимся завтра.       Стараясь игнорировать раздосадованные лица, я устремилась было назад, но простёртое над Москвой облако Воланд оставил: о чём-то спорил с администратором, а тот, переминаясь с ноги на ногу, умоляюще озирался, точно желал, чтобы кто-нибудь из толпы прибежал на помощь. Доктор Теодор со стороны и впрямь казался чужеродным — не из-за костюма, отменно скроенного, или фальшивого гражданства. Совсем другое привносило нездешность фигуре: подвижная энергичная мимика, игра эмоциями, плавная повелительная жестикуляция, осанка, жадное требование к человеку отдать самое важное и ценное. Андрей в выводах не ошибся. Доверился чутью, в отличие от бедолаги-сценариста.       — Сколько аукционеры отчисляют художникам? — как бы между прочим произнёс Воланд.       — Десять процентов. Больше — за редким исключением, — мямлил мужчина, поправляя запонки.       — Поразительно.       — Что именно, простите?       — Создатель картины должен получить как минимум половину уплаченной стоимости. Это было бы справедливо, вы не думаете? — с проказливой усмешкой напирал дьявол.       — Есть правила… — администратор покраснел.       — Разумеется, никто не спорит, что они есть! Но если художник лишится причитающегося вознаграждения, разве станет потом работать с тем же усердием, а в данном случае вдохновением?       — Мы заключаем договор.       — Предположу, если я однажды решу продать «Тьму», господину Авилину совсем ничего не перепадёт? — акцент профессора усилился.       — Именно так. Теперь владелец вы, — чуть ли не по слогам выдавил управляющий.       — А как быть с авторским правом? — Мефистофель не унимался.       — У Авилина звание автора не отбирают! Он отказался от права владения предметом.       — Почему же писателям идут отчисления всякий раз, когда в журналах перепечатывают статьи, романы? По-вашему, у литературы есть преимущество над живописью? — осыпая каверзными вопросами, Воланд сверкнул зубами, и управляющий совсем стушевался.       — Остальное уладит мой переводчик Коровьев. Он и заберёт картину. Художника искренне не советую обижать: масло и кисть есть у многих, мало кто способен творить шедевры. А вот стяжатели, любители разжиться на несчастьях платят больше, чем могут себе позволить.       Администратору не хватило времени сообразить умную фразу. Дикий, богатый до чёртиков немец зажал под мышкой трость и, мягко коснувшись моего плеча, повлёк к парадным дверям, на свободу.       Первые несколько минут я беспокоилась только о горячей мужской ладони на лопатке и опьяняющей близости, покорно следовала шаг в шаг, но с дуновением прохладного ветра, там на улице здравый смысл возвратился — и подсказал, что в бурной устрашающей манере спутник реагировал на подлость, вероломство, злодеяния, которым резонировал, а затем разрушал их источник.       — Организаторы знали о болезни Авилина. Он может и не понимать условий контракта.       — Увы, обмануть за мой счёт не удастся, — категорично отозвался Воланд. Кураж, веселье из глаз исчезли. Покалывание от пальцев профессора нет.       — Это гордыня или благородство? — я попыталась соблазнить на новую, уже искреннюю улыбку.       Край тонкого кривого рта дёрнулся кверху, и глубокий басистый голос изрёк:       — Они идут рука об руку, mein fräulein.