Вспоминая Бога

      Голова раскалывалась, а при попытке пошевелиться тело отозвалось слабым протестующим стоном. Мерцающий свет свечей в канделябрах и пламени в хорошо знакомом камине разгонял полумрак помещения. Я бы предпочла и дальше лежать в тепле под одеялом, если бы не обстоятельства, которые вновь привели в эту гостиную, и не окружение. Затуманенный взгляд выхватывал тяжёлую антикварную мебель, скользнул по той самой картине Глеба Авилина аккурат над чайным столиком, где ранее предложила её разместить, и остановился на размытых фигурах возле окна. Кошачья взобралась на комод и поравнялась по росту с мужской. До слуха долетали лишь отрывки разговора.       — Разве обязательно было затевать суматоху? — звучало недовольное басистое. — Глупец получил слишком много внимания.       — Мессир, в чём же удовольствие от веселья, если в нём никто не участвует? — отвечал хитрый Бегемот. Оба замолчали, обнаружив, что я наблюдала за их оживлённой беседой.       — Как чувствуете себя, Дарья Алексеевна? — с откровенной иронией вопрошал Воланд, прекрасно зная о полуобморочном состоянии и лёгком ознобе. — Здесь не помешают нашему разговору… А общаться с вами, заверяю, мне очень приятно. Также ни одна душа в этом доме не посмеет размахивать оружием. Я ведь прав, Бегемот?       — Ну, разумеется, мессир. Стал бы я пугать даму? — кот напыжился и распушил усы. — Это по крайней мере невежливо.       — Теперь, когда во всём разобрались, изволь сообщить Гелле, чтобы подала ужин, — невзирая на целую коллекцию любезностей, тон хозяина содержал суровость, непреклонность, каким хотелось внимать и подчиняться на инстинктивном уровне. — И не устраивай беспорядок.       Бегемот опустил хвост и очень медленно, насколько позволяли лапы, отправился к выходу, шаркая и вздыхая, как будто ожидал колкой реплики, чтобы, пользуясь случаем, продолжить диалог, однако дьявол держался стойко, даже изображал равнодушие к потугам забавного компаньона. Наконец, массивная деревянная дверь, украшенная выжженными узорами, закрылась, и я сосредоточилась на осторожном изучении своего спутника, которого целовала, причём не один раз. В темноте глаз Воланда искрился золотом. Пока, обмотавшись одеялом, усаживалась на диване, мужчина разливал по высоким бокалам что-то красное — на поверку это оказалось душистым глинтвейном. Я почувствовала пряное облако корицы, острую гвоздику и взрыв цитрусовых, апельсин и лимон. С каждым новым глотком по горлу и груди растекалось тепло. А через минуту сделалось совсем жарко, но пока вылезать из укрытия не торопилась: Воланд занимал кресло напротив и потягивал напиток с безмятежным и загадочным видом, внушая тревожное ожидание.       — Не нужно нервничать, — произнёс он, утомлённый глупыми девичьими терзаниями. — Должен отметить, вы отлично справляетесь. И, кажется, не возражаете, что мы вас испытываем.       — Испытания дают возможность поработать над собой. Мне не на что жаловаться.       Консультант, чуть наклонив голову, отслеживал малейшее движение, наверняка даже слушал биение сердца, словно физические проявления лучше, в подробностях бы объяснили, почему мышь не только не убегала, но и посмела развлекаться в присутствии змеи. С момента первой встречи переменилось многое: в действительности же перестановка произошла внутри, не с миром вокруг. Каким-то образом наша связь побуждала на развитие. Например, я думала о вещах, к которым раньше не пришла бы, и очистилась от страха перед людьми вроде Майгеля. Воланд смотрел напряжённо, пристально, выуживая чувственное признание из глубин моего существа, затем вдруг улыбнулся.       — Прежде я обещал, до следующей пасхальной недели вас не тронут. Но если дам слово, что лично не причиню вреда, вы будете меньше нервничать?       У щедрого жеста наверняка имелось потайное дно. Дьяволу нравились сложные запутанные игры.       — Не уверена, что не нарушу обязательство, — отозвалась уклончиво, надеясь, что не придётся обнажать правду о причинах беспокойства. Горячее дыхание, вкус его губ и прикосновения дезориентировали, в душе бурлил хаос.       — Отказом вы предоставляете широкое поле для манёвра, — Воланд наслаждался атакой.       — Только если планируете нечто большее, чем делали раньше.       Появление Геллы прервало долгую томительную паузу. Приземистый полированный столик вампирша нагрузила яствами — миниатюрными шашлычками, обёрнутыми в бекон, бутербродами с жареной креветкой и овощами на шпажке, горкой ягод, посыпанных сахарной пудрой. Блюда готовили с изысканной простотой, так, что их можно было есть без приборов. С поклоном служанка удалилась в тень комнаты, не оставляя намёков на присутствие.       — Я заметил ваш интерес к Ирме Уилсон, — произнёс Воланд. Из-за последних событий вопросы об этой женщине совершенно вылетели из головы. Пожалуй, об актрисе бы даже не вспомнила, пока не вернулась на работу.       — Её становится слишком много. Сначала Варьете, круг общения. Что дальше? Въедет в мою коммуналку?       — Только если обанкротится мистер Уилсон, — сатана охотно провоцировал на негодование и жгучий протест. — Хорошо, не буду мучить недомолвками. Нас тоже чрезвычайно заинтриговали её таланты.       Повинуясь мановению руки, означавшему приглашение ужинать, я потянулась за экзотической морской тварью, стараясь не уронить и не испачкаться. Во рту креветка ощущалась восхитительно. Смакование деликатеса не очень вязалось с серьёзной беседой, затрагивающей политику и убийства. Однако Воланд подобные драмы считал рутиной, очередной заурядной историей на ночь глядя.       — Разум — это конструкция, оригинальная, но не всегда надёжная. И выстроенная ухищрённо. Личину можно подделать. Способом гнусным, бесчестным склепать образ. А затем главное — надо поверить в маску. Что, кстати, нетрудно: отражение в зеркале красивее, чем скрытый за ширмой выродок. Чтобы прижиться в недружелюбном мире, Ирма Уилсон сочинила убедительную историю. Но детали, мелочи оставляют трещины.       Случай всё же выходил за рамки тривиального: мужчина помрачнел, наблюдая за танцем огня в каменном очаге.       — Представление в посольстве было организовано с одной целью — узнать о нас. И мы, конечно же, вызов приняли, — сверкнув зубами в жестокой улыбке, Воланд перехватил завороженный взгляд. — Вы мыслите в верном направлении. Я часть силы, что вечно хочет зла… Но ведьмы не поняли, какое зло посетило их. Тьма не покоряется чужой воле и границ не имеет.       В видениях прошлого Елена алчно молила о благословении чрева, но ад расценил за пораженчество то, с каким рвением жрица унижалась ради заветной мечты; похоже, от неё требовали другого — освобождения от ярма бесплодия, а не признания болезни своим наказанием. Жатва затронула души манипуляторов, соревнующихся с судьбой. Колдунья самонадеянно обратилась к загробному миру, предположив, что удержит опасного зверя на привязи, американец же вовсе зверя оскорбил, возомнив, будто всё определяет и направляет вперёд человек.       — Райт назвал встречу экспериментом, — сказала я, воскрешая в уме кульминацию праздничного вечера. — Ирма его использовала?       — В этой игре много пешек, — снисходительно ответил консультант. — Канал с источником силы находится в ней самой, в глубинах сущности. Но в состоянии ясности, в повседневной жизни мисс Уилсон ни о чём таком не помнит. Люди, увы, не владеют снами. А источник слишком хорошо заметает следы. Он предпочитает вдохновлять, дарит идеи, а жертва думает, будто поцелована музой.       Пальцы с поблёскивающими крупными перстнями сомкнулись в кулак и тут же разжались. Зрачок заливала яркая зелень. Воланд говорил чётко, монотонно, однако микроскопические, почти неуловимые движения свидетельствовали о ненастье. В гостиную проник Коровьев. Рыцарь в клетчатом обычно сглаживал углы пылкими весёлыми комментариями, но что-то в хозяине и его вынудило временно хранить молчание.       — На пике ярости люди избавляются от наносного, от воспитанности и целомудрия. Обнажают истинную природу. Театр идеальный полигон: там или возвышаются, или уходят на дно. Мы хотим довести ведьму до трагического эндшпиля, до катастрофы, — дьявол был щедр на презрение. — Гелла, как в Варьете относятся к мисс Уилсон?       — Мнения разделились, — из чёрного угла послышался мелодичный голос. — Её в равной степени обожают и ненавидят.       — Роль Клеопатры уже отдали?       — Да, мессир.       Я затаила дыхание, боясь в коконе одеяла пошевелиться. Как и Фагот, просто ждала, когда поток яда иссякнет.       — Что же, посмотрим, какую Клеопатру изобразит. Лично я не ожидаю многого, — внезапно сосредоточив на мне внимание, Воланд добавил со странной нежностью: — Царица редкого ума женщина, обаятельная и красноречивая. Кровь Птолемеев, кровь Александра Македонского… Её статуя из чистейшего золота украшала храм Венеры Прародительницы.       Глаза затягивали в бездну, и в беспредельных владениях кипучего интенсивного мрака чувствовать себя отрезанной от пространства снаружи было пьяняще, сладостно и волнительно.       — Удивительнее всего, Дарья Алексеевна, как при нескладной, я бы сказал, непримечательной внешности Клеопатра обрела славу соблазнительницы и богини, — ехидно произнёс Фагот, облокачиваясь на спинку дивана.       — В этом как раз ничего удивительного нет, — мягко возразил профессор, впуская в наш круг нагловатого, острого на язык блондина. — Ибо красота в глазах смотрящего.       Последняя фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Меня оглушило и обезоружило, одеяло не защищало от натиска чужого немилосердного вожделения, поглощающей ауры, с какими никогда бы по незрелости и наивности не справилась. Казалось, поверхность вот-вот ускользнёт из-под ног, и мир провалится в преисподнюю. На лекциях в университете говорили, что древние создавали богов антропоморфными, пытаясь объяснить могущественные и далёкие вещи путём упрощения, отождествления. Тёмные волосы с вкраплением серебра, резко очерченные скулы и кривой разрез рта больше не отвлекали от пульсирующего, неукротимого в исканиях духа. Христиане считали, во Тьме нет жизни; но как океанская пучина, холодные беспросветные воды служили обителью для рыб, так же и на изнанке, обратной стороне вселенной правила бал вечно познающая, ненасытная сила. Её страсть растекалась по видимым и невидимым просторам, заполняла щели и прорехи.       — Кто он, ваш враг? — спросила я хрипловатым голосом. — Кого Ирма защищает?       Обрисовать иного антагониста, кроме Христа в надзвёздной безупречной натуре, попросту не получалось. Сразу навалилась тяжёлая, какая-то гнетущая тишина, нависла предгрозовой тучей.       — Наследие уничтоженного прошлого. Блуждающий дух, — медленно, отрывисто изрёк Воланд. — Во время обрядов, на мистериях и спиритических сеансах маги принимают его за учителя, волхва, даже пророка. В своё время он выдавал себя за Мессию, задолго до рождения настоящего. Мы познакомились в эру Льва в Кемете, десятки тысяч лет назад… и именно тогда я забрал его дар предвосхищать события. В обмен на безделицу, которая, как он считал, поможет обмануть смерть.       Всё это выглядело загадочно и страшно. В воображении возникали неясные силуэты в балахонах, пентаграммы, рукописные геометрические схемы, затем внимание переключилось на выжженную солнцем пустыню и на дракона, чья тень, спускаясь с вершины дюны, накрывала пески холодным чёрным полотном.       — Полагаю, сейчас он охотится за артефактом.       Происшествие в «Ассоли», когда паразит иссушал капризные развращённые души, и стычка здесь же с настоящей ипостасью безысходности не могли закончиться бесславно и напрасно. К Князю Тьмы были прикованы взгляды не только атеистов, энкавэдэшников и таинственных масонов.       — Могу я узнать, что вы ищете?       Воланд улыбнулся снисходительно, извращённо ласково, сохраняя в омутах глаз нечто непостижимое, первобытное.       — Для любого существа, во плоти или нет, этот предмет заменит дар всеведения, — мужчина вскрыл ещё одну карту. — Допотопная технология включала соединение науки и магии, а магию новые люди предали анафеме и, как вы понимаете, лишились права владения инструментом. Хуже всего, если предмет достанется ему.       — Учитывая проповеди, естественно, — прошептала я, позволяя фразам, которые тогда покоробили, зазвучать в воспоминаниях: «добро и любовь человеческие превзойдут Христовы», «наше зло превратит сатану в посмешище».       — Ирма выражалась предельно ясно. Да и те убийства…       — Он и раньше совращал дикарей запретными знаниями, — отвечал Воланд. — Изменилась обстановка, одежда, оружие, но не суть. Некоторые маги верят в смешение Света и Тьмы и что понятие о грехе напрямую зависит от веры. Будто бы, если размыть границы понятия, можно убрать у содержимого смысл. Христиане, напротив, ратуют за абсолютную победу Света, а жизнь на Земле обещают праведникам. Любопытно, это мечта об избавлении от греха, об очищении или обожествлении? Уподоблении себя Иисусу?       — А что думаете вы?       — Тьма не станет ни в чём уступать, — возвестил дьявол негромко и категорично. — В тот день, когда человек забудет о грехе, он превратится в животное. Животные не забивают голову вопросами морали и совести. Чтобы узнать о пределах своего Я, нужно оказаться в условиях нетипичных, аномальных. Покинуть зону комфорта. Ирма готова к жертвам как жрица, она хорошая ученица и слуга, но едва ли отдаст место королевы или, например, любовника, к которому привязалась, другой женщине. Двери нам откроют её отчаяние и гнев.       — Опасное сочетание, — ухмыльнулся Фагот.       За дискуссией я наблюдала со смесью робости и будоражущего любопытства.       — Почему Варьете, а не Большой театр? — задала резонный вопрос. Поскольку не планировала воевать с ведьмой, если Воланд вдруг намеревался втянуть в свои махинации. Американка действовала на нервы, но раздражение нельзя было отнести к хорошему поводу для конфронтации. Ирма всего лишь заняла место Бенгальской: за ними пришёл бы следующий эстрадный кумир.       — Приглашение на более высокую позицию вызвало бы сомнение. Если ведьма почует угрозу, она разорвёт связь с источником, — пояснил консультант, а Коровьев с трепетом перехватил инициативу:       — Либо возьмёт удар на себя, а хозяину даст уйти. Оба варианта никуда не годятся. Кроме того, мы хорошо знакомы с работниками вашего театра. Поле для битвы важно выбирать заранее.       Огонь возбуждённо плясал на поленьях и осыпал воздух искрами, гаснувшими во власти полумрака. Любительница светских раутов и бутиков, заносчивая избалованная имигрантка в жемчугах и бархате вступала в разящее противоречие с той, кого я видела на дне рождения Райта: мысли роились разные, услышанное хотелось переварить.       — Её правда зовут Ирма Уилсон? — уточнила насчёт ложной личины.       И затаила дыхание под гнётом твёрдого неумолимого взгляда.       — Мы давно отмечаем вашу проницательность, — вкрадчиво произнёс Воланд, отчего щёки опалило румянцем.       — Настоящая умерла несколько лет назад, — блондин в пенсне с сардоническим упоением развивал тему. — Жутким, предупреждаю, жутким образом! Да, не каждому везёт кончить дни на виселице или от выстрела из ружья… Впрочем, как вы уже догадались, обвинить в убийстве никого нельзя. Память-то чиста, ну прям белый лист. А сундучок надо отпирать старательно, чтобы не повредился.       — Какой же монстр из неё вылезет, когда Ирма вернётся к прошлому? — я тщательно подбирала слова, проникаясь идеями кровавых, грязных ритуалов.       — Вот! — патетично воскликнул Фагот. — Магический выродок, так вы сказали, мессир?       Но мужчина не успел сообщить помощнику. Удушающую атмосферу, где даже тени казались опасными, в мгновение ока развеял кот. Он тащил причудливую гитару с металлическим механизмом в корпусе и, не дожидаясь разрешения, запрыгнул с ней на диван.       — Зачем тебе инструмент? — бросил Воланд. — И во что ты опять вырядился?       Бегемот явился в пышной фиолетовой бабочке.       — А? Разве у нас не званый ужин?       — Вам очень идёт, — я похвалила комедианта.       — Не балуйте его, — предостерёг профессор, протягивая бокал Гелле, чтобы плеснула добавки.       — Спасибо преогромное, Дарья Алексеевна! — Бегемот приосанился и пощипал струны. — Я положусь на мнение дамы, а любые возражения буду принимать за критику. Между прочим, над моим гардеробом трудились дизайнеры очень известного дома!       — Которых ты попросту обворовал, — Воланд в долгу не остался.       — Мессир, как можно! Что обо мне подумает гостья?       — Что ты плут и мошенник.       Коровьев тоже не утерпел от подначивания. Наклонившись над макушкой друга, приторным голосом промолвил:       — Не советовал бы тебе, Бегемот, верить марке. Эту милую бабочку наверняка шила московская мастерица, а потом сбыла спекулянтам.       — А по материалу проверить? — я присмотрелась к шёлковой ткани.       — Материал хороший! — гордо декларировал кот.       — А то как же, вдруг выяснится, что украл мусор, — выпалил Воланд и обратился к бурному пламени в камине.       Перебранка разрядила напряжение и позволила выгадать время, чтобы навести в мыслях порядок. Четырёхлапый, как истинный образец чревоугодия, насадил на шпажку кусочек мяса и заглотил с долгим порочным мурчанием.       — Главное, дорогой Бегемот, не позволяй себя убедить, что одежда испачкана. Я слышал, есть доброжелатели, которые предлагают стереть пятнышко, а потом — бац! — ни кошелька, ни часов! — бормотал Коровьев над ухом.       — Ужас, — ответил кот, нисколько не впечатлённый. Гораздо больше он интересовался лакомствами.       — Где вы находите столько бандитов? — спросила я у Фагота. Этому гаеру нравилось разглагольствовать об авантюристах, прохиндеях, фальсификаторах. Из его уст новости о преступлениях лились рекой. И Москва чудилась уже центром криминального мира, а не идиллическим советским городом.       — Ну, не зря же говорят, запретный плод сладок. Людям неспокойным, с характером, прямо скажем, бойким всегда хочется преодолеть ограничения. Азазелло? — внезапно вскричал, и я вздрогнула, обнаружив позади последнего из свиты. Как давно демон стоял там? Он в любую секунду мог свернуть человеку шею, несчастный даже не заподозрил бы рядом хищника.       — Ты из нас единственный вертишься в кругах блюстителей закона. Как обстоят дела в органах?       — На Лубянке сегодня опрыскали ядом кабинет, — невозмутимо поведал самый страшный член группы, за исключением, конечно, их лидера. В мантии поверх костюма и кожаных перчатках Азазелло накалял чувства матёрым видом.       — Очаровательно! — восторженно улыбнулся рыцарь, а рыжий сухо опровергнул:       — Скучно.       Демон закурил сигару и отрицательно мотнул головой, когда позвали за столик. В гостиной повис запах табака. Воланд по-прежнему глядел на хаотичный танец костра и скрупулёзно что-то обдумывал. Его не смели отвлекать глупостями, Бегемот и тот, опустив гитару, молча занялся блюдами. Я поддержала усатого в решении поесть, тогда как неугомонный Фагот указал Азазелло на колоду карт. «Партию?» — спросил с надеждой. Они переместились в угол комнаты.       Аукцион, нападение майора и то, чем кончилась короткая схватка — денёк выдался насыщенным. Предыдущие неприятности начинали казаться разминкой перед новыми искушениями и мытарствами. «Кемет» отсылал к Африке, Сахаре, Нилу, к неизученной древности; я поняла только, что речь шла о египетском прорицателе, который по глупости лишился дара. Воланд процеживал информацию. Да и не была я готова к подробностям: там наверняка случилось ужасное. Библия, Ветхий Завет излагали отвратительные вещи, но такая царила жизнь в эпоху изобретения колеса. Слабость не прощали. Хотя мерзостей хватало и поныне. Например, как поступили с Мастером. Я тосковала по другу, по разговорам в полуподвальной квартире с печкой-буржуйкой и башнями из книг, по ленивым улыбкам. Гнев, нерастраченную любовь он выплёскивал на страницы романа. Глубинное Я отличалось от безобидного философа-пацифиста — мстило и убивало, и смеялось громко, с надрывом. Демоны не просто извлекли внутренности, но даже разделили личность, и мне становилось неуютно при мысли, каким способом злые силы заставят чудовище Ирмы Уилсон вылезти из пещеры.       Воланд пошевелил рукой, сбрасывая оцепенение, осушил до дна свой бокал и воззрился острыми глазами на происходящее вокруг.       — Составите компанию для прогулки? Дождя уже нет, и спать будете хорошо, — зазвучало вежливо-приказное.       Я выпуталась из одеяла и последовала за мужчиной на террасу, вдруг осознав, что ночь проведу в особняке под бдительным контролем его обитателей. В этом во всём таилось что-то мифологическое, священное. Отказ от гостеприимства нёс риски.       Погода соответствовала августу-месяцу, с ветром и густыми облаками, препятствиями для звёзд. Сосновая чаща обрамляла территорию по краям. Блаженную прохладу я вдыхала полной грудью, радуясь, что Воланд пожелал дом покинуть. Душа требовала сказать кое-о-чём, что дьявольских спутников не касалось. Это принадлежало лишь нам двоим.       — Вы присматриваете за Мастером?       Консультант ответил не сразу.       — Он завершил первую часть, — и, выдержав паузу, пояснил: — Некоторые вещи теперь оценивает совсем иначе.       — Думаю, ваш враг тоже им интересовался, — предупредила насчёт возможного знакомства Райта с бедным драматургом. «Правду говорить легко и приятно», — американец процитировал фразу, которую часто слышала от наставника. Но разве они пересекались в прошлом? В какой области нашли общий язык? Эдриан Райт вроде бы коллекционировал советские таланты, а вернее, внесистемных авторов, эдаких изгнанников, борцов за справедливость.       Ядовитая зелень над радужкой задорно вспыхнула. Воланд предвкушал смятение, ждал, когда начну себя истязать, с волчьим голодом впитывал ощущения мятежа, возмущения, отрицания.       — Вы не задавались вопросом, почему Мастер избрал творческую стезю? Почему отказался от родного имени? — с дерзким, блудливым оскалом профессор подталкивал к досадным выводам.       Я аппелировала только фактами, которые помнила со слов друга: о неудачном браке или на Марии, или на Варваре — женщине, про которую сумел позабыть без всякой магии, о пыльном архиве, где коротал время ради банального жизнеобеспечения. Рутину разбавляло самостоятельное изучение биографии разных деятелей. Мастер переводил тексты с греческого и латыни, а потом переквалифицировался в писателя — публиковался в журналах и благодаря забавным пьесам стал членом МАССОЛИТа.       — Его прошлое довольно унылое, — прошептала я, заглушая мысль о стремительном взлёте на литературном поприще.       — Оккультные практики, разумеется, веселее, — парировал Мефистофель и намотал на палец ниспадавший на плечо локон волос, обласкал взглядом ключицы, беззащитное горло, чуть наклонив набок голову, препарировал моё лицо, выцепил пересохшие губы, язык, который их смочил, и мышечный спазм под челюстью.       — Свобода, равенство, братство — наживка для отщепенцев, не нашедших себя в строгом кастовом обществе. Великие идеи тешат тщеславие, а благие намерения докажут необходимость любой подлости. И безумия, — Воланд приблизился к уху, согревая. — Афоризмы Дени Дидро, который вечно сомневался в существовании Бога, запустили гильотину на круглые сутки.       — Мастер не такой. Не масон, нет, — я беспомощно смотрела на лукавого мучителя. — Он полюбил искусство, а чтобы любить, не нужно воевать с высшими силами. Или низшими.       — Непокорная Fräulein, вас трудно сбить с толку, — консультант ничуть не огорчился, наоборот, заулыбался сыто, приветливо. — Преданность заслуживает награды. Что же, успокою вас: Мастер весьма умён и как историк знал, где копать.       — Значит, разоблачил сектантов?       — Удивительно другое, он раскрыл личность начальника тайной службы у Понтия Пилата.       — Афрания Бурра, воспитателя Нерона.       Немец бережно и по-хозяйски раскованно приобнял за талию и прислонился спиной к перилам, ограждая от пасмурной безлунной ночи. Я воспользовалась объятиями, чтобы увильнуть от зрительного контакта, а ещё укрыться от студёного воздуха: в летнем платье чувствовала себя почти раздетой.       — А он рассказывал, как в возрасте восемнадцати лет Афраний получил на войне ранение, тяжёлое и очень болезненное? А поправив здоровье, причём необычайно быстро, без протекции родичей и друзей вступил в должность командующего легионом? — в низкий голос вплеталось змеиное шипение, провоцировавшее мурашки вдоль позвоночника и напряжение в области поясницы.       — Да, самый влиятельный и страшный человек в империи.       — С одной римлянкой он боролся, как со всем христианским миром. Но об этом никому не известно.       Настырные пальцы впились в тело, а через мгновение расслабились и огладили кожу под тонкой, практически бесполезной тканью.       — И чем же провинилась женщина, кроме как верой в Сына Божьего?       Давным-давно, когда работу не сняли с постановки, Мастер обмолвился, что его герой после казни Иешуа охотился на проповедников и крайне агрессивными методами мешал распространению религии.       — Тем, что бросила вызов самому влиятельному и страшному человеку, — просветил Воланд с усмешкой.       — Полагаю, он хотел убить её.       — О, нет, нет! — профессор внезапно вспылил. — Как можно главную добычу отдать смерти?       — Ну, у мужчин странная логика, — пробурчала в ответ, намекая на плоды ревности. Сердце кольнуло от жалости к бедняжке.       — Её убили солдаты Нерона. Тогда всё и закончилось. — бархатный голос тускнел, медленно утрачивал азартность. — Я бы поведал больше, но сейчас вы устали.       — Вы присутствовали при событиях?       — А как же.       — И при сожжении Рима?       Дьявол вновь прикипел жадными разноцветными глазами, которые воздействовали эффективнее удара кнутом по оголённым нервам. Крепкая ладонь покровительственно легла на затылок.       — Все преступления тираны совершают с согласия большинства. Люди слишком далеко заходят в своей жестокости и поздно её пугаются. Опять же, вспомните сеанс в Варьете, — произнёс веско, назидательно. — Если бы конферансье не вернули голову, думаете, чёрному магу по-прежнему аплодировали? Нерон был популярен в народе.       — Вы очень хитрый, вы знаете…       — Я знаю далеко не обо всём, к вашему счастью, — сверкнул золотыми зубами. — Это также позволяет питать надежды.       — Разве надеяться плохо?       — Надежда — мать самообмана.       — А как же дар предвосхищать события? — я отважилась откровенно играть на чужом поле. — Он не позволяет обмануть время?       — Время коварнее меня. Но тсс! — вот ещё один секрет в копилку.       Привычный облик задиристого немца, доктора Теодора, растворялся во внешности другого мужчины, инфернального. Она не могла принадлежать никому больше и, как чёрное зеркало, отражала объёмистое, душераздирающее, космическое, из-за чего дыхание перехватывало и подгибались колени. Громкий треск за стеной и рычание Азазелло смели наваждение: я отпрянула от Воланда, проморгалась и по метким оскорбительным выкрикам поняла, что Бегемота поймали на жульничестве.       — Мэтр, рассудите нас! Я больше не вынесу! — воскликнул оборотень под визгливый хохот Фагота.       — Он всё-таки устроил беспорядок, — с недовольством прокомментировал дьявол. Негодование, впрочем, звучало фальшиво. Его подопечный обладал уникальной способностью доводить до абсурда чрезвычайные, подчас фатальные ситуации. Общество Бегемота высоко ценили.       — Плохие вещи не такие горькие, когда на помощь приходит юмор, — я невольно улыбнулась, испытывая прилив бодрости. Воланд поощряюще огладил хрупкие плечи и, не отнимая своей руки, утянул в тёплое помещение, пропахшее табачным дымом и сладким ароматом фруктов. Скандал к возвращению мессира разрешили. Азазелло громадным ножом счищал кожуру с апельсинов, а кот, усевшись под ногами Геллы, скользил по струнам пушистыми лапами. Дом наполнила бойкая, энергичная мелодия, совершенно не знакомая мне, да и чуждая на слух: она вся состояла из чувственности, ретивости, взвинченности и надлома. Гитара с блестящим металлическим блоком тоже выглядела странно. Коровьев со льстивой ухмылочкой попросил у господина шанс отыграться за прошлые неудачи, и Воланд охотно согласился, раз иных развлечений, кроме как вкушать музыку американского Юга, на ночь глядя не предвиделось, — Бегемот справлялся отлично. На чёрном лакированном столике у камина, уже пустом к тому времени, карты казались очень яркими, почти живыми. Мне выпала честь лицезреть интеллектуальную борьбу чародея с Князем Тьмы.       — У нас префлоп, Дарья Алексеевна, — консультировал немец. — Каждый получил по две карты, теперь нужно верно рассчитать их силу. Я повышаю ставку, пусть это будет меч Кусанаги-но цуруги, — как тебе, дорогой Фагот? Ты должен заплатить больше, чтобы вскрыть следующие карты.       — Коллирую! — взволнованно изрёк блондин. — Рекомендуюсь отчитаться за убийство Ющинского и разоблачить тайну Велижа. Сто лет уж резина тянется, только стригу нашу зря беспокоят.       — И какая мне надобность в проблемах стриги? — невзрачно ответил Воланд.       — Я убеждён, мессир, кто-то прикрывает ритуальными убийствами делишки более тёмные. Это напрямую связано с тем, что происходит в Германии, — заговорщически нашептал рыцарь, и Азазелло позади нас зашевелился.       — Эксперимент готовили целых сто лет? — уточнил хозяин, на пару мгновений задумался, затем твёрдо сказал: — Ну, хорошо. О подводных камнях я предпочитаю знать наверняка. Фагот уравнял ставку.       Клетчатый безмерно обрадовался, мне же приходилось гадать, что подразумевалось под «экспериментом»: собеседники говорили малопонятные вещи, однако в детали не вдавались, отсекали от информации, которая, вероятно, не предназначалась для посторонних, тем более для обычной смертной. Удивительно было и то, что Коровьев собирался обставить самого дьявола.       — Ему хочется побить рекорд Герберта Аврилакского, — произнёс Воланд с обманчивой нежностью. — Единственного, кто у меня выиграл.       — И какой приз забрал? — полюбопытствовала.       — Стал папой Римским.       Фагот не смеялся. Каким-то образом, наверное, по глубокомысленному, серьёзному выражению его глаз вдруг открылось, что рыцарь выторговывал свободу.       Музыкальные выступления Бегемота и карточную баталию сопровождали чудные истории, и тревожные, и оптимистичные, и забавные до неприличия, которыми я, затаив дыхание, наслаждалась. Ровно в полночь, ожидаемо одержав верх, Воланд объявил: «Поздно, не будем злоупотреблять любезностью нашей гостьи», — и все мигом согласились; они как будто бы нервничали из-за моего присутствия, кроме, пожалуй, Геллы. Её невозмутимость, граничащая с беззаботностью, произрастала из веры в безукоризненность хозяина. И если бы господин сюда притащил коня, как Калигула в Сенат, служанка бы не спросила зачем, а задала бы вопрос: «Надо ли накормить питомца?» Гелла даже вызвалась помочь переодеться, хотя содействие в этой сфере не требовалось — идеальная горничная.       — Не выходите из спальни до рассвета. Вам не причинят вреда, но кое-что может показаться неприятным, — предупредила она, виртуозно скрывая подлинное отношение к тому, что я поддерживала с нечистью какую-то необъяснимую связь.       Наверху уже горели свечи, и в оранжевом свете проступали нечёткие силуэты мебели, зеркала, портьеров, загораживающих балкон с балюстрадой. На постели лежала длинная сорочка, которая выглядела, как платье, и струилась в руках тонким шёлком. Я осторожно касалась невесомой, чарующей ткани и понимала, что больше не уверена, где в близости с Воландом мнимое, условное, а где непритворное и живое. Наверняка он увлёкся этим подобием романа из-за пресной шаблонной повседневности, которая и людей быстро утомляла, но какие бы причины не стояли за решениями, дьявол не лгал о желании видеть, как тёмно-красное, кровавое полотно нежно облегает свежее тело, обрисовывает горошины сосков и бёдра, а волосы рассыпаются по плечам тяжёлой волной. Я задула свечи, оставив лишь одну на прикроватной тумбе, распласталась на одеяле и устремила взгляд в потолок, не зная, усну ли.       Мысли вопрошали, каков мой болевой порог. Откровение о Мастере — что он общался с членами ордена и, вероятно, пытался влиться в их круг, пока над впечатлительностью не возобладал разум, — шокировало, но не настолько, чтобы расстраиваться. Каждый имел право на ошибку. Писателя вдохновляли мечты и фантазии культистов. В своей манере усталого сатирика он высмеивал наивные иллюзии политиков и оттого взирал на Майгеля колко, почти злорадно. Комиссар предложил сочинить о революции? «Боюсь, вам и это не понравится», — ответил обвиняемый. И правда, какую бы поведал историю? Что переворот спонсировали, подготавливали так же, как во Франции? Внезапно короткую перепалку с Майгелем я увидела под другим углом. Носители белых перчаток не просто пожертвовали Мастером, они мстили за неподчинение, за отказ разделить эфемерную и такую сладкую власть: Райт выражался недвусмысленно об их жестокости. В какой-то степени мы все повторяли за древнегреческим Танталом — причастность к великому, таинственному заставляла чувствовать себя особенными, пестовала гордыню, которая плодила безнравственность.       На дом напало беззвучие сродни кладбищенскому. Стены не пропускали ни шорохи, ни голоса, ни дуновения ветра, и я медленно погружалась в забытье, словно в пропасть. На минуты, а может, час, сказать трудно, отключиться удалось, однако затем случилось странное, что выдернуло меня наружу. Где-то за пределами спальни раздался крик ужаса. Истошный, пронзительный. И мигом, будто бы насильственно, заглох. Я соскочила с места, нашла себя, взъерошенную, в зеркале, а вспомнив замечание Геллы, смиренно обняла колени и вслушалась в происходящее за дверью. Ничего. Тишина. Ночь обещала быть долгой.