Открытки из Пустыни

В следующий день путники вышли к маленькой пещере. На возвышении в центре росло деревце. Сквозь пролом в своде струился солнечный свет, так причудливо падая на ветви, что казалось, будто они испускают божественный огонь. Словно деревце подсказывало заблудшим: они на верном пути. В соседнем коридоре оказался воздушный лифт и уже привычный Коноха просто воспользовался планером. Впереди открывалась потрясающая картина: массивные колонны подпирали свод, а между ними ровными рядами горели факелы. Неравномерно пляшущие тени только подчеркивали выщербленные в известняке ступеньки, ведущие сквозь массивные врата. Впереди… впереди виднелось небо! Белый диск солнца приветственно висел над рыжеватым уровнем горизонта. Припустив со всех ног, Коноха погнался за заветным теплом. Даже мысли о том, что он снова может брякнуться в обморок от солнечного удара, пугали не так сильно, как перспектива остаться еще на день в подземных тоннелях. Ощущение безысходности, погребенное вместе с последними надеждами, слишком сильно давило. Дайшо его энтузиазму как всегда рад не был, но хоть не ворчал больше насчет статуи. Он вышел наружу, морщась, когда яркая вспышка резко обожгла глаза. За время путешествия под землей они привыкли к полутьме, теперь же приходилось заново приспосабливаться к жгучим насыщенным цветам, режущим взгляд не хуже ножа. Контрастный свет разделил его лицо четким теневым рисунком, делая похожим на остро выщербленную в нефрите скульптуру. Он будто стал злее. Дайшо снова достал карту: теперь они гораздо ближе находились к заветной горе Дамаванд и второму голему. Однако чтобы добраться до него, придется пересечь еще как минимум пару руин. К счастью, все они находились под открытым небом. Вскоре ожидал привал возле Дюны Пиршеств. Идентичная по всем параметрам предшественницам, она обладала прескверным минусом: двери были наглухо запечатаны. Входы со всех сторон перекрывали массивные магические засовы, в которые ни постучать, ни открыть. Подле также покоились магические устройства, оставленные древней цивилизацией. Дайшо завис над входом, не желая двигаться с места. Но что ему было нужно в очередной Дюне? Вроде бы конструкций новых не было, как и древних свитков или других сведений о чудо-машинах. Дайшо склонился над дверьми, рассматривая рунические надписи. В глазах мелькнуло узнавание, однако… — Почему мы здесь остановились? — недоумевал Коноха, который от усталости присел на корточки, заняв единственное вакантное место в тенечке под тамариском. — Штука, запечатанная внутри, сильно облегчит нам жизнь, как только мы доберемся до места назначения, — задумчиво пробубнил Дайшо, барабаня пальцами по губам. Казалось, он завис над неразрешимой загадкой человечества, то поднимаясь и прогуливаясь вдоль устройства, то снова возвращаясь к дверям. Наконец, он развернулся к Конохе, щелкая пальцами: — Тут не хватает одного слова. Понятия не имею, чем руководствовались те, кто опечатывал Дюну, но постарались на совесть. Проклятый шифр… Эй, Коноха! У тебя наверняка сохранились записи о том, что было написано… точнее, нарисовано на ядре у Первозданных Конструкций. Коноха оживился. Уж где-где, а тут он действительно мог помочь! Не прошло и пяти минут, а он уже протягивал Дайшо блокнот толщиной с кулак, забитый дополнительными листиками и закладками. Там была изображена одна из конструкций зала Сехем во всем великолепии, вплоть до Ядра и отдельно выступающих систем. Дайшо прищурился, вглядываясь в аккуратный чертеж с техническими характеристиками, и присвистнул. Тот действительно изобиловал множеством деталей и нюансов, тщательно выверенных Конохой, вплоть до мелочей вроде математического расчета углов в каждом виде Конструкций. — А ты… неплохо рисуешь, — выдавил он, поднимая глаза от рисунка. — Ну спасибо, что ли! — праведно возмутился Коноха. — Вообще-то мне по долгу службы положено хорошо рисовать. Коноха мог наблюдать, как он снова встает над загадочным механизмом и двигает плиты, складывая иероглифический рисунок в цельную фразу. Пол мистической конструкции вспыхнул золотом и тут же погас, однако ничего не происходило. — Конечно, до мастера тебе еще далековато, но если постараешься… — противно протянул Дайшо. — Мог бы и не продолжать! Именно в этот момент земля под ними зашаталась. Коноха испуганно завертелся, боясь вновь увидеть песчаную бурю. Однако пустыня вокруг были спокойна. Только проем внутрь Дюны Пиршеств начал медленно открываться. Дайшо подошел ближе, наблюдая за действом: — Напомни мне, на какой это службе положено рисовать? Я помню что-то про рыцарский орден и алхимиков, но никогда не слышал, чтобы им приходилось рисовать механизмы. Коноха поджал губы. Порой он пояснял так сбивчиво, что напрочь путал слушателей градом фактов о себе и своей жизни. — Я не алхимик, а механик-конструктор, — сокрушенно вздохнул Коноха, набивший оскомину на пояснениях всем и каждому, что кроме рыцарей существуют не только алхимики. — Анализирую механизмы древности, чтобы улучшать работу Ордо Фавониус. Иногда совершенствую оборонительную систему города, когда ему приходится сражаться с чудовищами. — Неужели они так просто отпустили подобное сокровище? На их месте я бы тысячу раз пожалел, что последний толковый механик покидает город невесть на сколько времени. Коноха зарделся, не до конца уверенный, комплимент ли это вообще был. Он хотел было выдавить «спасибо», но Дайшо не стал слушать дальше и подошел вплотную к проему. Так Коноха и остался наедине со своими неуверенными благодарностями. Дюна Пиршеств внутри могла похвастать одним небольшим залом, в котором мерцала странная конструкция с лазурным кристаллом посередине. Тот едва горел, указывая на низкий заряд энергии. Удивительно, что он вообще продержался столько лет во «включенном» состоянии. Дайшо медлил, изучая конструкцию со всех сторон. Найдя то, что искал, он пару раз прожал на скрытой панели кнопки, и все пространство окутали искры. Оставшийся снаружи Коноха аж подпрыгнул, замечая «выстреливший» в небо магический луч. Это было невероятно! Настолько мощный механизм можно было так просто отладить, чтобы он вновь вернулся в строй! Пока Коноха стоял с раскрытым ртом, к нему вернулся Дайшо, разминая плечи. — Пошли, — хмыкнул он, подхватывая сумку на плечо. Они брели под палящим солнцем как минимум час, пока не оказались подле оазиса. Тот раскинулся спасительной синевой посреди безжизненной плавильни. От него исходил странный пар, невозможный в подобном месте. Коноха брел на него зачарованно, не веря, что наконец-то достиг воды. Живительной влаги. Казалось бы, ничего необычного. Но стоило только Конохе повернуть голову, чтобы сообщить Дайшо радостную весть, как он осекся. Вместо Дайшо рядом шел Гюрабадский Вор, со скорбью всматриваясь куда-то вдаль. Коноха чуть дара речи не лишился от такого поворота. Рядом с ним — Божество?.. Да ведь оно сгинуло почти пять столетий назад! Коноха неверяще потер глаза, еще и еще раз. Проморгался и понял, что попал в плен миража: воображение дорисовало Дайшо черты неземного, божественного. Рядом с ним все еще был лишь обычный человек, впрочем… Дайшо скорбел точно так же, видя вдалеке что-то недоступное Конохе. Там, куда был направлен его взгляд, зияла пустота. Словно нечто призрачное не давало покоя. Дайшо, похоже, тоже находился в плену миража, и шел все медленнее и медленнее. Пришлось растормошить его, ведь иначе он рисковал остаться без проводника. Дайшо поморщился и спрятал полный сожаления взгляд под ресницами, не давая заглянуть себе в душу. Они подошли к оазису в полной растерянности. — Ты ведь тоже это видел, да? — протянул негромко Коноха, сбрасывая сапоги чтобы намочить ноги. — Да, — взгляд Дайшо все еще был устремлен в одну точку, словно он никак не хотел отпускать увиденное. — И что же ты… — Древность, я думаю. — Дайшо неопределенно пожал плечами. Что он под этим имел ввиду? Были ли то величественные царства или же целые истории становления городов? А может, он видел длань Аль-Ахмара? Раздумывая об этом, Коноха наклонился было к воде, однако едва успел увернуться от подставленного лезвия. Резко взметнулись в воздух капли. Сорвалась с дерева птица и с клекотом улетела. Песок зашелестел под ногами незваных гостей: теперь их было шестеро или семеро. Коноха медленно выпрямился, опасливо глядя на пустынника, наставившего на него саблю. Тот запальчиво ухмылялся, видимо, решив, что они одержали верх в бескровной борьбе. — Зачем пожаловали? — бросил Дайшо, которого окружили аж четверо. — Как это, зачем? — проговорил один из них, паскудно посмеиваясь. — Разве вы не были в Руинах? — Ну так звиняйте, мы без гостинцев. — Дайшо выпрямился и безмятежно сложил руки на груди. — Как будто я тебе поверил, зеленоволосый, — сплюнул другой, чуть ли не подрезая его копьем. Дайшо даже не шевельнулся. Только оценил ленивым взглядом противников. — Что мы, по-вашему, должны были найти в руинах?! — возмущенно вздохнул Коноха. — там же все сгнило! — Ошибаешься, мальчишка. Где-то там еще покоятся знания древности. Ну и золотишко конечно, тоже, хе-хе. Выворачивайте карманы, пока мы не перерезали вам глотки. Вы в меньшинстве. И правда, семеро на двоих — многовато. Однако Коноху учили не сдаваться даже перед лагерем воинственных хиличурлов, чью логику понять было еще сложнее, чем человеческую. Он резко материализовал копье, зацепил саблю и вывернул ее так, что пустынник чуть не вывихнул руку, заорав от боли. Остальные очнулись ото сна и завязалась потасовка. Коноха не мог видеть, что происходит по сторонам, защищаясь от нападающих, однако те подозрительно быстро закончились. Коноха предполагал, что рано или поздно Дайшо достанет пожалованные обратно ятаганы. На удивление, тот оставался безоружным. Только на кулаках появились новые рубцы. Коноха замахнулся и подбросил последнего врага, ударяя его о тамариск. Тот заорал и полетел вниз, встречая мордой песок. Остальные ползали по земле или сбегали, волоча за собой шлейф страха и ненависти. Дайшо отделал пустынников голыми, мать его, руками! Последний приготовился трусливо бежать с поля брани, когда Дайшо приблизился и сжал его лицо пятерней. Он снова впечатал пустынника в землю, поднял одной рукой и перехватил под горлом. Перенес несчастного ближе к воде, занося над неподвижной гладью. Коноха ошалело глядел, как противника опускают мордой в воду, удерживая так долго, что вода запузырилась. — Что вы здесь выискиваете? — зашипел Дайшо, поднимая пустынника на поверхность. Тот захлебнулся отчаянным смехом, тем самым, которым люди смеются, когда чуют дыхание смерти за плечом: — Ничего не скажу! И снова обмакивание лицом в воду. Кровавые пузырьки всплывали на поверхность и исчезали. Вновь послышался плеск: — Что именно вы хотели достать из руин?! — конкретизировал Дайшо, опасно щурясь. — Да пошел ты, ублюдок! Ему харкнули кровью в лицо. Дайшо сжал пальцы сильнее и снова погрузил пустынника под воду, не давая вдохнуть несколько минут. Как же пугающе-быстро могло измениться его настроение. Словно неожиданная пустынная буря. Пена на поверхности приобрела неприятный розовый оттенок. Коноха почувствовал, как на задворках сознания подкрадывается тошнота. Еще немного, и он сам расколется вместо пустынника, лишь бы не лицезреть «водные процедуры». Купаться ему тоже расхотелось. Вновь изъятый из воды пленник едва дышал, не то, чтобы говорить. — Ну так что, будешь говорить? Или, может, мне начать по одному втыкать в тебя гвозди, наполненные ядом инадзумского ската? Подумай хорошенько, ведь эта процедура долгая и мучительная, — он говорил так устрашающе, что пустынник обратил на него испуганный взгляд. Но стоило только проявить хоть надежду на милость, как Дайшо тут же бросил его в песок, довершая пинком сверху. Он надавил ступней на сжавшееся тело: — Говори, — угрожающе зашипел он. — Твои дружки давно сбежали, оставив тебя одного. Неужели надеешься, что кто-то придет на помощь твоей жалкой душонке? — Н-не надо! — заикаясь, проговорил он, все еще отплевывая остатки воды из легких. — Я… Я все расскажу. — Ну? Пустынник одним сиплым затяжным вдохом заглотил жаркий воздух пустыни. Дайшо, казалось, никуда не торопился, но ступня с чужого тела не исчезла. — Это все новая группировка! — испуганно затараторил пустынник. — Атия собирает людей со всей пустыни, чтобы найти странное заклятие, хранящееся в капсуле знаний. Еще пятьсот лет назад какой-то царь затащил его туда… Мол, заложил туда заветы девяносто девяти пустынных царств и завещал потомкам. А еще это как-то связано с богами древности… Не знаю я, ясно?! Он постоянно твердит о Гюрабадском Воре, как больной. Как будто и правда верит, что Он возродит всю пустыню. Придурок помешанный. Дайшо резко убрал ступню и вскинул брови в язвительной ухмылке: — Вы и правда помешанные, если верите, что давно исчезнувший бог вам в чем-то поможет! Коноха внутренне содрогнулся. Он еще не видел подобную сторону Дайшо: опасную, бьющую наотмашь. — Побудь умницей, расскажи, — Дайшо наклонился ниже, щерясь в оскале, — не тут ли вы планировали капсулу знаний искать? Пустынник испуганно отшатнулся, мечтая оказаться подальше от рук мучителя. — Мы… Не знали толком, где искать. Атия сказал лишь… Есть большая вероятность, что капсулу заперли в пирамидах, по типу той сзади. — И вы планировали с нашей помощью проникнуть внутрь. Как жалко. — Дайшо фыркнул и пнул пленника под зад так, что тот подлетел на ноги. — Катись уже отсюда, пока я не передумал. На ночлег решили остановиться возле оазиса. Дайшо был уверен, что после поучительного урока пустынники не рискнут соваться вновь, ну а Коноха… что ж, видя скорость и силу, с которой Дайшо убедил врагов не рисковать своей шкурой, он был уверен на все сто, что нового нападения не случится. Тем более, что Дайшо продолжил традицию ночных бдений. Конохе оставалось лишь наскоро расстелить походный лежак, чтобы предаться ночным размышлениям. Откуда у Дайшо подобные силы и такая злость? Почему он не использовал настоящее оружие? Вскоре ком размышлений утащил его в сон, и то был самый сладкий и глубокий за последнее время.

☽◯☾

Под редкими лучами, пробивающимися сквозь доски убежища, на помосте стоял оратор. Он воздел руки к толпе, представлявшей жалкое зрелище из тряпок и ветоши, застарелой вони и зарубцевавшихся шрамов от плетей. Он раз за разом декламировал догмы: — Сначала жизнь в рабстве полна страданий. Ты унижен, ты истощён работой, достоинство утекает из сердца, словно кровь, что сочится наружу из твоих рук. Ты чувствуешь холод и тупую боль… Гюрабадский вор еще некоторое время появлялся в разных местах Гюрабада, помогая осиротевшим рабам найти пристанище. С каждым днем казалось, что добрые деяния блекнут, подобно рубинам, заметаемым песком. Нуждающихся в помощи становилось все меньше. И когда последний в отчаянии махнул рукой на свою жизнь, Суфьяни почувствовал себя опустошенным. Будто все то, что он делал, к чему стремился, по одному щелчку пальцев Кисры-Парвезравана оказалось стерто в пыль. Ранее людные улицы опустели. Только Первозданные Механизмы расплодились повсюду и патрулировали город вместо стражников. Последние рабы, которым посчастливилось оказаться на Воле раньше, чем у господ, не знали, что делать с новоприобретенной свободой. Те, что страдали от несправедливого гнета, полученной вольной жизни и следующей за ней нищете не обрадовались. Все они отправились в местечко Панджвахе. Бедняцкий квартал, как его называли, не блистал величием подобно остальному Гюрабаду. Стражники предпочитали не забредать сюда лишний раз, поскольку обозленный и обездоленный люд был яростнее и голоднее пустынных койотов. Как крупицы песка, подгоняемые ветром, их несло в осиное гнездо — они стекались в дом Медной Маски. В нем нуждающиеся получали еду и кров, делились помощью друг с другом и учились заново взаимодействовать с окружающим миром. Беда в том, что последователи Медной Маски никогда не были миролюбивыми. Наученные догмами нового хозяина, отчаявшиеся рабы громили акведуки, разрушали системы ухода за урожаем, вырезали поголовья скота в амбарах господ. Они не только мстили, но и ломали то, что с таким трудом сами построили и что помогало городу функционировать. Секта становилась все смелее и все худшие деяния совершала под благим предлогом. Каждый жаждал отвоевать себе лучшую жизнь. Никому из знати не хотелось видеть даже признаков надвигающегося мятежа, а потому горделивый Совет издал указ, разрешающий отлавливать подозрительных рабов и опасных преступников без права на защиту. Разозленная стража начала устраивать облавы на любого сомнительного оборванца. Гюрабадский Вор был первым в списках подозреваемых и ни одно благое дело не помогло бы ему отмыться от всей крови, что он уже пролил. Так он и прибыл в Панджвахе. На тот момент Суфьяни больше не чувствовал себя героем, защищающим обездоленных: на его место пришли последователи Медной Маски. Он чувствовал себя потерянным, рехнувшимся убийцей, отлично орудующим ятаганами. Он ничем не отличался от простых наемников, даже если его боготворил весь рабский мир. Аруджна встретил с распростертыми объятиями, словно гарпия, поджидающая, когда же добыча устанет убегать и трепыхаться. Он знал, что рано или поздно Гюрабадский Вор поддастся ненависти и горю. И он дождался своего. — Где Латифа? — зашипел Суфьяни, глядя на приветствующего его Аруджну. Однако лицо Аруджны не покинула блаженная улыбка всезнающего. На вопрос он лишь невинно вскинул брови: — Почем мне знать? Неведомы пути каждого последователя Маски. — Я знаю, это ты подослал ее вместе с подставными стражниками, чтобы заставить меня силой присоединиться к вам. — Аруджна промолчал, так что Суфьяни схватил его за грудки и потянул на себя. — Я наблюдал за ней каждый чертов день с тех пор, как подвесил над пропастью. — В наши дни даже Гюрабадскому Вору приходится применять жестокость к невинным. — Аруджна картинно покачал головой, но сожаления в его глазах не было. — Я повторяю: где именно сейчас Латифа?! — Не знаю, дружище. У Медной Маски тысячи последователей, уследить за каждым из них невозможно… — Не лги мне! — Суфьяни влепил ему затрещину, пытаясь свести с лица Аруджны гадливую улыбочку, искажавшую его. — Именно ты знал, чем кончится поединок, именно ты прекрасно понимал и не остановил ее, когда она решила устроить обвинительное представление! В конце-концов, именно ты следишь за перемещениями своих подопечных. Аруджна рассмеялся, глядя в краснеющее от гнева лицо Суфьяни. В кои-то веки этот человек показывал свою ранимую натуру, а не маску ловкача с мечами. — Так ты действительно влюбился в нее? — уточнил Аруджна после заминки. — Какая жалость. Но ведь если ты любил ее на самом деле, разве не пошел бы следом за возлюбленной? Суфьяни разомкнул пальцы. Его била мелкая дрожь омерзения; он заставил себя отшагнуть в сторону выхода. — Подумай над тем, чтобы остаться с нами, брат. Мы могли бы помочь друг другу: ты дал бы нам мощь и силы великого Гюрабадского Вора, героя, воспеваемого бардами, а мы — помогли бы найти возлюбленную. — Я не стану якшаться с преступниками, решившими поиграть в повелителей всего сущего. — Но разве ты сам — не разыскиваемый преступник? Не вершитель рабских судеб, которому поклоняются? Готов поспорить, я видел плакаты, на которых голова Гюрабадского Вора оценивалась в тысячи золотых. Суфьяни передернуло то ли от ненависти, то ли от презрения. Он ткнул пальцем в сторону Аруджны: — Я лишь огражу остальной мир от ваших выходок, — выплюнул он и направился в сторону выхода. С того самого дня Суфьяни затаился в Панджвахе, решив на время не показываться ни страже, ни сектантам. Прячась за пилястрой-статуей, Суфьяни прислушивался к догмам. Слова холодили цинизмом и пренебрежением к человеческим жизням. С первого взгляда они казались безобидными, но стоило только вдуматься в смысл, как душа наполнялась бессильной злобой и ненавистью. Что хуже: слова работали. Почти каждый пришедший обращался в верующего, истово молящегося богу, который будто с небес спустился ради обездоленных. — Ты хочешь жаловаться, пытаешься сопротивляться, но твои руки и ноги в крови, а шипастые плети приводят тебя в измождение и заставляют молчать. Ведь ты хочешь жить и боишься смерти… Аруджна не оставил попыток обратить Суфьяни в общую веру. Он пытался воссоздать ощущение дома и комфорт Семьи. Было очевидно, что для него и Суфьяни оставленные после общины воспоминания были разными. Аруджна настаивал на лучшей стороне секты: на взаимовыручку и поддержку, на кров и еду вне зависимости от прошлого. Однако для Суфьяни это было повторением кошмара из детства. Он понимал, что Аруджна пытается умаслить его всеми правдами и неправдами. Как это водится, яд скорпиона проникает внутрь постепенно. Так и речи Аруджны, благостные и ядовитые, постепенно травили душу Суфьяни. Он чувствовал, что все больше теряет связь с реальностью, сходит с ума. Его старые раны бередили при каждой возможности, а новые еще не успели зарасти. Все начиналось с малого: — Ты же защитник слабых и обездоленных, Великий Вор! Тогда почему ты бездействуешь, когда наших братьев несправедливо обижают? Взгляни на действительность: их ловят, как собак, избивают палками и выбрасывают тела. Некому защитить их! Суфьяни стоял напротив большой стены, вмещающей в себя лишь одну фреску — царя Кисру-Парвезравана в божественном облачении, которому молились последователи. Призванная внушать неподдельный трепет, она была для рабов напоминанием о бессилии, а потому мало кто заглядывал в мрачный закуток. Суфьяни молчал. Он чувствовал неладное, но не знал, как лучше вывести Аруджну на чистую воду. Наконец он отлип от стены. Плавным движением он оказался рядом с Аруджной, заглядывая в глаза и опасно щурясь: — Что ты хочешь получить на самом деле от Гюрабадского Вора? Или, может, я должен спросить, чего конкретно хочет твой хозяин? Тот, что в маске? Суфьяни оскалился в безумной улыбке, заставляя Аруджну вздрогнуть. Однако уже спустя минуту на его лицо вернулась блаженная улыбка: — Все уже предрешено и предвидено благодетелем Медной Маской, так зачем противиться судьбе? Великим замыслом предначертано, что ты поведешь за собой народ, будешь избавителем. Даже Аль-Ахмар простит твои грехи. Разве это не замечательно? — …Под пристальными взглядами ты увидишь очаровательных девушек, кружащихся в танце, могучих силачей, поднимающих огромные камни, ты услышишь торжественные оды поэтов и жаркие споры учёных. И потому ты будешь очень стараться, пока мнение толпы не станет мерилом твоих усилий. Пока за твоей спиной не послышится завистливый шёпот других рабов и торговцев. В Панджвахе гордились тем, как Гюрабад приходил к стагнации. Поначалу неприметная секта разрослась до многотысячной организации, чьи собрания считались потенциально опасными. Рабочих на стройках старались оградить от событий внешнего мира, недоговаривали, а сборища более десяти человек с особой жестокостью разгонялись и наказывались. Но знать оставалась безмолвна. Слепые идиоты до последнего не желали верить, что имеют дело с чем-то серьезным. Они так же устраивали поединки для публики, больше похожие на затейливые выступления — лишь бы доказать городу, что все под контролем. Что все будет нормально. Что цифры над головами сражающихся гораздо важнее количества разрушенных городских систем, водохранилищ и сторожевых башен. Купол над городом, сдерживающий песчаные бури, начал трещать по швам. В один из таких дней к Суфьяни прибежала горстка рабов. Он все еще скрывался в Панджвахе, не принимал участия в вылазках сектантов. Рабы в ужасе сообщили, что отбывших недавно повстанцев задержали стражники, молили Великого Вора сразить их, помочь вызволить пленников. Поначалу это даже позабавило, ведь у каждого действия должно быть свое противодействие. Однако потом в голову Суфьяни пришла мысль: что, если ему и правда своими глазами посмотреть на то, что творят сектанты? Может, он сможет изобличить их действия, если увидит все своими глазами? Но когда он прибыл на место — увидел, как горстку вооруженных людей окружили первозданные конструкции. Даже если бы сектанты успели наворотить дел, поймали их, словно словно нашкодивших котят. Их собирались казнить немедля. Стражников было немного, они командовали бездушными машинами, сжимающими людей в кольцо. Позади толпились горожане, с опаской наблюдавшие за происходящим. Стоило только Суфьяни выйти из-за статуй божеств, как зрители обернулись к нему, позабыв об остальном. Множество рук потянулись навстречу, осыпающие овациями, увещеваниями, благодарностями. Каждый стремился прикоснуться, перелезть по головам, кто-то вставал на колени и кланялся. В конце-концов ему преградили дорогу, не давая проходу. Многие упрашивали милостивого благодетеля остаться, выслушать просьбы, помочь. Для них Гюрабадский Вор стал сродни божеству, чья всемогущая рука простиралась гораздо дальше Гюрабада. Они не видели за маской обычного человека. Подступали все ближе и ближе. Круг сузился до расстояния вытянутой руки. Кольцо окруженных повстанцев еще сильнее сжалось. Еще ближе. Не выдержав, Суфьяни приказал расступиться, чем изрядно напугал просителей. Он повернул лезвия ятаганов плашмя, отталкивая лезущих. Он преодолевал море стыда и омерзения к себе, плывя против оживленного людского течения. К тому моменту, как он достиг неудачливых повстанцев, их обезоружили и готовились заковать в кандалы. Надо было срочно действовать. Перепрыгнув через оцепление, он взмахнул ятаганами, отталкивая первозданные конструкции. Однако острые клинки лишь заскрежетали по металлу, но не навредили машинам. Активированные конструкции воткнули в землю шипы, начиная проецировать призрачную клетку. Они загнали себя в западню. Эти дураки! Нет, Суфьяни и сам в конечном счете оказался горделивым идиотом. Он сам позволил втянуть себя в эту историю. Кто-то из стражников позади громко рассмеялся, указывая на Гюрабадского Вора. Он попался, как крыса на сыр в мышеловке. Суфьяни почувствовал ужасное бессилие. Он не мог обычными способами победить машины с заключенными внутри джиннами. Царь Кисра-Парвезраван и правда постарался на славу, создав непобедимых стражей. Но он же, черт возьми, Гюрабадский Вор! Неужели все его силы, все старания пойдут прахом? Неужели он больше не сможет спасать людей? В отчаянной попытке сделать хоть что-нибудь, он метнул ятаган в один из таких шипов. Задетый шип накренился, разрушая построение. По цепочке, созданной Первозданными Конструкциями, прошелся электрический разряд, и они замерли. — Быстро! — рявкнул тогда Суфьяни. — Уходите все, пока не поздно! Они чудом спаслись. — Ты будешь стараться изо всех сил, чтобы взоры знати следили за каждым движением твоих бёдер, чтобы эмиры восхищались твоими боевыми навыками, чтобы поэты благоговели перед твоим живым голосом и высокими речами… И даже опозоренный, выставленный напоказ, ты найдешь утешение в гордыне… Мир катился в тартарары. Иначе как объяснить, что ослепленные успехом рабы все больше и больше рисковали, слепо доверяя предсказаниям Медной Маски, а Аруджна потворствовал этому, не видя реальных последствий. Стражники же, вкусив первую удачную поимку, стали действовать свирепее, что привело к кровавым столкновениям. Последователей Медной Маски объявили вне закона. В груди Суфьяни разгорался пожар ненависти к происходящему, презрения к своей слабости и невозможности спасти одуревших от эйфории сектантов. Хотелось перебить все первозданные конструкции, разрушить их идеальные формации. Но как он мог воплотить это в жизнь, оставаясь жалким человечишкой? Ходили легенды, что в Туллайтулле, городе его матери, жили настоящие маги и жрецы, которые могли творить чудеса. Но Туллайтула была далеко и нельзя было надолго оставлять разваливающийся на части Гюрабад. И помощи не попросишь: показав слабость, он откроет истинную личину Гюрабадского Вора. Он самолично выдаст Аруджне все карты на руки, чтобы сломить свою волю. Суфьяни снова безмолвствовал. А между тем Медная Маска выступил перед генералом гвардии Хиберусом, сорвав срочное собрание. Сектанты вырезали несколько эмиров на публичной казни, лишь бы доказать, что Панджвахе не стоит недооценивать. Некому было защитить богатеев. Держа в руке отрубленную голову, Медная Маска выступил перед рабочими, оставшимися без хозяина. Яд его речей проник в стан врага и все чаще слуги предавали хозяев. В городе начались массовые беспорядки, подстрекаемые сектантами. — И, наконец, твоё желание исполнится. Ты оставишь грязную клетку и заживешь богатой жизнью. Не будешь нуждаться ни в пище, ни в одеяниях, и господин, купивший тебя, станет прислуживать тебе, словно раб… Это и есть «счастье» — искусный обман… Прошло полгода с тех пор, как Суфьяни появился в Панджвахе. В один из темных дней Аруджна позвал его за собой. Дом Медной Маски разросся и стал напоминать приличное жилище, отстроенное и отделанное, а не убежище из досок и ветоши. Мощь и скорость, с которой его жители в едином порыве восстановили развалину, поражала. Аруджна вел длинными коридорами, украшенными барельефами поклонений Аль-Ахмару, фресками с изображением Лунной Богини. Он заворачивал темными углами, за которыми тускло тлели свечи, так, что глаз начинал привыкать к полутьме. Чудилось, что в этом месте все пропахло пролитой кровью и даже кисейные занавеси подернулись багровыми пятнами. Наконец он привел в большое помещение, походившее на тронный зал. Здесь были просторные окна, сквозь которые, словно через большие глазницы, проступал солнечный свет. Но ни убранства, ни украшений не было. Все напоминало монашескую келью, ведь даже жрецы в праздном храмовом смирении уступали здешней скромности. На ступенях впереди стояла одинокая фигура. Лицо его как всегда скрывала медная маска, бликующая застарелым металлом. Мужчина сложил руки одна на другую, спокойно дожидаясь гостей. — Подойди, Аль-Суфьян, — попросил он. Сердце у Суфьяни зашлось нездоровым ритмом. Во-первых, здешним жителям он не рассказывал о приобретенном имени. Все знали только, что в Панджвахе прибыл Гюрабадский Вор. Во-вторых, эта сцена напомнила давно минувшие дни, когда он стоял, сгорбившись, рядом с госпожой Мавиле. Только вот разница была в том, что ту женщину он почитал и боготворил, а к этому человеку испытывал глухое раздражение и неприязнь, но ничего поделать не мог. Спустя долгое время он сделал первый шаг. Еще один. Цепочки на ногах больше не звенели, лишь эхо от каблуков разнеслось по пустому залу. С навесов снаружи слетели перебуженные птицы, громко захлопав крыльями. Вместе с ними сорвалось на бег его сердце. — Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем я позвал тебя. Обладая такими славными последователями, я все еще позволяю тебе оставаться в Доме Маски, не присоединяясь к нам. Голос приглушенно звучал сквозь маску. Суфьяни все больше щурился, недовольно сложив руки на груди. Ему не нравилось то, к чему вел этот человек. — Однако в моих видениях именно ты, великий Гюрабадский Вор, можешь переломить ход истории, изменить нашу жизнь к лучшему. Ты все еще колеблешься, ведь силы твои несоизмеримы с силами машин, в которых Кисра… Царь Парвезраван заключил джиннов. Скажи же, хочешь ли ты на самом деле обрести истинную силу или решил отойти от дел? Суфьяни насторожился. То, с какой интимностью Маска упомянул о царе, возвышающемся над людским миром, не могло быть случайностью. Суфьяни усмехнулся и бросил небрежно: — Я действительно наделал за свою жизнь несколько громких историй, так что все эти людишки тянутся за мной. Но также они тянутся и за тобой, Медная Маска. Мы равны, так почему бы тебе самому не повести людей в наступление? Медная Маска молчал. — Так вот, думается мне, что ты скрываешь что-то такое, чему ни один последователь не обрадуется. Да и какова цена невиданной силы, чтобы разбрасываться пустыми обещаниями? Нет уж, я не наивный простак, как остальные, чтобы купиться на бесплатный сыр в мышеловке. — Назови свою цену. Суфьяни прикусил губу. Он хотел получить силу, сопоставимую с мощью древних магов, чтобы прекратить хаос, но больше всего сейчас ему хотелось… — Покажи свое лицо. Я не пойду за незнакомцем, даже если мне посулят несметные сокровища. Руки Медной Маски медленно поднялись. Суфьяни завороженно следил за тем, как пальцы поддевают края, как искусственный подбородок приподнимается наверх и маска съезжает чуть назад, показывая на свет загорелую кожу, изуродованную страшным шрамом. Наконец маска была снята. Ноги Суфьяни вмерзли в пол, а самодовольная улыбка спала с лица. Он проморгался, не в силах принять ужасный факт. Человек, снявший маску, мягко улыбнулся. — Господин Шируе, не стоило… — Все в порядке, Аруджна, — заверил Шируе. — Он равен нам и имеет право знать, с кем ему предстоит работать. В народе прозванный Хоррамдином, он скрывал свое истинное имя — Шируе — так долго, что многие успели позабыть его. Это был принц в изгнании, сын Кисры-Парвезравана и Сирин, дочери джинна. Как и у матери, у него были светло-розовые кудри и нежная улыбка, так сильно контрастирующая с холодным взглядом. — Но себя не обманешь, и в твоей душе будет звучать один и тот же голос: «Если ты умрешь, твой хозяин останется хозяином. Но если умрет он, ты станешь рабом без господина!» И однажды ты поймешь, что смерть, которой ты всегда так боялся, на самом деле — «смерть господина». Ты поймешь, что вырвался из ничтожности, чтобы погрязнуть в еще большей ничтожности… Шируе рассказал, что после его изгнания царь издал указ о строительстве Золотого града, земли обетованной. Именно она должна была приютить каждую обездоленную душу, каждое дитя под величественным взором Аль-Ахмара. А еще она должна была стать узилищем для изгнанного принца. Местом, где неугодный сын пропал бы навеки, а вместе с ним и рабы, оставшиеся без крова и пищи. Часть стражи и рабочих покинула город, исчезнув за песчаными дюнами. Только Первозданные Конструкции продолжали охранять хрупкий миропорядок. Бездушные машины получали четкие приказы и выполняли их весьма слаженно. Победить такие одними мечами невозможно, взять числом не удавалось: тут же из-под земли вырастало еще несколько Первозданных Конструкций. Казалось, на какое-то время сектанты сами себя загнали в ловушку, подстроенную хитрым царем. Сколько бы Шируе ни путешествовал по бескрайним дюнам, предоставленный сам себе, он так и не нашел уготованного узилища. То ли рабочие сгинули за песками, то ли строительство так и не началось, однако он понял, что царь обманывал всех. Кисра-Парвезраван уже успел обвести вокруг пальца Ормазд-Шаха, а теперь и подданных… Именно эту весть он принес, когда Гюрабад находился на краю неминуемой катастрофы. Именно Шируе смог собрать первых последователей и рассказать, что царь лжет. Что господа никогда не скажут правды. Что совет знати всегда будет потворствовать прихотям правителя, сколь бы безумными они ни были. У них не было другого выхода. — Быть может, тебе еще дороги золотые цепочки, украшенные серебряными монетами, что тянутся к твоим лодыжкам. Быть может, тебе будет не хватать их мелодичного перезвона. Но однажды ты поймешь, как вырвать себя, рожденного свободным, из рук твоего господина… Временами Суфьяни скучал по господину Арефу и госпоже Мавиле. Во снах к нему являлись счастливые лица Басмы и капитана стражи, прежняя добрая Латифа. Все эти сны дарили ощущение настоящего дома, поутру рассыпающееся неосязаемой дымкой. Он просыпался от тянущей боли в груди, таящей за собой подступающее безумие. Он понял, что царю было удобно управлять несведущими массами, что застряли между молотом бывших рабовладельцев и наковальней жестокой жизни. Им нужен был проблеск хоть какой-то надежды. Сила, что могла бы дать отпор не только Конструкциям, но и самому царю, несравненному герою девяносто девяти пустынных городов. В тот день, когда Шируе открыл лицо, он рассказал одну из тайн Кисры-Парвезравана, стыдливо скрытую царской семьей. Тайну, которая могла бы наделить невиданным могуществом, способным спасти Гюрабад от несправедливости. «Ты ведь понимаешь, — увещевал он, — общество находится в безвыходной ситуации. Покуда на троне сидит царь, которому выгодно наживаться на нищих рабах, мы никогда не сможем быть свободными». «Ты сможешь стать героем, — нашептывал он, — и тебя все полюбят. Больше не нужно будет прятаться, как воришке, по углам. Неужели ты никогда не хотел для себя и для других счастливой жизни? Покончить разом с этой напастью?».