Путь из ножей

      Такое подзабытое ощущение. Когда тело сжимается, сотрясается от холода, но голова горит так, словно в нее залили олово и она вот-вот и раздуется. Так болел я, наверное, всего раз в жизни, в детстве. И при этом мучает тошнота. Навязчивая, накатывает волнами. Она не уходит, но и не переходит в иное состояние. Просто истязает тревогой, незнанием: будет ли хуже? Голоса вокруг меня сначала сливались в один ужасающий гомон, но со временем их стало меньше и они стали превращаться в искаженные эхом звуки. Мне показалось, что я был в беспамятстве несколько суток, поэтому, очнувшись, я вдвойне удивился, узнав, что проспал чуть больше пары часов.       Вышел из полубреда я, когда мне на лоб легла чужая прохладная рука. Почти тут же, словно влекомый ею, я открыл глаза и приподнялся на локтях. Сил во мне до сих пор было немного, жар не отступил. Перед собой я увидел серо-синюю юбку. Подняв глаза чуть выше и проследив за рукой, я вспомнил, узнал ее. Наташа.       С замирающим сердцем я поднял тяжелую руку и ощупал шею. На ней была повязка. Страх, казалось, остановил мое сердце. Инсин обо всем рассказал. Теперь меня запрут, может, эта больничная палата и Наташа — это последнее, что я вижу на свободе.       — Где господин Инсин? — во рту пересохло, я закашлялся.       Я попытался встать, но руки дрожали, а поясница и задница заставили со стоном чуть ли не упасть лицом в кровать. Наташа мягко, но ощутимо положила одну руку мне на грудь, требуя лежать, а другую вновь приложила ко лбу, а потом к шее и груди: она лечила меня или хотя бы пыталась облегчить боль. Я чувствовал, как сердце и без того молотящее на грани возможностей ускорилось еще больше. От этого мне было одновременно и дурно и приятно, я чувствовал, как состояние постепенно приходит к норме.       — Господин Инсин ненадолго отошел. Не волнуйся. О том, почему вы здесь, знает только он и я. К вам с господином Блэйдом никто кроме меня и господина Инсина не прикасался.       Я свободнее откинулся на подушке. Это значит, что Инсин держит в тайне произошедшее, Наташа нам тоже зла не желает. Но выдохнул я не надолго. Почти тут же я снова вскинул голову, из-за чего заслужил предостерегающий щелбан от женщины, которая опять сбилась от неожиданности.       — Где Блэйд? Он в порядке?       — Да уж получше тебя будет. Вон, накуралесил и дрыхнет, — Наташа чуть отступила, не отрывая рук от меня, и кивнула в сторону второй кровати.       На ней спал мой эспер. Спокойно и расслабленно. Его, как и меня, одели. Странно только, что не в больничную сорочку, а в нашу будничную одежду. Блэйд и правда выглядел гораздо лучше, чем до моей поддержки. Ему тоже наложили повязку на шею. Теперь мне кажется, что не столько в медицинских целях, сколько из соображений безопасности и сохранения тайны.       — Теперь прижми задницу и дай мне закончить. Мало того, что тебе кое-что поставили и у тебя теперь отходняк, который обычно несколько дней держится, так тебе — извини за подробности — задницу так попользовали, что удивительно, как ты от болевого шока там не откинулся, — Наташа накрыла мне рукой глаза и снова начала процесс лечения.       Я смиренно лежал, изредка подрагивая из-за жара и тяжело дыша. Примерно через четверть часа открылась дверь в нашу палату. Я нервно дернулся, но Наташа, ворча, опять попыталась прижать меня к кровати. В качестве компромисса она переместила руку с глаз опять на шею.       Пришел Инсин. Было видно, что он выдохнул с облегчением, увидев меня в сознании. Он, видимо, хотел сразу начать разговор, но Наташа осадила его:       — Дай мне закончить, — она перешла на «ты». — Уже и так коней загнали, вон, отходняк какой, тело не справляется, — она подняла мою руку, на которой слишком явно вздулись вены.       Инсин, сдаваясь, поднял вверх руки и отошел к брату. Он с легкой тревогой смотрел на него. И все же я был удивлен. Я думал, что Инсин будет нервным, бледным, станет носиться по всем инстанциям, пытаясь решить проблему, но он наоборот был крайне спокойным. Даже больше.       Я смотрел на него и мне казалось, что у него стало меньше морщин, губы, которые все время были напряжены или в доброжелательной улыбке, или в сдержанном гневе, страхе, теперь чуть обвисли, расслабились, как если бы он спал. И самое главное глаза. Он смотрел на брата с такой легкостью, словно забыл, что до этого их отношения были недалеки от отношений нервной матери и ребенка. Инсин оказался довольно молодым, может, лет на пять-семь старше меня самого.       — Все, я закончила. Работы еще много, конечно, но теперь ему хотя бы дышать не опасно, — я очень надеюсь, что она пошутила.       Я посмотрел на нее с благодарностью и увидел, что ее глаза стали малиновыми из-за применения способности.       — Можно я окажу тебе поддержку, — я даже взял ее за руку, но тут же осекся, вспомнив о произошедшем.       — Отвыкай от этой фразы, если хочешь спокойно и долго жить, — Наташа мягко высвободила руку.       — Как раз об этом я хотел поговорить, если силы позволят, можете выйти со мной? Здесь лучше не разговаривать, — Инсин обернулся на спящего брата.       Я кивнул и осторожно сел, ожидая боли. Однако Наташа выполнила работу на славу. Прежние болезненные ощущения отступили. Из крупных проблем остались только жар и тошнота. Инсин все же из предосторожности подставил мне плечо, на которое я охотно оперся. Своим ногам и заднице я до сих пор не доверял после произошедшего.       Мы вышли из палаты, прошли по коридору и вошли в то самое помещение, где я после того, как меня изнасиловали, нашел Блэйда. Здесь ничего не поменялось с тех пор. Инсин, помог мне усесться на то одинокое откидное кресло.       — Кто-то узнал о метке? Что нам делать, господин Инсин? — я говорил полушепотом, боясь злых ушей.       — Никто. Знаем только я и Наташа. Может, догадывается господин Вельт, но вы знаете, зла он вам не желает. Теперь о том, что вам делать, — Инсин расстегнул свой костюм и вытащил из внутреннего кармана паспорт, немного, чтобы просто показать. — Слушайте меня внимательно. И пожалуйста, давайте обойдемся без споров. Я уже все продумал, все почти готово, нам следует лишь дождаться пробуждения брата.       Я кивнул. Странно, но почему-то сейчас, когда я знал, что все готово, решено, что нас попытаются спасти, а раз Инсин держит наши метки в тайне, значит он пытается исправить ситуацию, мне стало не по себе. Что-то не так было в поведении самого Инсина. Я прожил с ним и с Блэйдом достаточно, чтобы начать чувствовать их состояния, ощущать их настроение. Что-то в Инсине было не так. Он был слишком расслабленным для такой ситуации.       — Это паспорта на вас с Блэйдом. Другие личности, но в рамках нашей страны. В другую вам не убежать — в аэропорту быстро отследят. Вы умеете водить?       — Совсем немного, лет десять назад права получал, — я еще не понимал, к чему он клонит.       — Отлично, это значительно все упрощает. Сегодня ночью вы с Блэйдом сымитируете побег. Оглушите меня и Наташу и сбегите через окно. Блэйд в этом верный помощник. Внизу будет машина. Блэйду необходимо будет разрушить камеры у входа в компанию. Больше для вида. Ведите машину в сторону запада, потому что я сделаю так, что преследователи решат, что вы направитесь на восток к порту, чтобы бежать через него. Первые сутки старайтесь почти не останавливаться. Я понимаю, что у вас не то состояние, но иначе есть риск, что план провалится и вас поймают. Проедьте предельно далеко и остановитесь или в небольшом городке, или в деревне. Так будет меньше шансов, что вас раскроют. Забудьте о ваших именах, о прошлом, не смейте сюда возвращаться. Всю жизнь, везде, вы не Блэйд и Дань Хэн. Скажи Блэйду, чтобы он не использовал способность манипуляции кровью — эсперов с ней не так много, раскроют быстро. Следи за его состоянием, только ты теперь его проводник. И, — Инсин посмотрел на меня одновременно с грустью и болью, — не смей умирать. И не дай умереть ему. Мой брат впервые кем-то дорожит так же сильно, как мной. Он последует за тобой, если ты умрешь.       Я молчал. Во мне укреплялась очень нехорошая, леденящая внутренности мысль. Я надеялся, что это не так, как я подумал, поэтому полушутливо заметил:       — Вы так сказали, как будто не отправитесь за нами, — я уже все понял по спокойному и смиренному взгляду Инсина. Я все верно понял. Теперь ясно, почему он был таким расслабленным в этот день.       — Верно. Я останусь здесь.       — Но почему? Это же ваш брат! Что с вами будет, если мы сбежим? — я подался вперед от волнения.       — Надо мной будет разбирательство, суд, ведь я отвечаю за него. Если мы сбежим втроем и нас настигнет неудача, то меня точно казнят. За измену родине. Вам с Блэйдом ничего не будет: вы его единственный проводник, а он слишком ценен как оружие. А так, может, если ситуация будет выглядеть так, словно вы взбунтовались против меня, то, может, меня и пощадят. Просто до конца жизни просижу в заключении.       — Но неужели вы готовы променять хоть и малый, но шанс на свободу, на эту отвратительную уверенность?! — я схватил его за полу пиджака, мне становилось все страшнее от ситуации. Кажется, даже трясти от холода стало сильнее.       — Дело не только в этом, — голова Инсина почти безвольно склонилась чуть в сторону, он слабо улыбнулся. — Я очень устал. Я очень люблю Блэйда. Наверное, я так долго продержался только из-за него. Но мне уже давно кажется, что еще немного, еще пара лишних страхов, проблем или угроз, и я просто переломлюсь. Каждую ночь чутко спать, потому что в любой момент может позвонить начальство или Блэйд может приблизиться к безумию. Каждый день ходить только там, где можно ходить Блэйду. Каждый день заполнять по десять отчетов. Каждый день решать проблемы с репортерами, которые не унимаются и ищут сплетни о брате. Каждый день готовить, стирать, убирать. Да, это мелочь, это быт. Но эта мелочь становится тяжелее вместе со всем остальным. На каждой командировке стоять и молиться, чтобы он не сошел с ума. Стоять и смотреть в комнате, где ему проводят поддержку, как он кричит, извивается, как его связывают, а он убивает проводника. Каждый день думать о Кафке, появится ли она? Каждый день думать, как удержать проводника, особенно если он хочет умереть. Каждый день бояться, что начальству не понравится тот или иной шаг и Блэйда вновь запрут, а для него хуже этого нет ничего. И еще много другого. И всем улыбаться. Улыбаться, чтобы сделать это перед Кафкой, чтобы одни боялись, а другие помогали, даже если внутри я хочу взорваться, или закричать, или просто опуститься на пол и безвольно сесть. Ради Блэйда надо было быть сильным. Потому что я его опекун. Но я так устал. Да, простите меня. Я устал. Столько лет. Настолько устал, что для меня та свобода, что я сейчас имею, хуже закрытой камеры. Я даже не помню, когда в последний раз просто провел целый день, не делая ничего. Даже напиться не имею права, потому что в случае чего полетит моя голова, если я не услежу за братом. Простите мне мою слабость. Можете винить, можете не прощать меня. Только так я могу уйти от него, не предав и не бросив явно. Только не говорите об этой причине Блэйду. Я написал для него письмо, просто не дайте ему вернуться ко мне в этот город, чтобы его не заперли. Пусть прочтет, когда вы будете очень далеко.       Я молчал. Как раз его я не винил. Мне лишь было жаль. Его, уставшего до такого безволия и желания скрыться от всех проблем, которые крутились вокруг его брата, и Блэйда, для которого Инсин был очень многим. Так просто разлучить их будет нелегко.       Не пожалеет ли Инсин однажды о том, что сейчас принял такое решение? Может и пожалеет. Но еще больше он будет жалеть, если поступит иначе. Нет ничего хуже сожаления по упущенной возможности.       Я протянул руку к плечу мужчины и потянул его на себя. Покорно он прислонился ко мне, слабо дыша, словно у него, как у механической куклы, заканчивался завод.       — Не переживайте. Я сделаю все так, как вы попросили. И я сделаю все, чтобы Блэйд был в порядке. Теперь это наша забота.       Инсин слабо отстранился от меня и сел уже прямее, но головы до сих пор не поднимал.       — Не пытайтесь передать мне весть. Ни с кем не поддерживайте связь. Если о вас не будет новостей, для меня это будет значить, что все в порядке. А о дурном мне сообщат. Просто живите спокойно, как нормальные счастливые люди.       — Да. И все же, если вы перемените свои планы, то найдите способ сообщить нам. Мы вас вытащим, — я попытался говорить мягко, чтобы ободрить.       — Из таких мест можно выйти, только если это необходимо родине, — Инсин встал. — Нам нужно идти. Брат может проснуться. И вам надо собрать сумку на первое время. И отдохнуть.       Я послушно встал. На душе у меня была горечь. Горечь, которая хуже расставания, но имя которой я дать так и не смог.