Лики богини

      Стоя у лееров отчаливающего парома, Томас провожал глазами Белфаст. Свежий морской ветер, лёгкое, едва ощутимое подрагивание палубы под ногами… такой родной и знакомый с детства корабельный мир. Несущий не только радость и горечь дороги, боязнь и одновременно предвкушение нового, но и…       Он зажмурился и крепче сжал холодный металл. Надо взять себя в руки!       Рекомендации для Министерства Торговли подготовлены. Документы, которые предположительно могут понадобиться для расследования, были аккуратно упакованы в багаже. Часть из них уже успела сплавать за океан и предстать перед комиссией сенатора Смита, после нападок Мюира… Кстати, раз уж вспомнился Мюир — в Лондоне надо будет навести о нём справки в Импириэл колледже: учился ли он там под какой бы то ни было фамилией.       Мысль о Мюире привычно заставила Томаса поморщиться. Зачем, ну зачем он тогда согласился с доводами дяди Уильяма и назначил этого прохвоста главой гарантийной группы…       Следовало взять кого-то более достойного, благо, на верфи таковых хватало… Но вдруг жутковатое озарение молнией пронзило мозг: кто-то другой не полез бы, как Мюир, в шлюпку и наверняка бы погиб… Вот уж никогда не угадаешь наперёд, что обернётся к лучшему. Выходит, они с дядей тем самым сохранили кому-то жизнь… хоть кому-то… а скольким не…       — Мистер Эндрюс! — внезапно окликнули его. Чуть не подскочив от неожиданности, он обернулся и увидел в шаге от себя трёх незнакомых дам.       — Извините, но мы сочли, что необходимо срочно вмешаться, — уверенно и настойчиво заговорила одна из них, высокая и слегка полноватая блондинка, стоявшая чуть впереди остальных.       — Простите, дамы, я не понимаю, во что, собственно, вы решили вмешаться… — растерянно протянул Томас, однако напористая леди тотчас прервала его на полуслове:       — Поверьте, нами движет исключительно тревога о вашей бессмертной душе! Помните, что самоубийство это грех! Сражайтесь с врагом рода человеческого, внушающим вам желание броситься за борт!       — Я вовсе не собирался никуда бросаться! — у Томаса, замершего в изумлении, буквально глаза на лоб полезли.       — Не отпирайтесь, это вам не поможет! — провозгласила дама. — Мы возьмём вас под своё надёжное крыло и будем опекать до самого Ливерпуля!       — Уверяю вас, не стоит беспокоиться, я не имел ни малейшего намерения прыгать в воду, — сконфузился было Томас, но дама энергичным жестом остановила его.       — Это наш долг — утешать и наставлять тех, чьи мятущиеся души запутались и потеряли моральные ориентиры, кто капитулировал перед разверзшейся бездной, — она, приблизившись вплотную, заглянула ему в зрачки с царапающей проникновенностью кактуса — ему даже захотелось потереть веки.       Разверзшаяся бездна… По коже побежали мурашки, а в памяти тотчас ожила чёрная ледяная бездна, безразлично поглотившая и тех, кто боролся до конца, и тех, кто не предпринял никаких попыток спастись… Незнакомка цепко ухватила его за локоть, и он без дальнейших споров позволил увести себя подальше от лееров, к одной из палубных скамеек.       — Я сразу узнала вас, мистер Эндрюс, — заявила дама. — Мы не знакомы, так что позвольте мне представиться самой и представить вам моих спутниц. Мисс Хардмит, — бледная мрачноватая особа с тяжёлыми надбровьями и заметными усиками кивнула, поджав губы. — Мисс Делафонтейн, — при этих словах молодая леди в синем смущённо заулыбалась, её чуть пухлые щёки загорелись румянцем. — И я — миссис Катберт Хэдли.       Они втроём разместились на скамейке — мисс Хардмит справа от Томаса, миссис Хэдли слева. Мисс Делафонтейн уселась на шезлонг сбоку от мисс Хардмит.       Что угодно от него этим дамам? И на каком основании им ни с того ни с сего взбрело в головы, что он собрался утопиться?.. Безусловно, задавать этот вопрос вслух Томас не имел ни малейшей охоты. Минутное молчание было прервано репликой миссис Хэдли:       — Ваше неотступное искушение свести счёты с жизнью абсолютно естественно. Должна сознаться, я не раз мысленно рисовала себе в ярчайших красках, что вы чувствуете после всего, что произошло. Как изранена, изодрана в клочья ваша душа, насколько жгучая боль вас пронзает, что вы просто кожу готовы с себя содрать, лишь бы избавиться от невыносимых мучений! Я прямо-таки вижу, как в ту душераздирающую ночь вы молились о скором конце!       Что она несёт? Он — и «молился о скором конце»? О чём он и молился в ту ночь, так это о том, чтобы «Титаник» продержался как можно дольше, чтобы то судно, огни которого маячили на горизонте, откликнулось на отчаянные призывы о помощи… чтобы «Карпатия» — или кто угодно! — прибыла скорее! И опять ему беспардонно приписывают эту дурацкую тягу покончить с собой!       Томас, позабыв о приличиях, ошеломлённо вытаращил глаза на миссис Хэдли. Она же, поймав его взгляд, покровительственно улыбнулась:       — Вина выжившего — самая страшная вина, самое ужасное страдание, какое только выпадает на долю человека. Но раз вы страдаете — значит, ваша душа ещё не погибла окончательно. Помните, что тяготы исцеляют, мистер Эндрюс. Видите, я читаю ваше сердце, как открытую книгу.       — Вы явно читаете… какую-то совершенно другую книгу, миссис Хэдли, — пробурчал Томас.       Вот же угораздило его нарваться на этих, судя по всему, ярых деятельниц какого-нибудь общества благочестивых прихожанок!       — То, что вы порывались выпрыгнуть за борт — неоспоримый факт. Но мы с мисс Хардмит и мисс Делафонтейн воспрепятствовали этому и теперь можем записать на свой счёт вашу спасённую жизнь… и обязаны позаботиться и об исцелении вашей души.       Да уж, насели, словно трибунал святой инквизиции на еретика! Какими методами, интересно знать, они вознамерились исцелять его душу? Бесцеремонным расковыриванием незаживающих ран, что ли? И откуда эта нездоровая одержимость темой сведения счётов с жизнью… Томасу очень хотелось, чтобы его просто оставили в покое, но в планы человеколюбивых дам это, очевидно, не входило. Приходилось терпеть и надеяться, что они переключат своё докучливое внимание на какие-нибудь другие объекты. Он тоскливо огляделся вокруг.       — Я усматриваю у вас отчётливые проявления уныния и меланхолии, мистер Эндрюс. Это ипохондрия — красноречивейший симптом болезни вашей души. Сейчас многие изнемогают от подобных недугов и тщатся исцелиться развлечениями, погружаясь всё глубже в пучину пороков. Ипохондрия означает, что человек так много нагрешил, что истощил всю свою добродетель, и теперь закономерно должен страдать. Но если восстанавливать запас благочестия — то мучения будут отступать всё дальше и дальше.       — И как, по-вашему, можно пополнить свою копилку благочестия? — Томас не сумел скрыть иронии.       — Зря вы пытаетесь насмехаться, мистер Эндрюс. Я открою вам тайну и назову единственное действующее лекарство: добрые дела. Благотворительность. Помощь другим, — она поглядела на него с почти кинематографической экспрессивностью и с назиданием продолжила: — Добрые дела, как угли, согревают очаг нашего сердца. Без них оно остывает и делается холодным.       — В общем, вы правы, миссис Хэдли, — откликнулся Томас, всё ещё настороженный от оттенка этого разговора.       — Конечно, я права. Добрые дела способны «починить» нашу душу, если мы своими грехами и оплошностями повредили её!       — Полагаю, так оно и есть, миссис…       — Так оно и есть, и никак иначе, — перебила миссис Хэдли и закивала. — Ведь душа, она ведь как корабль… И качественные заклёпки починят борт! А качественная сталь не даст образоваться пробоинам! Это выражаясь вашим языком.       Его языком? Томас незаметно усмехнулся. Дама, ясное дело, ничего не смыслила ни в стали, ни в заклёпках… Впрочем, в нынешнее время все, кому не лень, возомнили себя прирождёнными мыслителями о стали и заклёпках. Как же, ей-богу, ему это надоело…       — Не позволяйте пагубному шлаку приживаться в ваших заклёпках, — внезапно тихо, но вполне экзальтированно продолжила миссис Хэдли. — Ведь из-за него мы упускаем главное — то, что мы в этот мир приходим сеять добро и чистотой своих сердец доказывать Всевышнему, что для человечества не всё потеряно, что есть ещё люди, которые с открытыми сердцами могут словом или действием зажечь огонёк надежды.       Тяжело вздохнув, Томас вымученно-вежливо улыбнулся. И решил отплатить той же монетой:       — Из-за шлака мы не обретаем в стали безопасность, а огонёк надежды для кочегара, разжигающего топки, как, пожалуй, и для штивщика, выгребающего золу, и для клепальщика, забивающего заклёпки — их жалование. Но помните, — чуть приподняв указательный палец и тем самым не дав ей возразить, промолвил Томас. — Кочегар, подбрасывающий уголь в очаг нашей души — отнюдь не металлург, который ищет разрушительный шлак во стали.       — А мог бы!       — Мог бы. Но тут уж не вам судить.       — Вы что, дерзнули возомнить себя богом? Думаете, только вам дозволено отделять зёрна от плевел, а шлак от стали?       — Боже упаси! — Эндрюс с наигранной драматичностью приложил ладонь к груди; этот маловразумительный диалог его уже раздражал так сильно, что сам он готов был обратиться в побелевшую от температуры сталь — температуры негодования. И всё же он выдохнул и нацепил на лицо дежурно-учтивое выражение. — Мне ли отличать шлак от стали, спрашиваете вы…       — Спрашиваю, — она подалась вперёд.       — Так к чему спрашиваете, если я, в общем-то, не металлург?       — А мы разве толкуем о металлургии? Я взываю к вашей бессмертной душе!.. Кстати, а почему вы установили перегородки, не доходившие до потолка? Чтобы сэкономить?       — Какие перегородки? — переспросил Томас, совершенно сбитый с толку этим вопросом.       — На «Титанике». Ведь если бы они доходили до потолка, корабль бы не затонул.       Перегородки? Не доходили до потолка?.. Похоже на очередной бред каких-нибудь щелкопёров, такой околесицы даже Мюир не нёс. Томас, собиравшийся было разразиться язвительной речью, обуздал себя и ограничился коротким замечанием:       — Не стоит верить всему, что сочиняют журналисты.       — Вы утверждаете, что это выдумки? — подала голос мисс Хардмит.       — Именно так, мисс, — повернувшись к ней, кивнул Томас.       — А с какой стати мы должны поверить вам? Вы сейчас можете изворачиваться как угодно, чтобы обелить себя в первую очередь перед своей совестью — если хоть капелька её у вас ещё осталась — пользуясь тем, что все неопровержимо уличающие вас свидетельства, к счастью для вас, покоятся на дне Атлантики.       Покоятся на дне — к счастью для него?! Для него, который бы что угодно отдал за возможность повернуть время вспять и предотвратить весь этот невообразимый ужас… При каких-то других обстоятельствах подобные нападки, возможно, даже позабавили бы. Но тут речь шла о сокровенном — и в высшей степени болезненном. И раз уж для якобы богобоязненной и альтруистичной леди это не было очевидно, значит, даже пытаться объясняться с ней было бы нонсенсом. Впрочем, за весьма непродолжительное время общения с этими особами Эндрюс почти освоился с их бестактностью…       — Мисс Хардмит, вы вольны мне верить или не верить, это ваше неотъемлемое право, — Томас, удерживая на лице маску бесстрастия, пожал плечами и отвернулся от неё. Но отделаться от настырной дамы было не так-то легко, потому что она, несомненно, взгромоздилась на любимого конька:       — Скажите, к чему вся эта бесстыдная роскошь — бассейны, рестораны, дорогая мебель и прочая мерзость, когда эти деньги можно было направить нуждающимся? Вот у вас, лично у вас, наверняка есть дети, и попробуйте вообразить, что кто-то из ваших ангелочков тяжело болен, а у вас нет денег на их лечение. Но вам наплевать! Вы и вам подобные никогда ни о чём подобном не задумываетесь, вам важнее тешить свою плоть — плескаться в бассейне или нежиться в турецкой бане, есть клубнику и омаров…       — Мисс Хардмит, мы с вами встретились первый раз в жизни, и вы понятия не имеете, о чём я задумываюсь, а о чём нет. Засим разрешите откланяться, — Томас уже был сыт по горло этим кликушеством, но стоило ему, поднявшись со скамейки и вежливо приподняв шляпу, двинуться прочь, как мисс Хардмит и миссис Хэдли резво вскочили и преградили ему путь. Мисс Делафонтейн бросила на них недоуменный взгляд и осталась на своём шезлонге.       — А вы, оказывается, неблагодарное создание, мистер Эндрюс, — проворковала миссис Хэдли. — Вы уже забыли, что мы буквально несколько минут назад спасли и вашу жизнь, и вашу душу.       — Миссис Хэдли, вынужден напомнить: я уже несколько раз заверил вас, что вовсе не собирался бросаться за борт!       — То есть… Вы не хотите умереть после всего случившегося? — в тоне миссис Хэдли явственно слышались нотки разочарования. — Да, я что-то не вижу, чтобы вы в достаточной мере казнили себя и скорбели…       — А по каким параметрам вы столь молниеносно вычислили степень моей скорби, позвольте узнать? И почему я, исходя из ваших слов, должен мечтать умереть? Неужто всех тех смертей было мало и требуются ещё? И зачем? Чтобы добить до какой-то определённой нужной вам цифры?       — Нести подобную ересь — законченный цинизм! — послышался возмущённый клёкот мисс Хардмит. — Мы никого не добиваем! Мы, в отличие от вас, спасаем жизни!       — Да, мистер Эндрюс, мы спасаем жизни, — подтвердила миссис Хэдли. — И горим желанием поделиться с вами воодушевлением, раскрыть все подробности нашего служения добру! Давайте же присядем.       Оценив энтузиазм прилипчивых дам, Томас пришёл к неутешительному выводу, что вырваться от них получится разве что силой. Он удручённо вздохнул:       — Хорошо, миссис Хэдли, раз вы так настаиваете…       — Как вы уже, наверное, догадались, — начала миссис Хэдли, когда все трое уселись обратно на скамейку, — мы волонтёры.       — Волонтёры какого-то благотворительного общества? — решил уточнить Томас. Может, и правда его собеседницы — современные последовательницы Джозефины Батлер и Анджелы Бердетт-Коутс? Сразу же всплыл в памяти Уильям Стэд, которому, увы, не посчастливилось оказаться в числе выживших…       — Нет, не общества. Мы с другими дамами-прихожанками помогаем страждущим напрямую, минуя всю бюрократию обществ и фондов. У тех, знаете ли, чрезмерно много средств уходит на содержание штатных работников, соблюдение процедур, отчётность и тому подобную бесполезную деятельность. Пока какой-нибудь фонд ещё только растапливает свои котлы, мы уже летим спасать, как добрые волшебницы, едва лишь до нашего слуха доносится самый слабый призыв о помощи, — при этих словах миссис Хэдли экстатически возвела очи горе́. — Главное — успеть! Откройте и вы двери вашей души нараспашку, впустите туда чужую боль и слёзы, обогрейте маленьких страдающих человечков и подарите им надежду!       — А-а, то есть, вы помогаете больным детям? Это замечательно, согласен. Наша верфь тоже регулярно перечисляет деньги детским больницам Белфаста.       — Ах, это совсем не то, как вы не можете уразуметь… Больницы, фонды, общества — всё это обезличено до безобразия и не служит делу спасения душ.       — К сожалению, не понял вас… Почему это не служит делу спасения душ? Каждый вылечившийся ребёнок — спасённая душа…       — Осознайте же, мистер Эндрюс, — по лицу миссис Хэдли промелькнула какая-то пугающая тень, но Томас не смог определить точно, что именно показалось ему зловещим, — наши дети даны нам как счастье!       — Не могу не согласиться… — начал было он, но дама, не мешкая, возобновила свой вдохновенный монолог:       — А чужие больные детки даны как шанс на спасение! Спасение нашей души! Спасение от равнодушия: если ты не прошёл мимо, отвернувшись, ты спасён! Спасение от скупости: если ты не пожалел на спасение малыша хоть десять фунтов… то есть хоть несколько пенсов — ты спасён от жадности! Спасение от чёрствости! Они посланы нам как дар, способный разбудить в нас такие чувства, как доброта, сопереживание и милосердие! Но многие, чересчур многие отказываются от этого шанса! Они видят в этих несчастных созданиях лишь угрозу своему душевному спокойствию!.. — тут миссис Хэдли прервала свою пламенную тираду, чтобы немного отдышаться, и Томас вклинился в образовавшуюся паузу:       — Мне, честно говоря, всегда представлялось, что помощь нуждающимся оказывают ради облегчения их жизненных трудностей, а не затем, чтобы посредством этой помощи замолить какие-то свои прегрешения. И уж тем более не с целью разбудить в себе и окружающих некие чувства. И для меня до сих пор остаётся загадкой, чем конкретно вы занимаетесь.       — Вы в корне неправы! — вмешалась мисс Хардмит. — Помощь надо оказывать не ради результата, а ради очищения своей грешной души от скверны! Результат действий человека второстепенен. Намерения — вот что принципиально ценно!       — Получается, для вас, мисс Хардмит, не имеет значения, выздоровеет больной или нет, важно только, что ваша душа получила больше шансов на билет в рай? — опешил Томас.       — Мистер Эндрюс, ну как у вас язык повернулся вымолвить такое? — простонала миссис Хэдли. — Мы помогаем самым тяжёлым больным, тем, кого врачи объявили безнадёжными… Сейчас я вам покажу! — и она, открыв сумочку, извлекла из её недр пачку каких-то бумаг.       — Мы уламываем упрямцев вроде вас жертвовать на больных детей! И вручаем всё собранное напрямую родителям или опекунам, минуя разные фонды и общества, у которых изрядная доля денег непременно осядет на руках! — высокопарно провозгласила мисс Хардмит, пока миссис Хэдли перелистывала свои бумаги, очевидно, в поисках нужной.       — Выходит, вы отправляете средства семьям, а не клиникам, в которых будут лечить ребёнка? Где гарантия, что всё будет потрачено непосредственно на лечение? Какие-то чеки, отчёты? Счета из больниц, в конце концов?       — Мистер Эндрюс, какая же это жертва, если вы за неё отчёта требуете? — возмущённо отчеканила мисс Хардмит.       — Но позвольте, разве люди, жертвующие вам свои деньги, не имеют права задавать вопросы и получать ответы?       — Ни малейшего права! Эти требования некрасивы, крайне неуместны и непорядочны. Это ставит в неудобное положение, вынуждает объясняться. Практически унижает.       Какой восхитительный у неё подход к делу, однако. Буквально вымогать пожертвования, не сообщая, куда они пойдут, и никак не отчитываясь, видимо, уместно и порядочно. Что-то объяснять — унизительно… Зато стало проясняться, чего эти дамы от него, Томаса, добиваются. Денег. И побольше. И без лишних вопросов, а лучше вообще без всяких вопросов. Любопытно было бы узнать — вся эта экзальтация у них притворная или они неподдельно верят в то, о чём вещают? Что ж, у него есть шанс это выяснить… если слово «шанс» хоть сколько-то применимо ко всему этому навязанному общению, которого он никоим образом не искал.       Тем временем миссис Хэдли выудила, наконец, из стопки искомую бумагу. В руках Томаса оказалась листовка, бóльшую часть которой занимала фотография мальчика лет трёх, лежащего в кроватке. Не нужно было разбираться в медицине, чтобы понять, что он очень тяжело болен — истощённые ручки поверх одеяла, уродливо деформированное лицо… Левый глаз ребёнка словно что-то выдавливало из глазницы наружу. Эндрюс внутренне содрогнулся.       — Всмотритесь! — ласково попросила его миссис Хэдли, с умилением глядя на фото. — Это Берти — один из наших ангелочков. У него была опухоль, давшая метастазы, врачи заявили, что он безнадёжен, но мы решили бороться и начали сбор!       — Извините, я не совсем понял… Его смогли вылечить от рака? И правда, настоящее чудо! — Томас было от всей души обрадовался, но ответ миссис Хэдли вернул его с небес на землю:       — Ах, нет, увы, нет! Он скончался, бедняжка! И всё потому, что мы не успели накопить всю сумму! Знали бы вы, как это мучительно, мистер Эндрюс, как тяжко — осознавать, что не успели помочь! Сколько я горевала и рыдала…       — То есть врачи не ошибались, когда с самого начала утверждали, что пациент абсолютно безнадёжен? И на что же вы в таком случае собирали средства?       — Как на что? На его улыбку и веру в добрых людей, — лицо миссис Хэдли засветилось искренним удивлением.       — Верить эскулапам — себя не уважать! — встряла в беседу мисс Хардмит. — Они делали Берти обезболивающие уколы и заявляли, что нет никакой надежды на выздоровление! Но шанс есть всегда! Мы должны были его использовать, поэтому настояли на срочном переводе в другую клинику!       — И чем же помогли ему в другой больнице? — глухо спросил Томас.       — Эти негодяи в белых халатах вместо правильного лечения умыли руки — ничего, мол, не могут сделать, кроме как продолжать колоть сильнодействующие препараты! Я лично убедила отца Берти забрать малыша из больницы домой и прекратить уколы!       — Домой?.. — Томас не поверил своим ушам. — Но ведь…       — Мы в это время связывались с лучшими клиниками Америки, Германии и Швейцарии! Увещевали их взяться лечить нашего ангелочка! — подхватила миссис Хэдли. — Несколько клиник открестились от Берти, уведомив, что ничем не могут помочь, но мы не сдавались, продолжали сбор и верили, что кто-нибудь возьмётся сотворить чудо! Однако не успели, понимаете?.. Не успели… — она приложила к глазам платочек.       — А пока Берти был дома, какие ему давали обезболивающие — раз уж отказались от уколов? — Томас, задавая этот вопрос, надеялся, что ребёнку хоть чем-то облегчали боль, а то ведь с них станется…       — Аспирин, мистер Эндрюс, — отозвалась мисс Хардмит. — Но не слишком большие дозы.       Аспирин… Из-за этих гуманных и добродетельных дам маленького умирающего рёбенка таскали по больницам, требуя совершить чудо. Готовы были даже везти его за океан или на континент. И перестали давать ему сильные обезболивающие, из-за чего малыш наверняка испытывал страшные мучения… По спине Томаса побежали мурашки. Вроде бы рядом с ним сидели самые обычные женщины, но на него как будто задуло могильной гнилью и холодом… гибельным холодом. Почти таким же, как тогда, в Атлантике… но то была слепая стихия, а сейчас мертвящим мороком веяло от живых людей. Томас почувствовал, как на него накатывает иррациональный страх и одновременно — непреодолимое отвращение.       — Но зачем… зачем ребёнка перевезли домой? Зачем перестали делать обезболивающие уколы? Он ведь был заведомо обречён, к чему было усугублять его мучения?       — Ах, мистер Эндрюс… — слезливо запричитала миссис Хэдли. — Миссия Берти была — принести в наш мир человечность и сострадание. Для всех тех, кои подлинно томились душой и испрашивали для него счастливого детства и долгой жизни. И он выполнил миссию. Для этого Бог дал ему такой взгляд, что люди узрели в нём своих детей, свои страхи и чаяния. И забрал его Господь не просто так — ему потребны ангелы, чтобы защищать больше людей. Но мы живые, и надо искать силы, чтобы жить дальше. Помогать! Творить добро! Терпеть эту боль, переносить уход деток и вновь искать практически безнадёжно больного ребёнка, и вновь и вновь переживать всё с ним и его убитыми горем родителями…       — Погодите… выходит, он должен был максимально мучиться, чтобы вы могли ему всласть посострадать?! И я верно уловил вашу мысль — вы специально ищете безнадёжных больных, но при этом уверяете тех, с кого собираете деньги, в якобы возможном излечении? Разве это не обман? И куда, кстати, в таком случае после ухода больных в мир иной тратится собранное? Вы передаёте остаток, например, больницам?       — И вот опять вы, мистер Эндрюс, впадаете в грех недоверия по поводу траты денег — резкий голос мисс Хардмит прозвучал у самого его уха. — Сомнение — это качество от лукавого! Если вы дали денег и принуждаете отчитываться — то это не помощь, а вложения в бизнес!       — Не соблаговолите ли уточнить — если это бизнес, то в чём моя заинтересованность? Каким образом должны окупиться мои вложения?       — Ах, дорогой мистер Эндрюс, ну зачем вы ведёте себя ростовщику подобно? Это вам не к лицу, — миссис Хэдли громко шмыгнула носом и подняла на Томаса повлажневший взор. — Остановитесь! Задумайтесь! Протяните руку помощи тем, кто воистину нуждается в вас! Вы знаете, какое удовольствие приносит вспоможение сирым и убогим? Вы знаете, что любая ваша помощь уменьшает боль, которую испытывают страждущие? Вы знаете, что даже на фотокарточках глазки больных ребятишек начинают сверкать, как звёзды, если вы помогли?       Глазки? Сверкать, как звёзды? Она вообще вменяемая?.. Не в силах вымолвить ни слова, Томас остолбенело воззрился на миссис Хэдли. Она же, приняв его молчание за капитуляцию, победно заулыбалась:       — Что до документов… Вам нужны отчёты с печатями? Это мои слёзы! Вам нужны чеки и подписи? Это моё разорванное сердце! Мы все, по сути, помогаем себе! Нам зачтётся — через этих деток! Никто не обладает таким запасом праведности, что нет необходимости себя спасать!       — Я уже, каюсь, окончательно запутался. Если помогаешь потому, что хочешь помочь, а не чтобы зачлось, — он с нажимом выделил последнее слово, — то тогда допустимо запрашивать отчёты о расходах? А если не просишь отчёта специально чтобы зачлось, то действительно ли зачтётся в этом случае — ведь фактически творил благо ради себя, а не ради других?       — Не отвечайте, миссис Хэдли! — мисс Хардмит свирепо воззрилась на Томаса. — Приближается час нашей ежедневной коллективной молитвы, а мистер Эндрюс хитро заговаривает нам зубы, чтобы вывести из равновесия, посеять сомнения! Для молитвы это пагубно, она теряет свою силу. Это рогатый искушает нас через него!       — Ах да, мы поистине потеряли счёт времени, а ведь сейчас почти полдень! Вы присоединитесь к нам, мистер Эндрюс? Я внесу вас в список молящихся… — миссис Хэдли потянулась за сумочкой.       — Боюсь, в подобном деле от меня не будет никакого толку, так что лучше не стоит, — неужели они, наконец, избавят его от своего общества? Томас искренне вознёс хвалу небесам.       — Я не сомневалась в вашем ответе, — процедила мисс Хардмит. — Пойдёмте, дамы, пойдёмте скорее!       «Аминь», — облегчённо выдохнул Эндрюс, когда всё трио скрылось с его глаз. Не желая занимать целую скамейку, он устроился на шезлонге, на котором до этого сидела мисс Делафонтейн. И что у них там за список молящихся? Будет неудивительно, если они ещё и докладывать требуют: «молилась ли ты на ночь… то есть в полдень, Дездемона?». И если нет — грозят какими-нибудь карами. Наверняка в виде денежного штрафа — при этой мысли он саркастически дёрнул уголком губ. Сборщики дани выискались… Кстати, они в итоге увильнули от всех вопросов о том, куда делись собранные деньги. Впрочем, размышлять об этом не было настроения — дамы и так порядочно вымотали его. Веки слипались, свежий воздух и чуть слышный мерный гул корабельных машин убаюкивали, и Томас, пригревшись на солнце, не заметил, как его сморил сон.       Очнувшись, он не сразу сориентировался, где находится, но быстро вернулся к реальности и с удивлением обнаружил, что проспал без малого два часа. Вот и отлично — отдохнуть было совсем не лишним, особенно после по-комариному назойливых приставаний благотворительниц. Томас ещё несколько минут расслабленно полулежал на шезлонге, пока лёгкий ветерок, производимый движением судна, не донёс до него ароматы из ресторана, подсказав тем самым, что уже давно пришло время обеда. И впрямь, позавтракал Томас рано утром и теперь почувствовал, что изрядно проголодался.       В ресторане первого класса он, стараясь не привлекать к себе чьё-либо внимание, уселся за небольшой столик, полускрытый в нише, и углубился в изучение меню. Мясная нарезка и трюфели с бальзамическим соусом в тонкой тарталетке — да, отличный вариант для закуски. Затем салат из артишоков и молодого порея…       Заказанные блюда приносили очень быстро, никто не тревожил Томаса, так что он всецело отдался гастрономии. После салата настал черёд горячего — вкуснейшей утиной ножки с тушёной капустой, однако не успел он съесть и нескольких кусочков, как услышал то, что менее всего жаждал услышать — знакомый восторженный женский голос:       — О, мистер Эндрюс, мы вас потеряли. Гадали, куда вы могли деться, и боялись, что всё-таки не уследили за вами.       Застигнутый врасплох Томас вскинул глаза от тарелки и увидел миссис Хэдли и мисс Хардмит. Все пути к спасению были отрезаны, так что оставалось только покориться неизбежному.       Он помог обеим леди разместиться за столом. Вышколенный официант без промедления подал меню, однако мисс Хардмит, переглянувшись с миссис Хэдли, заявила:       — Спасибо, не нужно, мы ничего не будем, — и, сверкнув неодобрительным взглядом в сторону Томаса, она чопорно сложила руки на коленях.       Неужели почтенные дамы не успели проголодаться? Впрочем, его это не касается — не станет же он заставлять их обедать. Томас вернулся было к утиной ножке, но тут же озадаченно отметил, что и миссис Хэдли, и — в особенности — мисс Хардмит буквально следили за каждым куском, который он отправлял себе в рот. Наконец, он не выдержал:       — Мисс Хардмит, простите, могу я заказать вам что-нибудь?       — Мистер Эндрюс, я же ясно сказала официанту, что ничего не нужно! — яростно огрызнулась она. — Я, в отличие от вас, не могу услаждать желудок яствами, когда ровно в эту минуту где-то умирает больной ребёнок!       — То есть если я сию секунду выкину эту утиную ножку в помойку, то тем самым окажу помощь умирающим?       — Вы вообще не должны были её заказывать! — чуть не захлебнулась от негодования мисс Хардмит.       — А что бы вы порекомендовали вместо неё? Террин из лобстера?..       — Ничего!       — Вы предлагаете не обедать вовсе?       — Именно! Если каждый человек откажется от швыряния денег на ветер, всех этих ресторанов, поездок на автомобилях, модной одежды, походов в театры и кинематографы и прочей никчёмной роскоши — какие капиталы можно было бы употребить на добрые дела! Вы тратитесь впустую, а деньги исчезают быстро и неизвестно на что!       — Могу, не кривя душой, заверить вас, мисс Хардмит, что не помню ни единого случая, когда я проматывал деньги неизвестно на что. Да и среди моих знакомых, от горничных до промышленников, никто не отличался подобными казусами. Те, кто сами зарабатывают, обычно умеют и распоряжаться финансами — причём независимо от сумм. Конечно, этот навык не приходит мгновенно, по взмаху волшебной палочки…       — Мы варим кофе, принимаем ванну — а в это время умирают дети! Мы сами были некогда детьми! — перебила его мисс Хардмит.       — Извините, вы предлагаете не только не обедать, но и не мыться, верно? А сэкономленную воду пустить на…       — Мистер Эндрюс, вы, я вижу, опытный критикан, — мисс Хардмит перешла на инфернальный полушёпот. — Все ваши вопросы нацелены на то, чтобы полить грязью и опорочить! Кто вам дал такое право?       — Ни в коей мере не желал кого-либо опорочить, мисс Хардмит. Я всего лишь силюсь вникнуть в тонкости вашей логики — и пока, увы, безуспешно.       — Моя логика чрезвычайно проста! — она повысила голос. — Покуда вы тут смакуете дорогие ресторанные кушанья, деткам не хватает денег на лечение! Вы бы легко обошлись и без этого непотребного обеда, а деньги пошли бы тем, кто в них по-настоящему нуждается!       — Как занимательно! Не сочтите за дерзость, но — вы берётесь диктовать, что мне нужно и что нет?       — Да, берусь! Потому что вы смеете спускать бесчисленные суммы на еду и развлечения, беззаботно жить и радоваться, а в это время… Вы не имеете права быть слепым и глухим! Грех жестокосердия человеку должен быть чужд! Когда ближний плачет, надо без раздумий снять последнюю рубашку!       — Виноват, вы предлагаете мне, не теряя времени зря, раздеться прямо здесь?       Мисс Хардмит чуть не задохнулась от возмущения, и пока она пыталась прокашляться, эстафету приняла миссис Хэдли:       — Вы фантастически чёрствый человек, мистер Эндрюс! Маленькие дети — и мои, и других наших дам — рыдают ночами, отказываются от игрушек, конфет и шоколада, разбивают свои копилки в стремлении делать благие дела, а вы!..       Что? Эти одержимые дамы ещё и своих детей во всё это впутывают? Да так, что те плачут по ночам? Умалишённые, прости господи…       — Наверняка и десерт закажете! — мисс Хардмит кое-как совладала со своим кашлем.       — Да, верите ли, с самого детства не могу устоять перед сладким. Пока, правда, не определился с выбором — мусс с акациевым мёдом и лимонным сорбетом или яблочный тарт с ванильным мороженым, — тут Томас не без удовольствия отметил, что щёки мисс Хардмит пошли красными пятнами. Она несколько раз открыла и закрыла рот, от негодования явно лишившись дара речи. Когда временно утраченный дар, наконец, возвратился, она выкрикнула:       — Да как вы… — но мигом прикусила язык, завидев торопившуюся к ним от дверей ресторана мисс Делафонтейн.       — Дамы, прошу прощения, отстала от вас и не заметила, куда вы удалились. Не предполагала, что вы вернётесь в ресторан. Мистер Эндрюс, рада, что вы нашлись и с вами всё благополучно, — на её губах заиграла очаровательная улыбка. Томас, улыбнувшись в ответ, отодвинул для неё кресло рядом с собой и с непритворной любезностью поинтересовался:       — Вы позволите мне что-нибудь заказать для вас, мисс Делафонтейн? — эта молодая леди, по крайней мере, не донимала его всевозможными вздорными претензиями, да и вообще за весь день не произнесла в его присутствии и десятка слов.       — Нет, мистер Эндрюс, благодарю, мы с дамами уже час назад пообедали, — простодушно ответила мисс Делафонтейн. Мисс Хардмит, плотно поджав губы, бросила на неё убийственный взгляд.       — Поел в ресторане сегодня еду — гори до шестого колена в аду, не так ли, мисс Хардмит? — медоточивым голосом продекламировал Томас моментально пришедший ему на ум стишок. Мисс Делафонтейн хихикнула. Мисс Хардмит вскочила как ужаленная, отбросив на пол салфетку и чуть было не опрокинув стул, и быстрым нервным шагом поспешила к выходу.       — Это уже переходит всякие границы, мистер Эндрюс! — прошипела миссис Хэдли.       — Солидарен с вами, миссис Хэдли, — незамедлительно поддержал её Томас. — Вот так сперва заставят отказаться от обеда, дальше придёт черёд ужина, а в конечном итоге выяснится, что любая еда — бессмысленная трата денег и… — он не договорил, потому что теперь уже вскочила миссис Хэдли.       — Пойдёмте! — она ухватила мисс Делафонтейн за руку и потянула к выходу. — Приятного вам аппетита, мистер Эндрюс!       — Благодарю вас, миссис Хэдли, — Томас отвесил ей галантный поклон, изо всех сил стараясь обуздать рвущийся из груди смех. И когда за дамами закрылась витражная дверь ресторана, он тихо, но безудержно расхохотался, а поуспокоившись, с чувством заслуженной награды заказал десерт — упомянутый им ранее мусс с акациевым мёдом и лимонным сорбетом.       Покончив с обедом, он вышел на палубу и, устроившись на шезлонге, погрузился в не слишком весёлые раздумья. Скоро опять придётся припоминать в мельчайших деталях всё, что происходило той кошмарной апрельской ночью… А ведь как раз пятнадцатого апреля Министерство Торговли планировало обсудить дальнейшее уменьшение количества шлюпок — что за жестокая ирония! И как поступит Нелли? Приедет ли она с Эльбой в Лондон, дождётся Томаса в Белфасте? Или… не дождётся, и в таком случае он вернётся не домой, а к руинам семейного очага?..       — Мистер Эндрюс! — аварийной сиреной раздалось в ушах.       Да что ж за наказание!..       — Мы решили, что вы заслуживаете шанса реабилитировать себя, — нравоучительным тоном оповестила миссис Хэдли.       Эти три эринии так и будут преследовать его до самого Ливерпуля? Впрочем, мисс Делафонтейн на эринию не тянула, но оставшихся двух леди хватало с лихвой. И почему шанс так и норовят милостиво предоставить как раз-таки те, от кого это ни к чёрту не нужно?..       Поднявшись с шезлонга, Томас раздосадованно уставился на миссис Хэдли. Но надежда на отступление упорной дамы была абсолютной химерой.       — Я уверена, что никогда нельзя опускать руки! Если не прекращать верить и продолжать стучаться в людские сердца — то чудо обязательно свершится! И ваше сердце, мистер Эндрюс, тоже широко распахнёт ворота! Пойдёмте же, пойдёмте вместе с нами! — воскликнула она, хватая его за локоть.       — Куда именно, миссис Хэдли? — он старался сохранять вежливый тон, пусть это и стоило неимоверных усилий.       — Навстречу добру! — и с этими словами она потянула его к той самой скамейке, где они сидели до обеда.       — Мисс Хардмит, кстати, утром, перед тем, как мы отвели беду от мистера Эндрюса, вы упомянули, что получили весточку от этой бедняжки миссис Драммонд? — поинтересовалась миссис Хэдли, когда они уселись.       — Ах да! Вконец запамятовала, — спохватилась мисс Хардмит. — Но не сказала бы, что она бедняжка… Мне её не жаль ни на йоту.       — Поведайте нам скорее все новости, я сгораю от нетерпения!.. Мистер Эндрюс, миссис Драммонд — это наша общая знакомая, — пояснила миссис Хэдли.       — Я так и понял, — сухо отреагировал Томас, которого, признаться, нисколько не интересовали знакомые этих дам.       — Ах, вы не представляете, какая беда с ней приключилась! В один прекрасный день она начала слепнуть! Это так тяжко, так ужасно! Она была в таком отчаянии, когда я её навещала последний раз!..       — Зато теперь она не в отчаянии, — раздался сбоку осуждающий голос мисс Хардмит. — Ей, оказывается, всё-таки сделали операцию, и зрение вернулось почти полностью. Так что никакая она не бедняжка, и не стоит тратить на неё жалость!       — Мисс Хардмит, простите, но у меня сложилось странное впечатление — как будто вам не по нраву, что ваша знакомая дама вылечилась от тяжёлой болезни, — озадаченно выговорил Томас.       — Она не вылечилась! Её вылечили! В том, что она теперь вновь обрела способность видеть, нет никакой её заслуги! Недуг побеждён усилиями врачей, а сама она не совершила никакой душевной работы! Так что никакого сочувствия она не заслужила!       — А она ведь говорила, что попытается заново выучиться жить в полной темноте, — миссис Хэдли была неподдельно обескуражена. — Ну что ж… я так восхищалась твёрдостью её духа, но, видимо, незаслуженно…       — Разве бороться с болезнью и отважиться на операцию ради нормальной жизни — это не проявление твёрдости духа? И больной человек не заслуживает сочувствия, если стремится выздороветь? — Томаса уже мутило от этого нагромождения абсурда, но одновременно в нём проснулся некий исследовательский интерес, и ему действительно хотелось разобраться, что за адское варево бурлит в мозгах у этих дам.       — Мистер Эндрюс, ну поймите же, величие духа проявляется совсем в другом… — миссис Хэдли взглянула на него укоризненно, словно учительница на нерадивого ученика, который никак не может вызубрить таблицу умножения. — Взять, например, покойную миссис Мурхаус, одну из наших соратниц. Она месяц назад скончалась при родах, бедная страдалица! Рожала тринадцатого ребёнка! Забеременела, хоть врачи и предупреждали, что это будет смертельно опасно для неё!       — А её муж, при наличии двенадцати детей и будучи, вероятно, в курсе, что его жена рискует умереть, всё равно не мог оставить её в покое?.. — Томас содрогнулся. Бедная женщина…       — Вы опять ничего не уяснили, мистер Эндрюс, но я сейчас вам растолкую, — тон миссис Хэдли стал возвышенно-менторским. — Её муж знал, разумеется. И был против. Но она уговорила его, потому что считала своим моральным долгом, понимаете, долгом! — дать жизнь стольким чадам, скольким сможет! Это был её нравственный выбор! Жертвенность и при этом надежда на чудо! Душевный подвиг!       — Нравственный выбор и долг? А как же дети? Они ведь лишились матери. Каково им теперь?       — Они всегда должны будут помнить о ней, как о отважной героине без страха и упрёка! — по щеке миссис Хэдли скользнула одинокая слезинка. — Ах, мистер Эндрюс, видите, я уже почти заплакала… Это так… так трогательно, так вдохновляюще! А этот многострадальный малыш… он чудом выжил, но серьёзно болен, да и родился раньше срока. Но ведь родился! Такой невинный ангелочек… Мисс Хардмит, он ведь в больнице до сих пор?       — Да, в больнице, — подтвердила мисс Хардмит. — Прогнозы врачей самые мрачные, но никогда нельзя терять веры в благополучный исход!       — Ну и что в результате? Женщина умерла мучительной смертью, муж остался вдовцом, дети сиротами. Причём один из них недоношенный новорождённый, жизнь которого висит на волоске. А ведь всего этого можно было избежать! Прямо-таки феноменально нравственный выбор, — Томас был шокирован. — И вы не шутили, называя всё это — вдохновляющим?! Кого и на что это безумие способно вдохновить?       — Если мальчик не выживет — под суд тварей-докторов за умышленное убийство! — истерически взвизгнула мисс Хардмит.       — Но помилуйте, за что судить врачей, если ребёнок, судя по всему, вообще жив до сих пор исключительно благодаря их стараниям? Не всё можно вылечить, тем более, если он недоношенный…       — Неважно, как оправдываются эскулапы! Малыш родился живым — значит, они обязаны сделать так, чтобы он был жив и дальше! — мисс Хардмит яростно засверкала глазами.       — Да, мистер Эндрюс, Чарли в любую минуту может покинуть земную юдоль, — прерывисто завсхлипывала миссис Хэдли. — Его ещё не крестили, но я знаю, что несчастная миссис Мурхаус избрала для сына имя Чарли… Хотя почему несчастная? Счастливая! Пусть она умерла физически, но её душа совершила свой подвиг!       — При всём уважении, миссис Хэдли, у меня несколько иное представление о долге и подвигах, но спорить по этому поводу я не вижу смысла, — Томас надеялся этой репликой охладить пыл миссис Хэдли, но получилось наоборот: дама наклонилась к нему, схватила его за запястья и принялась эмоционально проповедовать:       — Вы заблуждаетесь и всячески избегаете дороги к истине! Потерянно бродите в темноте! Но мой долг — помогать людям, всем людям, включая вас! Я обязательно найду путь к вашей душе, отыщу ключик к вашему сердцу! Не упрямьтесь, доверьтесь мне! И я, и другие дамы укрепляли миссис Мурхаус в её самоотверженном выборе, а теперь помогаем бедному Чарли! И будем помогать! Присоединяйтесь к нам! Берите пример с меня! Я изнемогаю в неравной борьбе, но не сдамся, несмотря на все мои слёзы и истерики! Чарли нам родной! Настолько родной, что я Джонни, моего младшего сына, временами называю Чарли!       — Прошу прощения, но нельзя ли уточнить — вы не попытались образумить миссис Мурхаус, а наоборот, поддерживали её решение? Но зачем?..       — Не просто поддерживали, мистер Эндрюс! Я лично доказала ей, что такое решение — единственно нравственное! — провозгласила мисс Хардмит. — А то, что вы этого, очевидно, не понимаете, наглядно свидетельствует, как сильно вы одурманены ложными идеями!       — О да, неопровержимо доказали. Свели её в могилу, а сами передо мной разглагольствуете и морочите голову непонятно с какой целью! — Томаса было крайне сложно довести до белого каления, но мисс Хардмит это удалось.       — Мистер Эндрюс, цель наша благая и кристально ясная — сподвигнуть вас на богоугодные деяния, ведущие к спасению вашей души, — изрекла миссис Хэдли. — Помогайте другим, творите добро вместе с нами! Откажитесь от соблазнов и лишних трат, жертвуйте на таких, как Чарли, как Берти, как множество других наших детишек, они ведь ждут, ждут помощи непосредственно от вас!       — Погодите… не могли бы вы обрисовать, в чём состоит ваша помощь Чарли?       — Мы молимся о его скорейшем выздоровлении! Начинаем сбор взносов на его лечение в Америке, раз уж наши британские врачи не желают добросовестно выполнять свои обязанности! И уже собрали солидную сумму на могильный памятник бедной миссис Мурхаус — из лучшего каррарского мрамора, ведь она заслужила это. Внесите и вы свою лепту! — мисс Хардмит уставилась на Томаса немигающим взором.       Мраморное надгробие и гипотетическое лечение умирающего младенца в Америке. Томас полагал, что эти дамы уже ничем не смогут его поразить, но понял, что глубочайше заблуждался на сей счёт. Хотелось обругать их последними словами, но… каковы бы они ни были, они оставались женщинами. Поэтому он просто молчал.       — Благотворительность, мистер Эндрюс — это состояние души, приподнимающее человека над серой массой! Потому что спасённые жизни дарят нам крылья, которые позволяют парить в невесомости! Помогите один раз — и вы будете делать это всегда! Это истина, которая отделяет людей с полной душой от людей с серым нутром! И вы скоро в этом убедитесь на своём опыте! — миссис Хэдли, прижав руки к сердцу, выжидающе смотрела на Томаса. Однако никакой реакции с его стороны на её мелодраматическую речь не последовало, и лицо её внезапно исказилось гримасой обиды.       — Я вижу, вы непробиваемы в своих заблуждениях! — угрожающим тоном произнесла мисс Хардмит. — Ничего, всё равно вас на путь истинный поставим, если не мы и если не сейчас, ну так другие и чуть попозже, но не сомневайтесь в этом и лучше сами уже задумайтесь об этом побольше и пораньше! — она многозначительно переглянулась с миссис Хэдли, и обе леди без дальнейших слов проследовали в сторону салона.       «Да уж, избавь боже от такой благотворительности. А то и крылья могут вырасти, и рога, и копыта, и душа располнеет. А потом и надпись "идиот" на лбу появится», — подытожил Эндрюс, провожая их мрачным взглядом.       Мисс Делафонтейн, против ожидания, не пошла вместе с дамами, а осталась с Томасом. Она, до этого молчавшая, только теперь решилась высказаться.       — Мистер Эндрюс, мне кажется, что вы всё-таки превратно истолковали мотивы миссис Мурхаус. По-вашему, её решение было крайне опрометчивым, а я считаю её выбор героическим. И сама мечтала бы поступить точно так же.       — Простите, вы не могли бы конкретизировать, как именно вы мечтали бы поступить?       — Привести в этот мир новую жизнь, пусть и ценой своей гибели!       — Послушайте, — Томас даже развёл руками. — Что ж вы так погибнуть-то рвётесь? Зачем? Я положительно теряюсь в догадках…       — Принести свою жизнь в жертву ради другого — это проявление подлинного героизма, — зрачки девушки заблестели. — Я всегда мечтала совершить подвиг.       — Мисс Делафонтейн, прошу прощения, что завожу об этом речь, но вы ведь наверняка теряли кого-то из родных и близких. И при этом вполне могли заметить, что в смерти нет ничего возвышенного и притягательного.       — Да… вы правы, теряла, — она заметно вздрогнула, видимо, что-то вспомнив.       — Представьте, как будут переживать те, кто потеряет вас? Тем более гибель женщины при родах — это в высшей степени незаслуженно, тягостно и болезненно.       Она ничего не ответила. Томас пригляделся к ней более внимательно — широко раскрытые голубые глаза, румяные щёки с веснушками, пухлогубый рот… Из-под тёмно-васильковой шляпки выбилось несколько локонов оттенка спелой ржи. Воплощение жизни. Что ей вбили в голову, как убедили, что мучения и страдания это что-то ценное, к чему надлежит стремиться?       — Мисс Делафонтейн… Неужто вы не хотели бы жить долго и счастливо? Благополучно вырастить своих детей?       — Мистер Эндрюс, наш мир вопиюще несправедлив и жесток… и я не верю в то, что счастье позволительно тогда, когда кто-то другой страдает.       — Я осведомлён о несправедливости мира, поверьте. Но давайте порассуждаем: прямо сейчас кому-то другому где-то плохо. Из-за этого вы полностью отвергаете всякую возможность счастья и безвинно терзаете себя понапрасну. В мире стало одним страдающим человеком больше. Затем кто-нибудь, посмотрев на вас, может запретить себе радоваться, поскольку в это время вы горюете — плюс ещё один несчастный человек… и дальше по цепочке. К чему без нужды умножать скорби, их и так хватает в избытке.       Она вскинула на него глаза с нескрываемым интересом:       — А знаете, мистер Эндрюс, ваша аргументация весьма убедительна. Мне никогда раньше подобное не приходило в голову… Вы и правда думаете, что это… этично — быть счастливой, даже несмотря на то, что где-то умирают больные дети?       — Уверен, что каждый человек имеет право на счастье. И то, что вы будете счастливы, вовсе ведь не означает, что вы забудете о тех, кому приходится несладко, и не станете помогать им.       — Не забуду, — она доверчиво улыбнулась, на щеках показались ямочки.       — Ну вот видите, — Томас не мог не заулыбаться в ответ. — Вы молоды, умны и прекрасны, у вас впереди целая жизнь…       — Мистер Эндрюс, зачем вы проповедуете греховность этой молодой леди? — громыхнул прямо за его плечом возмущённый возглас мисс Хардмит. Мисс Делафонтейн ахнула и залилась краской, Томас, сначала резко дёрнувшись от неожиданности, развернулся к подошедшей даме.       — Будьте любезны разъяснить, мисс Хардмит, что вы имеете в виду, утверждая, что я проповедую греховность?       — Не вздумайте отпираться! Я только что своими ушами слышала, как вы назвали мисс Делафонтейн «прекрасной»!       Томас ошарашенно уставился на мисс Хардмит:       — Честно говоря, я совершенно не улавливаю…       — Вы тем самым сделали упор на плотском начале, — перебила она. — А это начало, будучи пробуждённым, моментально берёт верх над моралью и духовностью! И наносит непередаваемый ущерб душе! А вы, мисс, оправдываете мои худшие опасения — сидите здесь с посторонним джентльменом без всякого сопровождения и вовсю кокетничаете!       — Я вовсе не… — попыталась возразить мисс Делафонтейн.       — Помолчите, мисс! Я поймала вас с поличным! Постыдились бы! А вы тем более, мистер Эндрюс! Женатый человек, а совращаете невинных барышень!       — Удивлён, что вы так бурно реагируете на самые что ни на есть безобидные слова, мисс Хардмит, — хмыкнул Томас. — Вам везде чудится безнравственность?       — Не чудится, мистер Эндрюс, не чудится. Безнравственность и бесстыдство нынче правят бал повсюду. Если вы не замышляли ничего неподобающего, то почему вы не назвали прекрасной, например, меня?       — Знаете ли, мисс Хардмит, меня воспитывали в убеждении, что все женщины прекрасны…       — Перестаньте лицемерить! Все женщины для вас якобы прекрасны, но вы завели об этом сладкие речи именно с молодой и неопытной мисс Делафонтейн! И после этого ещё осмеливаетесь утверждать, что не подразумевали ничего аморального. Сейчас наверняка в довершение всего начнёте доказывать, что чтение нынешней так называемой литературы, которая вся пронизана непристойностью, и лицезрение обнажённой натуры не являются по природе своей крайне порочными!       — Обращаю ваше внимание, мисс Хардмит, что и мисс Делафонтейн, и я, как, впрочем, и все здесь присутствующие, полностью одеты, и я совершенно не понимаю, каким образом к нам может относиться ваш пассаж об обнажённой натуре. Что касается книг, то…       — Я пытаюсь внушить вам элементарные азы нравственности! А обнажённая натура — это символ самой вопиющей разнузданности и порока!       — Вообще-то её изображали и изображают лучшие живописцы и скульпторы, — парировала мисс Делафонтейн. — Микеланджело, Роден, Тициан, Рубенс…       — Ваша беготня по музеям всё-таки дала свои дурные плоды! — истошно возопила мисс Хардмит. — Надо пресекать на корню любые проявления блуда! Подобная развращённость не способствует ничему, кроме ещё большей развращённости! Это зло, пускающее цепкие и ядовитые корни, и оно подлежит истреблению! Выжиганию калёным железом!       — Простите, вы предлагаете уничтожить чуть ли не половину Британского музея или Лувра? — недоумевающе уточнил Томас.       — Не уничтожить, а освободить от груза скверны и направить их на путь истинный!       — Мисс Хардмит, — вступилась мисс Делафонтейн. — Мы с мистером Эндрюсом вели невиннейшую беседу…       — Современные молодые леди называют подобное «невиннейшей беседой», куда мы катимся! — мисс Хардмит картинно заломила руки. — Слышала бы вас сейчас ваша матушка! А я ведь многократно намекала ей, что за вами, мисс, как и за вашей сестрой, надо надзирать с особенным тщанием — ваша порочная французская наследственность так или иначе должна была себя проявить! И вот — проявила!       — Вы обвиняете моего любимого покойного дедушку в порочности? — в мгновение ока ощетинилась мисс Делафонтейн.       — Он был французом, наивное вы дитя, а у них у всех в крови разврат, чревоугодие и бесчинства всех мастей, — мисс Хардмит брезгливо фыркнула.       — Дедушка был прекрасным человеком и безупречным джентльменом! Я не потерплю оскорбительных выпадов в его адрес! — оживлённое лицо мисс Делафонтейн окаменело, а ладони сжались в кулаки.       — Мисс Хардмит, — Томас счёл, что пора вмешаться. — Вы огульно обвиняете миллионы французов, от грудных младенцев до глубоких стариков, в бесчинствах, разврате и чревоугодии? Пролейте, пожалуйста, свет на те факты, на которых основаны ваши умозаключения.       — Это же очевидно и всем известно, что французы — потомственные греховодники, какие ещё факты вам нужны? А если вам, мистер Эндрюс, требуются какие-то объяснения, то я могу приписать это только тому обстоятельству, что вы считаете подобную аморальность и распущенность приемлемой! А вы, мисс…       — Довольно! — голос мисс Делафонтейн дрожал, но звучал неожиданно громко. — Я не намерена больше выслушивать нравоучения и гадости о моей семье ни от вас, ни от миссис Хэдли.       Скандализированная мисс Хардмит выпучила глаза, но пока она собиралась с мыслями, девушка уже повернулась к Томасу:       — Мистер Эндрюс, я хотела бы… хотела бы… полюбоваться морскими видами. Вы окажете мне любезность сопроводить меня?       — Конечно, буду рад, мисс, — Томас с готовностью подставил локоть и даже через рукав почувствовал, как подрагивают её пальцы.       Они поднялись палубой выше и уселись на одну из скамеек по левому борту. Паром приближался к устью реки Мерси, прямо по курсу уже начали подниматься из воды трубы и краны гигантского ливерпульского порта. Мисс Делафонтейн задумчиво созерцала то ясное и безоблачное вечернее небо, то отражавшее его море, а Томас наслаждался установившимся безмятежным молчанием. Наконец, она заговорила:       — Вы знаете, июнь — моё самое любимое время в Англии. Долгие, почти бесконечные дни под удивительно высоким светлым небосводом… А вот зиму я предпочитаю проводить во Франции — родной Туманный Альбион становится почти невыносимым.       — Ох, не могу не согласиться с вами по поводу британской зимы, — с улыбкой поддержал её Томас. — Вы любите Францию? Как я понял, ваш дедушка оттуда родом.       — Да, мистер Эндрюс, он был француз. Он… ему пришлось уехать из Франции во время революции сорок восьмого года. Он приехал в Англию, здесь женился на моей бабушке. Его семья долго не могла ему простить этот побег, но постепенно отношения наладились. Дедушка умер в декабре прошлого года, перед самым Рождеством. Не дожил всего пару месяцев до своего девяностолетия… — её веки увлажнились, она отвернулась, хлюпнув носом.       — Примите мои соболезнования, мисс Делафонтейн, — мягко произнёс Томас. — И простите меня за то, что я заставил вас вспоминать горестные для вас дни.       — Что вы, мистер Эндрюс, вы ни в чём не провинились передо мной — напротив, вы заставили меня взглянуть на жизнь иными глазами… как, впрочем, и всё, что сегодня произошло. Это ведь именно после смерти дедушки я сблизилась с миссис Хэдли и мисс Хардмит. Они как будто околдовали меня… ума не приложу, как это у них вышло. Миссис Хэдли — моя двоюродная тётя с материнской стороны, а мисс Хардмит — её давняя знакомая. Мама общается с ними не особенно близко, больше из вежливости. А я… я почему-то безоглядно поддалась их влиянию.       — Постарайтесь не расстраиваться из-за этого, мисс Делафонтейн. Вы нуждались в утешении, а они, полагаю, целенаправленно воспользовались вашей уязвимостью. Виноваты в этом они, вам не в чем себя упрекнуть.       Она благодарно улыбнулась ему, но затем грустно опустила ресницы и тяжело вздохнула, так что Томас счёл уместным перевести беседу в какое-нибудь другое русло.       — А чем занимается ваш отец?       — Он профессор, археолог, специалист по Древнему Египту. Проводит каждый зимний сезон, с ноября по апрель, на берегах Нила, — немедленно откликнулась мисс Делафонтейн.       — Должно быть, это чрезвычайно интересно. Да, а почему именно зимний?       — О, это просто, — охотно пояснила она. — В остальные месяцы там настолько жарко, что вести раскопки становится абсолютно невозможно.       — Логично! А я как-то даже не задумывался о египетском климате. И правда, летом там должна стоять невыносимая жара. А вы бывали в Египте, мисс Делафонтейн?       — Нет, увы, ни разу. Очень хотела бы побывать, но… — она запнулась.       — Неужели ваш отец против?       — Нет, вовсе нет. Он, в сущности, и не в курсе — я никогда ему даже не заикалась об этом своём желании. Как вы думаете, он взял бы меня с собой в экспедицию? Я хорошо рисую, знаю французский и немецкий, прослушала курс истории искусств в Лувре…       — Я уверен, вам стоит прозондировать почву. Но в экспедиции вас ожидает каждодневная работа, а не подвиги.       — Да, я понимаю. Может быть, это как раз правильно? — она вопросительно приподняла брови.       — Определённо, — Томас грустно усмехнулся. — Героизм приходится проявлять там, где произошла большая беда, которую совершенно не предвидели… чтобы хоть как-то смягчить последствия.       Недавние события снова возникли перед глазами. Он дёрнул плечами и поник головой. Её тёплая ладонь успокаивающе легла на его запястье.       — Простите, что разбередила ваши раны, — тихо произнесла мисс Делафонтейн.       — Всё в порядке, не извиняйтесь, прошу вас, — Томас усилием воли отогнал от себя воспоминания. — Что я хотел сказать?.. Да, вот что: я пришёл к выводу, что геройство в целом не слишком-то созидательно. Будничная работа над открытием или сотворением, крупица за крупицей, чего-то нового хоть и кажется временами скучной и нудной, в действительности — первооснова и краеугольный камень всего… Но что-то я неумеренно философствую сегодня, — он с коротким смешком провёл рукой по лбу. — Мы уже причаливаем, так что поздравляю с благополучным прибытием в Ливерпуль! Вы дальше направитесь в Лондон?       — Нет, пока не в Лондон. Проведу несколько дней в Честере у тёти. А вот миссис Хэдли и мисс Хардмит как раз едут в Лондон, так что как бы вам не оказаться с ними в одном купе, — она расхохоталась так заразительно, что и Томас, не удержавшись, начал смеяться.       — Упаси господь! Ещё несколько часов в компании этих дам — и я сочту, что искупил все свои прегрешения лет на двадцать вперёд! — как ни было ему смешно, но перспектива оказаться с мисс Хардмит и миссис Хэдли в одном купе на несколько часов ничуть не окрыляла. — Ну да ничего, в конце концов, есть убежище в виде вагона-ресторана.       Паром тем временем пришвартовался, и началась высадка пассажиров, так что им пришлось прервать беседу и спуститься с верхней палубы к трапу, ведущему в зал прибытия первого класса. Забрав свой багаж, Томас проводил мисс Делафонтейн к автомобилю, присланному её тётей.       — Был очень рад познакомиться с вами, мисс Делафонтейн. Надеюсь, буду иметь счастье ещё когда-либо встретиться с вами.       — Взаимно, мистер Эндрюс. И… спасибо вам! Поверьте, вы очень помогли мне.       Он распахнул перед ней дверцу автомобиля, откинул ступеньку и помог ей забраться внутрь. Удобно устроившись на заднем диване, она протянула Томасу руку, к которой он слегка прикоснулся губами.       — Удачи вам во всём, мистер Эндрюс!       — И вам удачи, мисс Делафонтейн! — Томас приподнял шляпу, глядя вслед отъезжающему авто. Надо было торопиться на вокзал — лондонский экспресс отходил уже через полчаса.       Томасу повезло вдвойне: во-первых, он успел на нужный поезд, во-вторых — не столкнулся с миссис Хэдли и мисс Хардмит. В дороге он немного подремал под перестук колёс, но всё равно, добравшись, наконец, поздно вечером до Дауншир Хауз — лондонского особняка дяди Уильяма — чувствовал, что выбился из сил. У него мелькнула мысль позвонить Нелли, но, взглянув на часы, он заключил, что она, вернее всего, уже давно спит, посему отложил звонок до утра.       Чай, тёплая ванна — и в постель, дать отдых ноющей от усталости спине. На следующий день у Томаса не было никаких конкретных планов, разве что ещё раз просмотреть документы и перепроверить кое-какие расчёты. А вот послезавтра уже придётся давать показания на расследовании.       Утром, связавшись с Белфастом и услышав в трубке голос Нелли, он сразу заметил, что она злится.       — Томас, я ожидала, что ты позвонишь вчера.       — Извини, я очень поздно приехал и подумал, что ты уже заснула. Побоялся беспокоить тебя лишний раз.       — Хорошо… — она как будто чуть поколебалась. — А ты сейчас один? И куда собираешься сегодня?       — Один, если не считать прислуги. Никуда не собираюсь, буду готовиться к завтрашнему слушанию, — неужели Нелли ревнует? И к кому? Что за посторонние женщины могли бы нежданно-негаданно появиться в доме лорда Пирри? Впрочем, он сам виноват, что Нелли закономерно утратила прежнее безоговорочное доверие к нему…       — Ладно, — кажется, она удовлетворилась его ответом. — Я тебе ещё позвоню сегодня. Удачного дня!       Попрощавшись и повесив трубку кабинетного телефона, Томас стал разбирать привезённые бумаги. Работа шла неспоро, мыслями он был дома, с семьей. Очередная разлука с женой и дочкой… И Нелли явно ещё долго будет припоминать историю с Джоанной…       В этот момент Томас внезапно осознал, что Джоанна уже как минимум неделю не подавала о себе вестей, тогда как раньше проделывала это практически ежедневно. У неё случилось что-то нехорошее? Может, следует самому связаться с ней? Хотя… он ведь не знает ни её телефонного номера, ни адреса, ничего. И спросить тоже ни у кого нельзя, учитывая разошедшиеся по всему Белфасту сплетни. Да и кто из его знакомых в курсе таких подробностей о Джоанне? Разве что сам Морган… Что ж, если она не объявится в ближайшие несколько дней, Томас постарается осторожно выведать у Моргана, всё ли в порядке у мисс Егер.       Время пролетело неумолимо быстро, и следующим утром Томас уже стоял в ярко освещённом, битком набитом зале, отвечая на вопросы комиссии лорда Мерси. В этот день он был единственным вызванным свидетелем и несколько долгих часов, при всеобщем внимании толпы, жадно ловившей каждое его слово, подробно повествовал обо всём, что случилось той роковой ночью. Наконец, заседание закончилось и его отпустили, но предупредили, что вызовут ещё неоднократно — что, впрочем, он и сам отлично понимал, поскольку сегодня речь шла только об обстоятельствах катастрофы, без единого вопроса о проектировании и строительстве.       Едва покинув зал, донельзя измотанный Томас немедленно оказался осаждён плотным кольцом журналистов, не дававших ему сделать ни шагу.       — Мистер Эндрюс, вы видели, как застрелился первый помощник Мёрдок?       — Мистер Эндрюс, а правда, что оркестр играл «Ближе к Тебе, Господь»?       — Мистер Эндрюс, в угольном бункере действительно был пожар?       — Мистер Эндрюс! Ходят слухи, что капитан Смит был пьян, это так?..       — Мистер Эндрюс!..       — Без комментариев, господа! Пропустите меня, пожалуйста! — Томас понимал, что, ответь он кому-то одному, и все остальные вцепятся в него мёртвой хваткой, словно бульдог в кость. Собственно, уже и так вцепились…       — Мистер Эндрюс, почему вы отмалчиваетесь? Вы что-то утаиваете от общественности?.. — толпа репортёров и не думала отступать. Но в этот миг позади скопища людей возникло какое-то движение, и газетчики с фотографами неохотно расступились, пропуская нескольких дюжих полисменов.       — Мистер Эндрюс, мы проводим вас. Дорогу, господа!       — Бьюсь об заклад, мне-то вы не откажете в эксклюзивном интервью, мистер Эндрюс! — вдруг раздался у самого его уха негромкий женский голос, показавшийся знакомым, и Томас удивлённо обернулся.       Джоанна?! Откуда она здесь взялась?       — Сюрприз, не правда ли, дорогой? — и она, слегка усмехнувшись, незаметно для окружающих подмигнула растерявшемуся Томасу.