Штурмуя небеса

— Давай я поеду с тобой? Вопрос вырвался непроизвольно, Андрей оказался не в силах себя контролировать, потому что страх за отца достиг критических масштабов. Страх был настолько огромен, что перекрывал собой все. Страх создавал химер, менял отношение к отцу настолько, что Андрею самому становилось жутко и стыдно. Он боялся его потерять так, что ему начинало казаться: они расстанутся на пару часов и больше не увидятся никогда. Отец навсегда останется в стенах больницы, заточенный, как сраная принцесса в сраном замке. А Карл в образе дракона… Ебать… — Андрей, посмотри на меня. Теплые руки Димы легли ему на плечи, заставляя поднять голову и открыть глаза, которые парень сам не понял, когда успел зажмурить. — Это всего лишь обследования. Не впервые. Они возьмут анализ крови и спинномозговую пункцию. Признаюсь, это неприятно, но ничего страшного, я уже через это проходил. Андрей только хмыкнул и отвел взгляд. — Эй, — отец встряхнул его, сильнее сжимая пальцы. — Посмотри на меня, сынок. Я справлюсь, хорошо? — Ну, давай быстрее, — поторопил его Карл, беря с полки ключи от машины и выходя на улицу. — Да-да, — махнул рукой Дима, не отрывая взгляда от несчастного лица парня. — Эй, Андрей, ты меня слышишь? Что случилось? — Ничего, — дернул плечом тот, отворачиваясь. — Ничего, просто… ты увеличил дозу лекарств. — Что? — непонимающе заморгал Дима, нахмурившись. Он мельком взглянул на наручные часы, понимая, что еще немного, и опоздает, но, видимо, слова сына его заинтересовали. — Я не увеличивал ничего. — Ты принимал дозировку 3600, — спокойно пояснил Андрей. — Ну, те лекарства от боли. — Чт…? Что? У меня… О чем ты? — голос отца дрогнул. Он опустил руки и отступил на шаг. Неужели его так пугал тот факт, что Андрей следит за его здоровьем и препаратами, которые он принимает?.. — Сегодня утром ты выпил лекарства с дозировкой 4800, — произнес парень, уже жалея, что раскрыл карты. Может, отец не хотел ему говорить? Но… — Я не… — Дима, ты скоро?! — дверь резко распахнулась и на пороге показался раздраженный Карл. — Да, я иду, — отозвался мужчина, но, когда любовник снова ушел, он резко развернулся к сыну и произнес: — Значит так. Я не принимаю никакие обезболивающие. У меня ничего не болит. — Не ври! — вспыхнул Андрей. Он не хотел слышать ложь, не хотел, чтобы к нему относились, как к ранимому ребенку, чувства которого нужно беречь и лелеять. — Я видел, как ты сегодня хватался за поясницу и вообще еле ползаешь! И как ты охнул от боли, когда сегодня за завтраком сел на стул! Это был пароксизмальный приступ, да?! Бледные щеки отца как по щелчку пальцев заалели. Он на мгновение распахнул глаза и прикусил губу, но уже через пару секунд взял себя в руки и смущенно отозвался: — Мы поговорим об этом позже. Мне надо идти. И он действительно ушел, отставив Андрея в смешанных чувствах. С одной стороны его сжирала тревога, но с другой стороны — сожаление. Зачем он был так резок? Зачем буквально признался, что следит за каждым шагом отца? Наверное, ему неприятно, что за ним так пристально наблюдают. Кому бы это понравилось?

***

— Давай, разго-он и… Андрей не мог сосредоточиться на управлении отцовской машиной. Новенькой, подаренной Виктором, блестящей отполированными боками, с которой Дима сдувал пылинки. Он крепко держал руль, боясь допустить ошибку. Ему все казалось, что они сейчас перевернутся. — А теперь сцепление! Крути руль! Еще докручивай и… ручник! Голос отца звучал будто бы из-под толщи воды. Андрей в который раз пустил машину в управляемый занос, на катастрофически короткий период времени чувствуя приятное томление в груди. Но стоило взглянуть на удовлетворенного отца, сидящего рядом на пассажирском, сердце снова превратилось в камень. Ужасающая тоска навалилась лавиной. Парень почувствовал как сожаление об утраченном времени душит его, выдавливая слезы. — Молодец! — похвалил его Дима, тепло улыбаясь и снимая солнцезащитные очки. — Хочешь попробовать сам? — Нет, — сдавленно отозвался Андрей, сжимая руками руль. Дима понимающе вздохнул, глядя печальными глазами вдаль, впрочем, продолжая улыбаться. Пусть даже улыбка его становилась с каждой секундой все фальшивее. — Послушай, сынок, — произнес он наконец, — мы должны кое-что обсудить. Он хлопнул себя по карманам, выудил пачку сигарет. — Тебе нельзя курить, — хрипло прошептал Андрей. — Да ну? — иронично вскинул бровь отец, зажимая губами фильтр и щелкая зажигалкой. Потом кинул пачку на приборную доску и вышел из салона под палящее солнце. От асфальта шел жар, который ощущался даже через плотную подошву кроссовок, но Андрей не жаловался. Он встал рядом с отцом, привалившись, как и он, к обжигающе горячей машине, и приготовился слушать. — Ты накрутил себя, — без лишних расшаркиваний начал Дима, выдыхая дым в сторону. — Я не умирающий лебедь, не нужно смотреть на меня такими печальными глазами. Пожалуйста, Андрей, я очень тебя прошу. — Я стараюсь, — честно отозвался парень, сглатывая вязкую слюну, — но я не могу пока что привыкнуть. Мне нужно время. Но… блин, пап, как я привыкну, когда я вижу, что тебе становится хуже?! Он не хотел повышать голос, не хотел вообще никак проявлять эмоции, но они рвались из него безудержным потоком обжигающей кислоты. — Э-эм, — Дима поморщился, подставляя лицо порыву горячего сухого ветра, и выдохнул скороговоркой: — мне не становится хуже. Не настолько, чтобы это было сильно заметно. — Ты еле ходишь! — воскликнул Андрей обижено. Он не хотел, чтобы его считали ребенком, не хотел, чтобы его чувства жалели. Не хотел, чтобы ему врали! — На то есть причины, — уклончиво ответил Дима, многозначительно вскинув бровь. — Причины? Отец явно что-то утаивал. — У меня очень сложный период, — уже чуть более спокойным тоном добавил мужчина, поднося сигарету к губам, но не делая затяжку. Он будто прятался за ней… — Я не хотел говорить. Об этом не должен знать Карл, но… — Но? — Но я и Виктор… Андрей непонимающе нахмурился, а потом его озарило. Он даже отшатнулся, настолько сильно его поразила догадка. Ударила поддых, окунула головой в ледяную прорубь и… — О боже! — простонал парень, чувствуя, как жар по шее поднимается к щекам. — Ты потому еле ходишь и… боже, па-ап! Дима снова сдержанно улыбнулся, затягиваясь дымом и прикрывая глаза. Ему, видимо, и самому было ужасно неловко, но это была та правда, которая теперь оказалась более приемлема. — Прости, — промычал Андрей, с силой потирая лицо руками. — Так… как ты сейчас себя чувствуешь? — Нормально, — быстро отозвался отец и тут же с любопытством уставился на парня, прямо спросив: — Тебя не тревожит то, что я изменяю Карлу? — Мне он никогда не нравился, — дернул плечом парень, снова опираясь спиной о машину. — Виктор… я вижу, что ты с ним счастлив, и что он тебя любит. Всегда любил. — Да, — прошептал Дима, улыбаясь. — Я идиот, что расстался с ним. Думал, так будет лучше для всех. Думал… Я не хотел делать ему больно, оттолкнул, чтобы он не… — Что? — непонимающе переспросил Андрей, действительно заинтересованный всем этим. Он вдруг осознал, что не испытывает ни капли отвращения ко всей этой гомо-любви. Страх за отца стер все предрассудки в порошок. Дима прикусил губу, помрачнев. Затушив сигарету об асфальт, он направился к трибунам, где были мусорники, видимо, желая отдалиться, дать себе время на подумать. Потому что, когда он вернулся, взгляд его стал твердым и уверенным. — Я узнал о своей болезни, когда умерла твоя мама. В тот же день. Ты этого не помнишь, ты был ребенком, да и никто тебе детали не рассказывал. Соня оставила тебя со мной, а сама пошла в больницу удалять папиллому. Это была плановая операция. Простейшая, на самом деле. Но они вкололи ей препарат, на который у нее была сильнейшая аллергия. Андрей закусил губу, отворачиваясь. Ему до сих пор было больно вспоминать маму. — Когда мне позвонили из клиники, я поехал туда, и увидев ее, сам хлопнулся в обморок. Виктор был в командировке, я сам не знал, что делать, все навалилось, и Карл… Он говорил с таким ужасным акцентом, так путал слова, что я не понимал почти ничего. Но они обследовали меня и выявили… случайно, Андрей, понимаешь? — Я ничего пока что не понимаю, — признался парень, обнимая себя за плечи. Он помнил похороны мамы, помнил, как отец, с трудом сдерживая слезы, рвался из рук Виктора, которого сам Андрей видел впервые. Еще не знал, что это любовник отца. Помнил Карла. Помнил, как едва не завязалась драка. Блять. Он помнил это все, носил в себе воспоминания. Болезненные, окрашенные в черный цвет воспоминания о похоронах матери. И запах ладана, и заунывный голос священника, и как громко падали горсти влажной земли на гроб, и сладковатый вкус поминальной кути, которая комом вставала в горле. И как каждая тетка-бабка считала своим долгом погладить его по голове ладонью и повздыхать над ним, как над усопшим. И еще помнил сидящего рядом с ним отца, бледного как полотно, с покрасневшими от непролитых слез глазами и обветренными, искусанными в кровь губами. Он помнил так много на самом деле… — Я ужасно сильно боялся тебя, — хмыкнул Дима, засовывая руки в карманы джинсов. — Я не знал, как воспитывать ребенка. Тем более, мы с тобой никогда особо близки не были. Ты знал о моих отношениях с мужчинами, я понимал, что у тебя больше никогда не будет матери. И еще я понимал, что и сам могу умереть. Карл обещал заботиться о нас двоих, обещал отправить в свою клинику в Германии, назначить мне поддерживающую терапию, чтобы я мог вырастить тебя, обеспечить. — И ты ушел от Виктора только поэтому? — Много чего было, — дернул плечом отец, устремив взгляд в пустоту. — Карл был нежным, заботливым, ласковым. Он был постоянно рядом. А Виктор весь в бизнесе, в разъездах, в командировках. С ним отношения были яркими, потрясающими, с ним всегда была страсть, невероятно сильная любовь, но теперь я думал о тебе. — Почему же ты тогда женщину себе не нашел, если думал обо мне? Андрей резко замолчал, понимая, что сказал лишнего. Язвительность рвалась из него по старой памяти, на самом деле он не хотел… — Я не могу быть с женщиной, — спокойно отозвался Дима. — Я не… боже, сын, просто не могу и все! Я не могу проявлять активность, я не… — Ясно, ты пасс, — пробормотал Андрей. Он и так всегда это знал, вопросы были лишними, как и объяснения. Потому он вернул тему в прежнее русло: — И что, Виктор спокойно тебя отпустил? — Он всегда понимал слово «нет». Он знал, что, если я решил что-то, то переубеждать бесполезно. Он принял мой выбор, да и прекрасно понимал, что Карл, как человек, напрямую связанный с медициной, позаботится обо мне лучше. А сам Виктор потом все эти годы спонсировал его клиники. Покупал аппараты, препараты, делал ремонт. — А… Андрей хотел еще кое-что спросить, но не стал. В нем все еще говорил тот обиженный ребенок, которому пора бы уже и заткнуться на самом-то деле. Но отец его понял. Понял без слов. — Да, я принимал все это. Конечно же, мне было приятно, мое самолюбие тешило то, что два обеспеченных мужика готовы все сделать ради меня. И, конечно же, я был рад, что ты тоже ни в чем не нуждаешься. Задевало ли мое мужское достоинство то, что я сам ни на что не способен и нихрена не могу достичь без них? Нет. Я никогда не страдал токсичной маскулинностью. Я принял свою натуру. И свое будущее. Как бы не было тебе больно это признавать, но я смирился. Я не боюсь умирать.

***

— Как я выгляжу? Андрей перевел взгляд с экрана ноутбука на отца. — Ты же не любишь ходить в гоночной куртке вне работы? — прищурился парень, рассматривая его образ. Он выглядел моложе своих лет, только непонятно, то ли светлые джинсы и белые кроссы с кожанкой его так молодили, то ли блеск в глазах. — Да, не люблю, потому что я выгляжу, как рекламный баннер со всеми этими нашивками. Но Вику нравится, — отозвался Дима, засовывая руки в карманы. — Прикроешь меня? Если Карл спросит, где я, скажи, что на работе, но не уточняй на какой. Андрей коротко кивнул и откинулся на спинку стула, с интересом поглядывая на счастливого мужчину. — Не боишься, что он вас спалит? — Я надеюсь, не спалит, — дернул плечом отец, криво улыбаясь. — Почему не расстанешься с ним и не сойдешься с Виктором? — Он женат, и я типа тоже в браке, — хмыкнул Дима, нервно прокрутив кольцо на пальце. — Ну, ладно, я пошел. Он резко развернулся и… его снова в который раз уже повело в сторону. Он зашатался, навалился на стол, больно ударившись бедром и зашипев. — Пап! — вскрикнул Андрей, вскакивая со своего места, но отец уже успел схватиться за край стола и, восстановив равновесие, вскинул руку, показывая, что все в порядке. — Пап, стой! Тебе нельзя за руль! — Нормально все! — отрезал он, смущенный до крайности произошедшим. — У меня достаточно опыта, я прекрасно вожу в любом состоянии. — А если ты в обморок хлопнешься?! Давай я тебя отвезу?.. — Не вздумай! — бросил Дима, скрываясь в коридоре. — Я пока еще не немощный. — Ты… — Все, пока! Не скучай! Андрей сжал пальцы в кулаки, переводя взгляд на окно, наблюдая, как отец садится в свою тачку и, заведя двигатель, почти сразу отъезжает. Медленнее, чем обычно, выруливая. Наверное, все же не слишком уверенный, что в состоянии… — Блять! — рявкнул Андрей, резко отталкивая от себя стул и захлопывая ноут. Он кинулся в коридор, всунул ноги в кеды, схватил шлем и уже взялся за ручку двери, но кто-то позвонил в звонок. Парень распахнул дверь с такой силой, что едва не съездил стояющую за ним девушку по лбу. — Хельга? — ошарашено уставился на нее Андрей. Бледная, встревоженная, но все такая же прекрасная. — Привет, — робко улыбнулась она, заправляя прядь волос за ухо. — Я хотела извиниться за то, что сделал мой отец. Андрей растерянно заморгал, сжимая шлем в руках. Он выглянул во двор и понял, что машина Димы уже давно скрылась из виду. Он так его потеряет! — Прости, Хельга, я должен ехать! — Можно с тобой?.. Девушка обняла себя руками за плечи. Было очевидно, что она сожалеет о их разрыве и намерена помириться, да и Андрей бы этого хотел, но отец… — В другой раз, — бросил парень, надевая шлем на голову и закрывая дверь на замок. — Прости, я должен ехать. Я напишу тебе! Он запрыгнул на свой скутер и догнал отца через пару кварталов. Конечно, в обычное время ему за Хачироку не угнаться, но сегодня и трафик на дорогах был сумасшедший, и вел машину Дима все же аккуратнее, чем обычно. Андрей следил за ним пристально, как коршун, так что сам пару раз едва не стал причиной ДТП. Он понятия не имел, что будет делать, если вдруг отцу станет плохо за рулем и он потеряет управление. Фантазия рисовала, что он как в фильмах заскочит в салон, спрыгнув со своего скутера, и остановит машину, но, конечно же, рациональная часть его сознания говорила, что ничего-то он сделать и не будет в состоянии. Разве что врачей вызвать. И все же выдохнуть облегченно он смог только когда машина отца заехала на парковку перед бизнес-центром и остановилась в тени старого клена. Андрей припарковался дальше, за фургоном, продолжая наблюдать за ним. Виктор, в строгом костюме и застегнутой на все пуговицы рубашке с галстуком вышел из стеклянных дверей через минут пять. Все, можно было смело ехать домой, отец явно в надежных руках, но… Андрей не мог с места сдвинуться. Он застыл, будто окаменел под взглядом Медузы Горгоны, и все смотрел неотрывно, как отец оперся бедрами о капот, солнечно улыбаясь приближающемуся к нему Виктору. Эта улыбка будто отпечаталась в памяти Андрея. Он знал, что у него самого такие же губы, и он способен так же складывать их, обнажая белые зубы, но почему-то парень никогда не чувствовал себя достаточно счастливым и раскованным, чтобы вот так искренне и тепло… А отец тем временем, не сводя взгляда с любовника, протянул к нему руки, хватая за полы застегнутого на верхнюю пуговицу пиджака. И Виктор тут же впечатался в него, едва не опрокидывая на капот, и впился в губы поцелуем, никого не стесняясь, прямо на парковке бизнес-центра! Андрей забыл, как дышать. Он понятия не имел, зачем продолжал стоять и смотреть, но все равно не мог оторвать взгляд. И сердце его болезненно сжималось от того, что ему было и хорошо, ведь отец по-настоящему счастлив в данный момент, и больно от осознания скорой неминуемой потери. И стыдно за это подглядывание. И любопытно узнать, как это у геев вообще происходит.

***

— Я скучал, — прошептал Виктор ему на ухо, сжимая с такой силой в объятиях, что, казалось, раскрошатся ребра. — Я так сильно скучал по тебе… Горячие губы схватили мочку уха, и Дима застонал несдержанно, откидывая голову, давая доступ к безумно чувствительной шее. — Я тоже скучал, — прохрипел он, прикрывая веки от удовольствия и улыбаясь от щекотки. — Мне тебя мало. Так мало, боже! — Идем пообедаем. Ты обедал? — Я хочу тебя. Хочу тебя съесть… — Дима! — голос Виктора стал строже. Он отстранился, заглядывая в лицо кайфующего от ласки, возбужденного любовника. Вскинул бровь, ожидая ответа, но, так его и не дождавшись, вцепился пальцами в пояс его джинсов и притянул к себе еще ближе. — Сладкий, ты ел? — Утром, — прошептал Дима, блаженно улыбаясь. — Я так сильно хочу тебя, что не могу думать о еде. Трахни меня, а потом мы поедим. Съем все, на что укажешь. Виктор только зарычал, глядя на него жадными глазами, и потянул за собой за руку. Дима не помнил, как они поднимались на лифте, прилипнув друг к другу, хоть и пытаясь сохранять хоть какую-нибудь дистанцию и приличие, не помнил, как оказался в кабинете любовника распластанным на дубовом столе. Правильно говорят, что для взрослых настольных игр требуется только стол. Но все мысли из башки выветрились, когда Вик расстегнул его ширинку, вбирая стоящий член в рот. — Ты охеренно вкусный, — прорычал мужчина, оторвавшись на секунду, поцеловал головку и, помогая себе, запустил член за щеку. — Ты просто самый охуенный… Прикусыв кулак, Дима прогнулся в пояснице, пытаясь сдержаться и не заорать во все горло. А Виктор тем временем уже стягивал с него джинсы, не переставая с жадностью заглатывать жаждущую прикосновений и ласки плоть. — Раздвинь ножки… От этой просьбы, произнесенной приглушенным, хриплым голосом, у Димы внутри все сладко сжалось, а в глазах защипало. Он лег удобнее и раздвинул колени, но Виктор хмыкнул и положил его ноги себе на плечи, продолжая вылизывать его член, а потом, сплюнув на пальцы, осторожно ввел сперва указательный, а потом и средний в растянутое его же стараниями кольцо мышц. Буквально вчера. Вчера у них был секс, и вот теперь снова… Блять, он мечтал об этом, сука, пять лет! Быть с ним каждый день, каждую минуту и… Дима затаил дыхание, чувствуя, что, если все продолжится в таком духе, он и минуты не продержится, и потому прошептал: — Трахни меня уже! Я готов! — У меня в кабинете нет смазки, — бросил ему Виктор и принялся, втянув щеки, потирать зажатый в кулаке член о свое ребристое нёбо, и тут же заглатывая до упора. — Давай без смазки, давай так! — умоляюще простонал Дима, зарываясь пальцами в его волосы, пытаясь то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть от себя. Виктор действительно отстранился, уставившись на любовника безумным взглядом. Взъерошенный, с расширенными зрачками, блестящими припухшими губами и… он будто сражался с собой, со своими желаниями, со своим эгоизмом в тот момент. Победила любовь. — Нет, — категорично отозвался мужчина и протолкнул пальцы глубже, без труда находя простату. У Димы из головы все мысли как ветром выдуло. Он задрожал, подаваясь бедрами навстречу, кусая губы от сжигающего его кайфа, и, выгнувшись, сильнее сжал пальцами волосы любовника, невербально умоляя не дразнить, а довести до разрядки, потому что отвык от подобных ласк. Когда вот так ярко, сильно и безостановочно — это выматывает. И Вик его понял. Он принялся двигаться в одном темпе, и головой насаживаясь, и языком вылизывая, и пальцами потирая набухшую простату. И, когда Дима все же, вскрикнув, кончил ему в рот, Виктор проглотил, додрачивая кулаком, буквально выдаивая, удовлетворенно улыбнулся и вылизал его член, собирая капли, стекающие по стволу. — Просто зверь, — хмыкнул Дима, пытаясь восстановить дыхание. Он лежал на дубовом столе, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок, полуприкрыв глаза, а его ноги покоились на плечах склонившегося над ним мужчины. Самого лучшего, самого любимого мужчины, который смотрел на него не отрываясь, жадным, изголодавшимся взглядом дикого зверя. — Люблю тебя, — зашептал Виктор, пальцем проведя по его искусанным влажным губам. — Люблю тебя безгранично. Дима замер, а потом осторожно спустил ноги и прильнул к нему, впечатываясь в его рот поцелуем, ответив: — И я тебя люблю. Люблю так, что только с тобой живу. Он даже почувствовал, как вздрогнул от его слов Виктор. — Живи. Пожалуйста, живи. Они замерли на десяток секунд, приходя в себя, а потом Дима отстранился. Первый, понимая, что, если не сделает этого сам, мужчина его с рук не выпустит. — Моя очередь делать приятно? — ухмыльнулся он и уже завел руку за спину, чтобы схватить футболку сзади и снять ее, потому что стоять с голой задницей, но в футболке было тупо, однако Виктор схватил его за руку и, подняв с пола его джинсы, протянул. — Нет, одевайся, а я подожду до дома. Хочу трахать тебя долго, сладко, вылив в тебя целый тюбик смазки, чтобы хлюпало. — Фу! Ты слишком привык к женским прелестям! — притворно наморщил нос Дима, но спорить не стал и принялся натягивать белье, а затем и штаны. Хлюпать в нем не будет, все-таки узкая задница — не мягкая, теплая вагина. Хотя, учитывая то, как часто они занимаются сексом, скоро и он будет растянутый и мягкий. — Ну, последний месяц мы с ней не спим, — дернул плечом Виктор, неотрывно наблюдая за ним, поддерживая за локоть, страхуя, — хотя вряд ли тебе нужны эти подробности. Дима многозначительно вскинул бровь и, картинно вздохнув, заявил: — Вообще-то нужны. Я пиздец ревнивый. Я, когда ее увидел в больнице… — Не начинай, родной. — Я шучу, расслабься. На самом деле Дима не шутил, но решил не спорить. Если бы он знал, что проживет долгую и счастливую жизнь, он бы привязал к себе Виктора всеми правдами и неправдами, приковал бы к себе, распугал вокруг него всех баб, но теперь он не имел на него прав. Он мог только подарить им обоим годик-два таких коротких встреч, а потом был обязан отпустить.