Открытки из Пустыни

Время порой бесцеремонно к чувствам. Как бы сильно они ни горели в груди одного, это никогда не будет гарантом взаимности от другого. Эти мысли сквозили в голове у медленно пробуждающегося Конохи. Открыв глаза, он понял, что по щекам успело порядочно слез набежать, будто он плакал всю ночь. Даже если любовь была чужой, он все равно переживал, как за себя. Предательство Латифы чувствовалось, как самое худшее поражение, хоть в настоящей жизни ее не существовало. — Долго же ты спишь, — пробубнил Дайшо. Он сидел у потухшего костра, накрыв рот сжатым кулаком. Между костяшек проступали следы крови, которые он всячески загораживал. Глаза его сощурились, стоило только Конохе помотать головой и попытаться стереть слезы. Ну конечно, это уже не сон. Это реальность, где ему нужно изучать механизмы и недовольную рожу целителя. Конечно, на таком контрасте жизнь Суфьяни казалась вдвое интереснее, чем попытки сдружиться с Сугуру. В груди заворочалось чувство вины. Почему-то показалось, что выходки Джинна делают больно Дайшо, хотя он не догадывался о существовании духа. Как не знал и о причудливых снах, которые раз за разом приходили к Конохе. Но зачем Джинн вызывал сновидения, чего хотел от них? Под чьей защитой Коноха все-таки находился, что Его обозначили настолько высокопарно? — Я не… не так уж и долго! — вздохнул Коноха, прерывая поток мыслей. — Лучше бы ответил, почему сам не спишь. — Уже проснулся, — отрезал Дайшо и поднялся. — Если ты завозишься, напоминаю, что в конце недели тебя снова ожидает оплата. Мы только в середине пути, и до второго голема еще идти и идти. Коноха с большой неохотой покидал великолепный зал Сехем. Он исписал почти все листки блокнота, изрисовал поля и чувствовал, что надолго насытился необычайно красивой механикой древних. Они снова ступили в пещерные переходы. Те изобиловали оврагами и сложными подъемами, на которые порой приходилось подлетать, используя анемо-стихию, руинами, бывшими чудесными городами. Всякому, кто побывал здесь, стало бы понятно: они никуда не исчезли, просто пески взяли свое. И магию древности, и устройства, которые так и пылились под землей. Тут же оказались и потерянные колоннады, обелиски и божественные статуи возле похороненных дворцов. Многие из них были с головой крокодила или барана, куда реже попадались с головой ибиса. Устав от бесконечных переходов, Коноха повалился у очередного постамента, глядя на разбитое оползнем ущелье. Время в пещерах застыло, и сказать, сколько они двигались в бесконечном лабиринте, не представлялось возможным. Им бы карабкаться вверх, но сил у Конохи больше не было. По ощущениям, они ползли сюда слишком долго, петляя между оврагами и развалинами. Это место угнетало: словно здесь таились неупокоенные души подданных Аль-Ахмара, которые также пытались найти выход на свет. Когда Коноха попытался облокотиться о холодный камень, его плечо что-то больно кольнуло. Вскрикнув от неожиданности, он повернул голову и заметил угрожающих размеров каменное лезвие. Его острота удивительным образом сохранилась до сих пор. Статуя отличалась от прежде виденных: с человеческой, а не животной головой, прикрытой маской, с острыми наплечниками и парой ятаганов — она смотрела на мир с холодной отчужденностью, оружием распарывая пространство. Словно доказывая врагу: она всегда бдит. — Что такое? Конечно же, его вскрик не мог не привлечь Дайшо. Подойдя ближе, он сперва осмотрел плечо Конохи, за которое тот держался, а затем статую. Его лицо сморщилось от презрения. — Н-нет, ничего. — Коноха покачал головой, наконец расцепляя руки. — Это же этот… которого все упоминают… Господин Вор! — Гюрабадский Вор, — поправил Дайшо, растирая большими пальцами нахмуренные брови. — Не думал, что у него были свои статуи. Разве они не посвящались богам?.. Дайшо только отвернулся и сплюнул. — Их могли посвятить любому психу, которого достаточно сильно почитали. Удивительно, что и этого не забыли. Коноха оторопел. Он впервые видел, чтобы Дайшо вот так высказывал отношение к Легенде, да еще и чересчур суровое. Он чуть ли не ядом плевался. — Эй, Дайшо, — попробовал позвать Коноха, цепляясь за его плащ, — неужели ты настолько ненавидишь Гюрабадского Вора? Дайшо обернулся и смерил Коноху злобным взглядом, предназначавшимся явно не ему: — А разве не положено презирать слабаков и неудачников? Что такого тебе сделал этот Гюрабадский Вор, что каждый раз мы о нем вспоминаем? С новыми снами Конохи настроение Дайшо ухудшалось в геометрической прогрессии. Это уже был не мудрый целитель из Цинцэ. Дайшо буравил его пристальным взглядом при каждом пробуждении. И это при том, что сам раз от раза чувствовал себя все хуже, будто терял по крупицам здоровье. Непонятные перемены тревожили, однако ни у кого из них не было весомого довода, чтобы выпытать правду о происходящем в чужой голове. Раздосадованный Дайшо ходил какое-то время взад-вперед, пока что-то не обратило его мысли обратно к Конохе. Он вскинул брови: — Ты точно не можешь идти дальше? Коноха покачал головой. Он даже глазом Бога не мог воспользоваться, не то что физической силой. Дайшо выглядел разочарованным ответом, но ему пришлось смириться. — Хорошо. Отдыхаем здесь. Коноха издал протяжный вздох и прикрыл глаза. Дайшо раздобыл хвороста и вернулся назад, все еще недобро косясь на статую. Когда костер весело затрещал, Коноха подсел поближе, цепляя одеяло из рюкзака. — В пещерах становится очень холодно, — серьезно сообщил он. — Ну так грейся. Коноха накинул одеяло на себя и откинул одну руку, словно крыло, подсаживаясь еще ближе. — Что это еще значит? Дайшо недоуменно уставился на него, на этот раз решив прикинуться оскорбленным дураком. Однако у Конохи был план, гениальный и простой, как часы! Он закинул руку Дайшо на плечо и быстро укутал его частью покрывала, прижимаясь. — Мне не холодно, — упрямился Дайшо, готовясь разразиться новой порцией ядовитых плевков. Иногда он был таким противным, но это не мешало Конохе переупрямивать его. — Ты схвачен особым отрядом «отдыхайка». До следующего утра он не отпустит тебя, — шутливо сообщил Коноха, не принимая отказов и поползновений вбок. Дайшо какое-то время извивался ужом, но вскоре понял, что это бесполезно. Унявшись, он немного расслабился. Они отсели к постаменту, опираясь спиной на холодный мрамор. — Знаешь, эти пещеры не идут ни в какое сравнение с мондштадским небом, — мечтательно начал Коноха. — Оно такое бескрайнее, раскинешь планер — и ты уже паришь далеко-далеко. Скал и ущелий у нас, правда, не так много; сплошь плато. Зато какие ветра поднимаются там! Дайшо слушал, не перебивая. Но чем дальше заходил рассказ, тем больше его глаза закрывались. Вскоре он и вовсе склонил голову. Послышалось убаюкивающе-мерное дыхание, и Коноха едва улыбнулся, довольный результатом. Он все же продолжил говорить, словно общаясь со своими воспоминаниями: — Однажды мне рассказали, как когда-то давно по этим плато разгуливали духи ветра, и были их сотни тысяч. Некоторые из них объединялись и создавали союзы, которые люди называли Глазом Бури. Сейчас, конечно, любой алхимик знает, что монстры-элементали появляются из-за блокировки энергии артерий земли. Но тогда люди верили, что их могущество исходит от сильной связи друг с другом. Поговаривали, что однажды один такой элементаль спас юного поэта, что отправился высоко к Мысу Надежды, чтобы найти там свою анемонию. Он бы сорвался с мыса, если бы не помощь доброго элементаля. А знаешь что? Я так и не выбрал свою анемонию, а ведь уже столько лет прожил в Мондштадте… Коноха издал зевок, на секунду прерываясь. Дайшо уже спал, не выдавая себя ничем. Коноха сонно улыбнулся и прикрыл глаза, вспоминая о безбрежном светлом небе родного города.

☽◯☾

На следующий день после турнира громом среди ясного неба грянули дурные вести. Царь Кисра-Парвезраван одним указом отменил рабство, наделяя всех равной свободой. Только вот платить за эту свободу пришлось все тем же рабам: теперь они должны были сами зарабатывать, чтобы прокормиться. Многих нерадивые хозяева выгоняли на улицу, не желая дальше содержать. На их место пришли Первозданные Конструкции, хранившие в себе частицы джиннов. Те питали машины бесконечной магической энергией, за которую, в отличие от рабов, не надо было платить. Суфьяни мельком видел, как несколько таких прибыли и в поместье Дайтири. Вскоре после их сборки некогда переполненные людьми залы и коридоры начали пустеть. Господа Мавиле и Ареф попытались смягчить последствия указа, предлагая контракты найма, и все же не каждый мог позволить себе свободную жизнь, за которую раньше несли ответственность хозяева. Уходили и больше не возвращались рабы, которые раньше трудились в поле и на стройке. Постепенно окна в казармах стражников гасли одно за другим. Стало до непривычного тихо. Только Басма, Суфьяни, да пара знакомых слуг на высоком положении все еще оставались верными работе. Латифа, как и прочие, покинула поместье в первые же дни. Суфьяни был настолько раздавлен после Арены, что не захотел сказать ей ничего на прощанье. Он смотрел, как медленно утекают один за другим слуги, и с лица его постепенно сходили все краски. Поскольку он уже давно получил свободный статус, жизнь текла старым чередом. Спустя месяц Басме пришлось покинуть поместье, ведь больше некем было распоряжаться. В тот вечер зарядил дождь и Суфьяни сидел у порога, посматривая на улицу. Он вновь погрузился в мрачные размышления о том, что за секта изменников поглотила Латифу и Аруджну, и почему она объявилась только во время турнира. Мимо прошелестели парочка первозданных конструкций. Суфьяни, которому дали в них покопаться на первое время, кое-что начал понимать. Им не страшны были ни дождь, ни удары лезвием, ни раны. У них не было здоровья, а значит, они не могли заболеть или расстроиться невовремя. Джинны внутри них были настолько механическими и бездушными, что перестали напоминать прежних себя — непокорных волшебных духов, которых воспевали в легендах. На внешней стороне были начертаны руны, запечатлевшие обещания о скором рае и мирном небе, но для Суфьяни все это казалось фарсом. Наконец к нему подошли со спины. Обернувшись, Суфьяни испуганно вскочил и отвесил положенный рабу поклон, хоть и был уже давно свободным. Рядом стояли сильно постаревшие за годы госпожа Мавиле и господин Ареф. Обычно они всегда ходили в сопровождении свиты или советников, шум от которых предупреждал о приближении господ. Но времена менялись — менялись и привычки. — Завтра собрание знати, — промолвил господин Ареф, терпеливо кивнув. — И я отлучусь из поместья. Хочу, чтобы ты отправился на Совет, и… То ли по случайному стечению обстоятельств, то ли волей судьбы, господина Арефа перебил приближающийся гул сапог и женский вскрик: «Это он!» Рука девушки указывала прямо на Суфьяни. Напротив них остановилось трое гюрабадских стражников в полном обмундировании, с секирами наперевес. А рядом с ними, тыча пальцем, стояла Латифа. — В конце-концов, что здесь происходит? — задал упреждающий вопрос господин Ареф. — Это он — Гюрабадский Вор! — куда увереннее повторила Латифа, озлобившись. — А ведь если это так, то он просто обязан пойти с нами на допрос, а после предстать перед царским судом, — заметил как бы между делом один из стражников, поигрывающий секирой. Господа пребывали в шоке, стоя на пороге собственного поместья. Они наблюдали, как бывшие слуги пытаются оклеветать друг друга. Суфьяни вздрогнул и невольно отвел взгляд. Ресницы его задрожали, как пух на ветру, тонкие брови сошлись в одной точке. Он не мог начать яростно защищаться, дабы не раскрыть истинную личность Гюрабадского Вора, однако и признавать вину не собирался. Как он должен был предать себя в глазах хозяев, даровавших свободу? К тому моменту на его счету было уже порядочно мертвых: соперники на Арене, стражники, уродливые по своей натуре купцы и плутоватые эмиры, пытавшиеся избежать страшной участи после того, что натворили со слугами. Он убивал неохотно. Прекрасно знал, что на их место придут другие. Гюрабадский Вор служил лишь фильтром, эдакой страшилкой на ночь для зажиточных господ. Конечно же, Мавиле и Ареф были наслышаны об этой личности, однако Суфьяни старался не трогать их ближайшее окружение, дабы не навлечь на себя беду. — У вас нет никаких доказательств, чтобы клеветать на этого человека! — продолжил господин Ареф. — Немедленно убирайтесь из моего поместья, ничтожные псы! Стражники попятились под страшным, сверкающим подобно извергающейся лаве взглядом господина Арефа. Суфьяни до поры стоял молча, словно отлитая изо льда скульптура. Он мог бы пережить предательство любого, но Латифа, влюбленная в него малышка Латифа?.. Как же низко она пала. Чем же он лучше? — Если призадуматься, — промямлил другой из них, — у вашего подчиненного и правда слишком много сходств с Гюрабадским Вором. — Да, да! — поддержал его другой. — Высокий рост, крепкое телосложение, руки, привыкшие держать парные клинки, множество шрамов на прикрытых местах… Кто, если не он? Терпение Суфьяни было на исходе. Он задрожал от накатившей злости, понимая, что просто так Латифа и ее свора от него не отстанут. Даже если все это было костюмированным представлением, даже если перед ними были знатные господа, гнев которых страшен. — Брешешь! — прикрикнул господин Ареф. — Аль-Суфьян в жизни не держал ничего тяжелее пера. Не так ли? Он обернулся к Суфьяни. Но вместо того, чтобы поддакнуть, тот отвесил поклоны для господ и, сдерживаясь из последних сил, проговорил тщательно продуманную фразу: — Полагаю, просто так эти господа не отстанут, даже если я ни в чем не виновен. Мне придется проследовать с ними на допрос, чтобы не ставить под сомнение честь благодетелей. — Пообещай, что вернешься сразу после, — тихо попросила госпожа Мавиле. Суфьяни поджал губы до побеления. Он прекрасно понимал, что скорее всего маскарад на этом не закончится. А кто знает, что дальше? Быть может, его и правда собирались доставить ко двору царя, ведь за голову Гюрабадского Вора была назначена немаленькая сумма. — Да пребудет с вами милостивый царь Аль-Ахмар, да осияет ликом нашу ничтожную жизнь, — повторил он церемониальную фразу, сразу после которой его заковали в гремящие ржавые наручники. Суфьяни повели закоулками, что уже было нехарактерно для стражников, предпочитающих патрулировать главные улицы, а не зловонные клоаки. Латифа возглавляла это странное шествие, нисколько не сомневающаяся в том, что он не сможет освободиться. Что ж, пришлось разочаровать ее. На следующем повороте Суфьяни резко крутанулся, вскидывая руки. Из рукавов вынырнули два кинжала, вонзаясь в сонные артерии стражников. Для третьего Суфьяни приготовил кулаки, а затем и вовсе проехался ногой по голове, демонстрируя чудеса гибкости. Не успевший сообразить стражник рухнул без сознания, присоединившись к остальным. На лице обернувшейся Латифы отпечатался ужас загнанной добычи. Выражение Суфьяни — нет, Гюрабадского Вора — с каждым мигом все сильнее становилось похожим на маску зверя. Он без сожаления наклонился и выдернул кинжалы из шей, после чего освободил запястья от наручников. — Думала предать меня и сбежать? — холодно поинтересовался Суфьяни, наклоняя голову. — Мечтала о том, как наживешься на влюбленном в тебя идиоте ради невыполнимой мечты? — Остановись, — с ужасом шептал вместо нее Коноха, — прекрати! Ты ведь совсем не такой! Суфьяни надвигался грозовой тучей. Неотвратимо, беспощадно. Кривая улыбка растянулась от уха до уха, несвойственная этому красивому лицу. Латифа попятилась к стене, испуганно мотая головой вместо ответа. — Неужели то, что тебе посулили, было гораздо важнее любви? — Суфьяни жадно принюхался, раздувая ноздри, как удав перед обедом, и раскрутил ножи в руке. — Неужели ты забыла, кто помогал и защищал тебя все эти годы?! Последние слова он прорычал и метнулся вперед. Девушка закричала и сжалась, инстинктивно защищая голову. Еще минута — и ножи прошлись бы по шее и глазам. Однако Суфьяни внезапно сменил траекторию, вместо этого пальцами ударив в несколько акупунктурных точек на ее теле. Латифа обмякла и упала на пол, а он встал над ней, как вкопанный. В его горле комом торчали горечь утраты и сожаления о минувшем. Обманутый и преданный, он все-таки не смог причинить вред той, кого сильно любил. Он так хотел свести с ней счеты, но не мог ударить ее, как прочих обидчиков. Суфьяни терял остатки рассудка. Коноха, заключенный в его сне, взвыл от перенапряжения. Это было невыносимо. Дрожащими руками Суфьяни убрал ножи и наклонился над ее телом, разыскивая доказательства. Он знал, что Латифа имела привычку носить важные записки в нагрудном кармане. И, хоть сейчас он чувствовал себя презренным насильником, он заставил себя покопаться. Там действительно была записка, предназначавшаяся Медной Маске. Суфьяни мысленно возблагодарил Аль-Ахмара, что начал изучать шифры во время работы в поместье, а потому кое-как расшифровал текст и адрес, куда несли послание. Видно, у сообщников были большие планы после поимки влиятельного преступника, а потому он не спешил их разочаровывать. Недостражников он связал и положил в свинарнике неподалеку, в одной из сточных улиц. Свиньи славились прожорливостью. Им было все равно, что обгладывать: неодушевленный мусор или мусор, кричащий и вопящий во всю глотку. Латифу же он обездвижил тщательней и донес до пригорода. Обездоленные рабы смотрели им вслед, с завистью провожая красивые одежды Суфьяни, пожалованные с барского плеча. Люди здесь голодали уже несколько недель и всякому хотелось вернуться в хозяйские дома. Вернуть те времена, когда господа были милостивы к ним. Но время не щадило никого. Дойдя до края пропасти, разделяющей Гюрабад и Пустыню, Суфьяни остановился. Кем он был теперь? Все еще хозяйским помощником, верным Аль-Суфьяном? А может, жалким рабом, что всю жизнь плыл по течению и старался исполнять приказы свыше, лишь бы не получить нагоняй? Или все-таки он остался Гюрабадским Вором, борцом с несправедливостью, уготовленной Гюрабадом? Глаза предательски увлажнились. Ему пришлось насупиться и воспрепятствовать слезам, готовящимся сбежать по щекам. Время действительно не воротишь вспять. Счастливые деньки, когда все беззаботно жили в поместье, давно канули в реку вечности. Склонившись, Суфьяни тщательно закрепил веревками Латифу, повесив над пропастью. При каждом резком движении девушка опасно раскачивалась на огромной высоте. Ожесточив свою душу, он побрел прочь. Ни в коем случае нельзя было возвращаться в господский дом: развернувшуюся там драму видели прохожие, а значит, Суфьяни мог в любой миг накликать на господ беду. Оставаться на службе он также не мог: Мавиле и Ареф будут ждать отчета с допроса и, не получив его, заподозрят неладное.