Вспоминая Бога

      Позднее лето ознаменовал мелкий дождь, который длился недолго и приносил больше пользы, чем вреда: тучи раздувал сильный ветер, и дышать в городе становилось легче. После затяжной июльской жары и такой же весны августовская погода служила отличным перерывом, — золотой осенью опять обещали тепло. Пешеходы вежливо огибали высокого, хорошо одетого иностранца, не подозревая ни о каких причудливых сверхъестественных вещах. Я же испытывала странное чувство, сотканное из опасений, неловкости и любопытства, как если бы прогуливалась со львом или крокодилом, а тот бы щёлкал зубами. Впрочем, стоило очутиться в сквере, — решили удалиться от проезжей части, — и Воланд заставил выкинуть из головы всё лишнее, начав разговор о цирке, который разбили там же, среди аккуратно остриженных деревьев и клумб. Плакаты на столбах сообщали о гастролёрах из разных уголков СССР, силуэты зевак мельтешили вокруг шатров, играла музыка. Я отметила, что цирковые номера мало отличаются от театральных представлений, любую авторскую задумку превращают в плод коллективного труда либо убивают вовсе из-за несоответствия требованиям масс, хотя массы требований не выдвигали. Цирк, как и театр, ещё десять лет назад жил совсем иной жизнью. Революция раскрепостила умы. В строго очерченных рамках искусство держалось на силе и упрямстве личности. И, собственно, иллюстрация жонглёра в простой белой маечке на фоне аскетичного убранства сцены наилучшим образом доказывала происходящее: личность с её талантами и способностями создавала и берегла советскую культуру. Воланд, осмотрев вывески с перечнем дрессировщиков и мастеров арены, щедро поведал о цирке прошлого — того глубокого прошлого, которое смахивало на сказку, — упомянул бродяжников-цыган с их магией и индийских факиров, а после заявил, что я бы оценила танец огня, в своё время поразивший завоевателя Надир-шаха. Заслушавшись, — признаться, голосом наслаждалась так же, как историями, — совсем не обратила внимания, что пересекли мы половину парка. У бледно-голубого водоёма не было ни души. Раскидистые вётлы, тополя заглушали шум. Некстати вспомнилась ночь в Рузе: мирная беседа и атмосфера холёной Москвы вдруг превратила спутника в привлекательного мужчину, не зловещую рептилию, готовую поохотиться на обезьян. Пробежала дикая мысль спросить, забавляла ли Воланда теория Дарвина, но вместо этого вымолвила куда более дикое:       — Почему вы пришли тогда на озеро?       И осеклась под напором жадного грубого интереса, какой он проявлял к жутким аморальным экспериментам, в минуты величайшего искушения. Признание с равной степенью вероятности могло и утешить, и совершенно запутать, однако, невзирая на страх перед обольстительным парадоксальным консультантом и грядущим откровением, знала точно: меня не высмеют и не унизят. Глаз лукаво сверкнул зелёным.       — Сокровища надлежит прятать. Если хозяин нерадив, пусть пеняет на себя, — вкрадчиво произнёс профессор, улыбаясь. Я завороженно наблюдала за движениями рта, который стал похож на глубокий поперечный разрез.       — У меня нет хозяина, — обороняясь, только раззадорила оппонента. Воланд выжидал. Кривизна губ прорисовалась заметнее: ещё две такие фразы, и прокричит петух. Хотелось уколоть в ответ.       — Раньше я думала, сатана не признаёт Бога.       — Тьме было бы скучно без Света, — возразил немец. — Свет вынуждает бороться. Меняться.       — Делает живым? — выпалила на чистой интуиции, будучи не в силах отвернуться от поразительного лица с гибкой, быстрой, неправильной мимикой. Наступило суровое длительное молчание: брюнет, казалось, озаботился из-за последней реплики и сосредоточенно, без капли веселья вглядывался в меня, словно что-то искал, — а я ничего утаивать не собиралась и притворяться тоже. Притворства хватало там, снаружи, где Воланд не присутствовал. С дьяволом душа, чувства, вся сущность обнажались: вот, смотрите, человек таков, какой есть, смущён и восхищён, взбудоражен, застигнут врасплох, раздавлен желаниями и мечтами — и это обычная смертная, которой посчастливилось встретить тысячелетнего дракона. С неба упали редкие холодные капли, и он воззрился наверх в смутном замешательстве: солнце медленно уплывало за дымные облака, нарушая планы. На пиджаке образовывались мокрые пятна. «Будет ливень», — профессор подтвердил очевидное, чем вызвал нежную растроганную улыбку, а выцепив её, точно какую добычу, внезапно предложил руку и сказал: «Вас следует укрыть, пока не началось, тем более я задолжал ужин». Под шероховатой тканью угадывались крепкие мышцы. Робкое прикосновение к сгибу локтя кончилось тем, что в тисках очутилась вся кисть, и Воланд бодрым шагом повёл от пруда по узкой песчаной тропе к незнакомым домам. Больше он не ощущался забавным невежественным интуристом: злой дух не путал направления и получше москвича ориентировался в закоулках старого города.       Ресторан с верандой почти пустовал. Тёмный угол занимала женщина с детьми, парень у барной стойки наслаждался пивом, одиноко слонялся официант. Не сговариваясь, мы определились с местом возле окна, — как раз хлынул дождь, — и заказали в первую очередь напитки. Перечень блюд не волновал нисколько, я едва ли бы отличила мясную нарезку от рыбной и совсем не понимала, что буду пить, кроме воды, о которой попросила.       — Позвольте выбрать за вас, — произнёс Воланд и притронулся к моему бокалу: содержимое вмиг обрело насыщенный кровавый цвет.       — Чилийское, бордосский сорт, гранд. Это вино славится тонкими, немного сладковатыми нотами вишни и пряностей, — оповестил с улыбкой, прекрасно сознавая, что повторил, а священники бы сказали, осквернил чудо Христово, лишь потому что желал угостить даму.       — Разве по происхождению оно не испанское? — решила полюбопытствовать.       — Уверяю, лозе хватило времени полностью переменить характер.       Справившись с удивлением и чувствуя лёгкий прилив веселья из-за мефистофелевской выходки, а ещё внутреннюю надобность творить шалости, я сделала несколько осторожных глотков.       — Потрясающее, — кивнула консультанту, смакуя на языке приятный долгоиграющий вкус. — Но эльзасское понравилось сильнее.       — Вы тогда опьянели, — без осуждения напомнил Воланд. И, безусловно, попал в точку: я бы уже не поделилась, чем именно вино трёх или четырёхсотлетней давности показалось особенным, и всё же считала, что оно лучше нынешнего.       — Виноваты впечатления. Тем утром я увидела кто вы, настоящий вы.       — Нет, не увидели, — допустив паузу для размышлений, дьявол качнул головой. — Но подходите ближе и ближе с каждым разом.       «Позволяете подходить», — осталось на поверхности мыслей. Странные отношения он мог прекратить одним махом, а вместо этого сам же привлекал к огню, давал повод за поводом, разбрасывал хлебные крошки, чтобы состоялся и разговор, и якобы случайные встречи, и поцелуй у камина. Желание познать, кто есть Воланд, перекликалось с его собственной жаждой, природу которой не понимала — или боялась постичь, ведь в конце концов она грозилась обжечь меня.       — Официант в ужасе, — отозвалась невпопад, подметив, каким дёрганым стал работник заведения. Наверняка растерялся из-за чилийского.       — Официант не различает, что в бокале, — обронил профессор, скользнув небрежным взглядом по худому светловолосому мужчине: бедолага почему-то вздрагивал.       — А там на самом деле вино? — рискнула уточнить. Зрители Варьете тоже думали, что покинули театр с червонцами.       — А чего бы вам хотелось?       — Это выбор между фантазией и реальностью? Или между верой в истину и тем, чем истина является?       — Настоящая мука для разума, — брюнет довольно оскалился.       Вопрос заключался в другом: насколько хорошо удалось познать коварного и гордого собеседника. Князь Тьмы не разменивался на мелочи, любая проказа раздувалась до эпохальных масштабов: в том, чтобы шутить над девушкой, одурманенной его интеллектом, силой, тайной, не было ничего эпохального.       — Здесь вино. Испанская лоза ведь превратилась в чилийскую, — сказала со слабой, но искренней улыбкой, а про себя, в глубинах разума продолжила отвечать: «Бог существует в атеистическом СССР, кот разгуливает на задних лапах, колдуны устраивают шабаш, и происходит многое из того, что заметить невозможно, но оно не исчезает из-за чьей-то примитивности и безверия, как не исчезают далёкие планеты в Галактике… или жизнь после смерти».       Изумрудный глаз Воланда налился золотым светом. Я очарованно, не моргая, наблюдала за мерцанием и очнулась, когда услышала:       — Почему вы бросили вызов Райту?       Рано или поздно мы добрались бы до темы злополучного вечера в американском посольстве. Перевёрнутые кресты с покойниками, замершие посетители, расколотая статуя чудовища не согласовывались с нынешней безмятежной ситуацией, с мокнувшей под ливнем Москвой и вежливым компаньоном в человеческом пиджаке.       — Познание — путь к спасению, каждый пишет судьбу силой своей воли, это ницшеанство. Идея мистера Райта несостоятельна хотя бы по одной причине: мы поглощаем информацию, но не созреваем в духовном плане. Это как если учёному под эгидой общего блага и прогресса медицины позволить проводить опыты на… пленниках, на «лишних» людях, гонимых властью. Разве конфликт кроется не здесь? — я пустилась в неторопливые рассуждения, посматривая на полосы капель за стеклом.       — Кое-кто думает, обретение знаний превратит в Бога, — с намёком на иронию изрёк профессор. Ещё в апреле он опрокинул грамотное общество двадцатого века на уровень неандертальцев. Почему же после мессы оголтелых нигилистов вновь вернулся к проблеме?       — Управлять материей не то же самое, что быть Богом, — на чистых инстинктах я удержалась от шпильки: сатана представлялся божеством в древности, разве его собственная игра не поспособствовала взрослению? Эволюции? Трансформации? Между «казаться» и «являться» пролегала пропасть.       — Михаил Александрович утверждал обратное, — негромко произнёс Воланд, уловив случайные воспоминания о Берлиозе. Тревога из-за бедного советского атеиста несла меньше вреда, чем из-за жестокого идола, противника Яхве.       — В подражании Богу обычно находят всесилие и превосходство, но никогда — самоотверженность и любовь.       — Что для вас любовь Бога? — мужчина отреагировал алчным вниманием, точно вгрызался в уязвимую плоть. Знакомые мне задор, страстность, насмешку перекрыло безумие или то, что на безумие походило. В чертах лица отразилась пугающая смесь настойчивости, свирепости, исступления. Секунда, вторая, третья… Броска не дождалась, зубы не впились в открытое горло, консультант просто изучал: объект попался занимательным. Я поневоле расслабилась, хотя удав не отпускал кролика на свободу. Вопрос, до ужаса сложный и простой до безобразия, сковал по рукам и ногам, захватил мысли прямо у их основания, у запрятанных корневых узлов в мозгу, — официант с блюдами маячил где-то вне поля зрения, — имели значение два коротких слова. Они ассоциировались с родным домом, объятиями отца и уроками мамы, и совершенно не хотелось знать, сколько христианского, подлинно библейского хранилось во вкладываемых лично мной смыслах.       — Бог отпустил нас в вольное плавание. Как родитель ребёнка. Позволил жить по собственному разумению, предупредив о рисках и последствиях ошибок. Он никого не бросал, хотя Его часто в этом обвиняют. Нет, Творец посвятил работе слишком много себя, — я прервалась, изумлённая, как быстро испарилось напряжение профессора, и он, вольготно откинувшись на спинку плетёного кресла, зашевелил ртом. Смена настроения сбила с толку. Грань между отчаянным звериным голодом и сытым удовлетворением сатана преодолел за шаг, за полученный ответ, за один человеческий выбор.       — О чём говорит ваша улыбка? Ещё одна сакральная тайна?       — Ничего сакрального в моей улыбке нет, süßes unschuldiges Fräulein, — Мефистофель уже не скрывал веселья, затем заявил с мягкой хрипотцой в голосе: — Ваше мироощущение построено на эмоциональных переживаниях. И я ценю честность.       — Не станете отрицать, опровергать доводы?       — Спорить с Богом не значит оспаривать Его силу. Даже если противоположен ей.       Между тем на хрустящей скатерти возникли графин, приборы и тарелки. Стол успели сервировать, подали овощное рагу и прожаренный сочный стейк. За окном смеркалось. В зале включили обволакивающий оранжевый свет. В отблесках пухлых приземистых ламп челюсть и скулы Воланда выглядели острее, выразительнее: от доктора Теодора осталось мало.       — Я намерен пригласить вас на концерт одного примечательного композитора. Событие обещают осенью, в ноябре. И хотя между гением и местной властью отношения складываются отнюдь не… товарищеские, нет никаких сомнений, симфонию всё же исполнят.       Интонация перетекала в плавное шипение, из-за чего казалось, что огромный змей сворачивал вокруг кольца. Притягательное, гипнотическое звучание — сладкий ядовитый мёд — не сразу оформилось в предложение.       — Вам не нужно меня бояться, — снисходительно сказал Воланд, упреждая чувства растерянности и опаски. Морок рассеялся, мы по-прежнему находились в ресторане. По окнам отчаянно барабанил дождь. Рука потянулась за бокалом, единственным верным средством от неловкости и разгоревшегося очага в области нервного сплетения под грудью.       — Тогда без подробностей о концерте: я хочу удивиться, — быстро выдохнула, пока врождённое упрямство, дерзость и озорство не растворились под натиском бескрайнего необузданного страха потерять достоинство. Мужчина немедленно пообещал исполнить пожелание и лихо, умело принялся орудовать ножом. Пальцы были длинноватыми и очень крепкими: они же порхали по клавишам, ласково извлекая мелодии, и держали за горло, чтобы не отстранилась от поцелуя. В попытке прогнать яркие лихорадочные ощущения я отвлеклась на старинное украшение, инкрустированное чёрным камнем. И вдруг подумала, что сатана едва ли надевал его из любви к роскоши.       — У каждого вашего перстня есть история?       Воланд поощрительно улыбнулся.       — Это подарок Понтия Пилата, — и широко оскалился в ответ на изумлённый вид. — На память.       А спустя бесконечно долгие мгновения тишины признался:       — Меня также назвали человеком, который никогда не совершает ошибок.       Игемон не был легкомысленным, по крайней мере, на страницах романа. Да и, если посудить, разве кесарь доверил бы управление провинцией с разномастным непокорным населением чиновнику, который привык к монотонной обыденной жизни в Риме? Прокуратор славился прозорливостью и обладал чутьём. Кто-то вроде Воланда обязательно показался бы ему загадочным, опасным и способным на очень многое.       — Значит, вы произвели сильное впечатление.       — В тот день Пилат поступил как истинный политик, — иронично и надменно промолвил консультант, продолжая нарезать влажное розовое мясо. Разделывался с добычей, как коршун, чётко, резко, методично.       — Стоит ли ожидать, что Мастер напишет об этом главу?       — Две главы. На меньшее не согласен.       — Мне всегда было жаль его героя, — рискнула пойти на откровенность.       — Ах, вот о чём точно не нужно печалиться, — тут же отреагировал брюнет, на сей раз без намёка на подтрунивание, и сообщил глубоким непоколебимым голосом: — Всё будет так, как должно быть.       Из-за непогоды улица рано погрузилась в сумрак. Цветы повесили головы-бутоны, кладка тротуара сменилась коричневой слякотью, и редкие прохожие, стараясь не упасть и не испортить туфли, прыгали через лужи, торопясь под крыльцо соседнего здания. У меня же внутри обмирало и коченело под властью сурового противоречия, разящего принципы и концепции. Я проникалась болезненным осознанием, что порождение легенд, бунтарь Джона Мильтона, древний семитский Ваал, покровитель воинов-захватчиков, никогда бы не произнёс подобного. Литературный образ обвеивали чистая злоба и страсть: та же картина «Люцифер, созывающий свои легионы», обнаруженная в учебнике по искусствоведению, отображала независимую грозную фигуру. Но объективные истины только отчасти совпадали с личной оценкой, — не удивительно, почему Воланда позабавил ответ про Бога. Революционеры возвели борьбу с монархией в ранг противостояния низвергнутого свободолюбивого гордеца и Господа, ада и рая. Тогда как настоящий дьявол наблюдал крах «старого мира» из столетия в столетие. Персонаж из книг и живописи был одним именем из числа тысяч других, именем наиболее понятным.       — Мы совсем вас не знаем, — заключила я и, чтобы избегнуть удушающего внимания, попробовала рагу. От пикантного вкуса заулыбалась: выбор блюд был безупречен.       «Попрошу документики», — раздалось над ухом. Возле столика неожиданно появился молодой мужчина в форме и как-то беззастенчиво, провокационно смотрел на профессора, будто бы затевая конфликт. Зал странно опустел, официант тоже испарился.       — Даже не представитесь? — Мефистофель обратил пылающий зелёным глаз на незнакомца, нисколько не беспокоясь из-за опалы.       — Майор Соболев, отдельный карательный Краснознамённый кавалерийский полк НКВД, — высокомерно отчеканил. — Паспорт покажите.       Я отложила вилку и потянулась к клатчу за удостоверением, однако, услышав, что слетело из уст наркома, притихла в кресле.       — Похоже, сорвал джекпот. Это и правда вы. А говорят, чудес не бывает.       — Это и правда я, — подтвердил Воланд, взирая на оппонента тяжело и презрительно, отчего хотелось сжаться в клубок.       — Прекрасно! — торжествующе воскликнул майор, а потом вдруг, впиваясь мне в лицо, изрёк: — Ну как, с немецким шпионом-то? Не жмотничает? Уже небось за границу намылилась? Хотя и от потаскух есть толк. А то бы сидел, подлец, дальше в норе, ищи его по всему городу… Да-а! Мужчину может сгубить только женщина!       Я опешила, проглатывая возражения. Даже Майгель не обвинял в аморальном поведении и соблазнении иностранцев, притом что имел на руках все козыри.       — Знаете, у гордыни есть интересное свойство, — произнёс консультант густым, вязким тоном. — Каждый раз, когда оскорбляют приближённого или гостя, чувствую себя так, словно оскорбили меня лично. А подставлять вторую щёку, увы, я не склонен.       Свет в лампах заметно потускнел. Тень позади Воланда разрасталась, пускала ответвления, пока на ресторан не напала ночь. Почуяв угрозу и особенно встревожившись из-за поглаживания навершия-Анубиса, агент быстро вынул пистолет из кобуры, затем, прикинув варианты, — на уме наркома творилась сумятица, — он выплюнул фразу, которую лучше бы сжевал во рту: «Хватит болтовни. Сначала я собирался отвести тебя на Лубянку, а теперь, если честно, думаю, мёртвым тоже сгодишься».       Щёлк. Щёлк. Щёлк.       Невольно я воскликнула от ужаса.       Майор нажимал на курок снова и снова, целясь профессору прямо в грудь, но ничего не происходило. Совсем.       Щёлк. Щёлк. Он стушевался, отступил на пару шагов, глянул, на месте ли патроны, опять взялся стрелять: неудача за неудачей. Осечки повторялись. Нарком потрясённо уставился на невозмутимого немца. И обнаружил вещи, ведомые ему одному, что в конце концов разрушило иллюзии. Объяснило чертовщину в Москве.       — Ты не человек! — вымолвил страдальчески, с трепетом перед безысходностью. Воланд поднялся из-за стола, выпрямился, выдвинул вперёд трость. И неотрывно, испытующе наблюдал, как лоб несчастного лоснится от пота, кожа бледнеет, а дыхание падает до сиплого шелеста. Щёлк. Энкавэдэшник воспользовался последней попыткой, пока не иссякла решимость, а не преуспев, обратился со страхом и мольбой к врагу, встречая лишь молчаливые, сверкающие в полумраке глаза. Зря я надеялась, что он ринется к спасительной двери под дождь: сатана раскраивал душу на куски, как тогда с Эдрианом Райтом, не позволяя ни шелохнуться, ни закричать. Не прошло и минуты — или пронеслась вечность? — рука майора сильно задрожала, и он, с трудом разомкнув челюсть, впихнул оружие между зубами, направляя дуло на себя.       — Нет, не надо! — я вскочила, но сразу растерялась: могла ли остановить действо, вклиниться между хищником и жертвой, отговорить от расправы? Мужчиной овладел чистый первобытный кошмар, а Воланд от милосердия был далёк и, к прочему, вознамерился просьбы игнорировать: застыл чёрным монументом перед нелепым, сникшим существом. Вероятно, осенила запоздалая мысль, официанту дали ориентировку на знаменитого гипнотизёра из Германии, и, завидев нас, работник на всякий случай позвонил майору. Тот верил, что защищает государство от интервентов, конечно, мечтал о награде, о новой должности, но разве заблуждения, грубость, наглость являлись причинами реального убийства? Приглушённое «Не надо» буквально отскочило от этих двоих: ситуация накалилась до предела.       Осторожные, застенчивые прикосновения к твёрдому плечу, лацканам пиджака и выше, к подбородку, щеке, линиям неподвижного лица отклика не нашли, в отличие от поцелуя в уголок тонких губ. Где-то с краю в лампе зажёгся огонышек. Я лезла к акуле в пасть, не в силах сказать, отчего замирало сердце — от страха быть поглощённой, отсутствия реакции или же отношения к палачу, от постыдного понимания, что эта акула мне нравилась. Едва отстранилась, словила сосредоточенный, пронизывающий до костей взгляд. Жалеть не жалела, главное, уберегла жизнь, а там — пусть буря и смела бы. Жар опалил шею, кольнул подмышки. Через мгновение к позвоночнику прижалась раскалённая ладонь Воланда. Точно ставила на спине клеймо. Человек позади затрепыхался, рухнул на пол, а после кинулся из ресторана прочь. Тьма чуть-чуть расцепила клещи, не полностью: консультант наклонился и ужалил рот. Тело, язык, мышцы ответили покорностью, как если бы надеялись, что их пощадят. Дьявол целовал деспотично и очень горячо, но не больно. Впитывал смесь добродетельной самоотверженности и греховного вожделения.       — Непослушное дитя. Теперь я просто обязан принять меры, — пророкотал с ухмылкой.       — Простите, — робко выдохнула, прислоняясь к прочной приятной ткани костюма.       — Я не Он, я не прощаю, — прозвучало над макушкой. — Но когда играл Его роль, был в крайней степени ревнивым.       Воланд не отнимал тяжёлой руки от талии. Хитросплетения речей мерещились заклинанием с важным и непостижимым смыслом. Зато прекратился ливень, и на разворошённую землю сошли хрупкие лучи закатного солнца.       — Я не считаю ужин безнадёжно испорченным, — добавил профессор, придирчиво исследовал зал вокруг и с недовольством цыкнул. — Предложу более спокойное место.       — Ваш особняк?       — Нужно лишь согласие, — голос обволакивал мягким бархатом.       Потребовался ещё один рывок — встать на носочки, чтобы следующим поцелуем обозначить наивное доверие, уязвимость и отвагу. Я находилась на острие ножа. Сохраняя сдержанную, но непристойную улыбку, этот змей аспид очертил кончиками пальцев виски, пряди волос, а затем закрыл веки. Мир растворился в глубокой дрёме.