О грибах и нечистой силе

Грибов в лесу не было. Андрей уже множество раз проклял и свою затею и коварных голубковских грибников с честными глазами, клявшихся и божившихся, что маслят с подосиновиками в этом году высыпало видимо-невидимо. Мужики эти – двое деревенских – очень правдоподобно округляли глаза и наперебой описывали целые грибные поляны, а их доверху наполненные корзины бередили в душе щемящее чувство, странно похожее на зависть. Лёгкую потливость и повышенное слюноотделение они тоже вызывали. Андрей грибы любил. И жареными их любил, и сушёными, и солёными. И в сладком маринаде с луком и тушёными с картошечкой. И румяные, пышущие жаром пирожки с рисом и грибами он тоже очень даже жаловал. Об этой его любви в Голубково не знал только ленивый – она лишь слегка уступала страсти к рисованию и сложению непотребных стихов. Впустую пробродив полдня по лесу и найдя при этом только три жалкие сыроежки, Андрей вдруг понял, что пал жертвой чьей-то злой шутки и к тому же заблудился. Лесные сумерки навалились со всех сторон, из-под земли встал вязкий, похожий на болотный, туман; смолкло всё, и только где-то вдалеке залилась тоскливой трелью одинокая птица. Любой другой в подобной ситуации непременно бы растерялся, но Андрей не был бы истинным голубковцем, если бы сразу не определил корень проблемы: в это глухое место его совершенно точно завёл какой-то шальной лешак. Никак иначе толковать эту ситуацию не получалось. Стоит отметить, что Андрей вовсе не был никаким сельским чудиком или клиническим сумасшедшим. (Он очень даже твёрдо стоял на ногах, имел перспективную профессию маляра-штукатура и несколько томов неизданных стихов про яйца и, упорно расписывая чужие грузовики и сараи большегрудыми женщинами и пыхающими огнём драконами, вполне заслуженно считался самым знаменитым граффитистом Голубково и нескольких близлежащих деревень). Загадка (и разгадка одновременно) крылась в феномене самой этой деревни, застывшей будто бы на границе двух миров – реального и ирреального. Здесь в каждом третьем доме имелась в роду своя ведьма, в каждом втором – обитал домовой с норовом, а в каждом первом – деда когда-то леший по лесу водил. Рассказы о чудесном множились, видоизменялись и сыпались как из рога изобилия, бесконечно передаваясь из уст в уста, от родителей к детям. Ходили слухи, что в надёжно запрятанное среди лесов Голубково некогда бежали самые настоящие колдуны-язычники, спасаясь от преследований, и потому каждый его житель с ними в родстве и способен видеть незримое чаще, чем кто-либо другой. Однако и в этом месте в последние двадцать лет с нечистью стало совсем туго – говорили, что была да поизвелась вся, и разводили руками. Только на самом краю деревни всё ещё шаманила без устали потомственная ведунья баба Нюра, кричал по ночам одичавший домовой в заброшенном доме да пугал изредка запойных пьяниц у ручья какой-то неугомонный утопленник. Но, несмотря даже на все эти печальные обстоятельства, каждый без исключения житель Голубково с младенчества знал что делать, если всё-таки повстречался где-то на узкой тропинке с представителем рода нечистого. Время шло, и тени яростно наступали со всех сторон, становясь всё гуще. Скрытое за кронами вековых деревьев солнце уже давно покинуло свой зенит и неумолимо стремилось к горизонту. Промедление грозило ночёвкой в осеннем лесу, и Андрей решительно приступил к делу. – Эй, лесной хозяин, ты тут? – громко спросил он, но ответа не получил. Вдоволь наозиравшись по сторонам в поисках чьей-нибудь лохматой рожи, торчащей из кустов, Андрей опустил корзину на землю и начал раздеваться. Вывернул наизнанку майку, свитер и ветровку, снял штаны. Трусы на всякий случай тоже вывернул. И даже замёрзнуть не успел, благо стоял сентябрь, и было ещё тепло. Покончив с немудрёными приготовлениями, он умостился на первую подвернувшуюся корягу и стал ждать. Минут через десять уже порядочно рассветлелось, а впереди забрезжила узкая прогалина. Андрей двинулся в ту сторону, обнаружил едва примятую тропку и удивлённо присвистнул, поняв, как далеко забрёл. Однако в каком направлении стоит двигаться, чтобы выйти к деревне, он теперь знал наверняка. Прошагав с полчаса в сторону Голубково, Андрей уловил краем уха необычный шум и замедлил шаг, прислушиваясь. Сначала ему показалось, что кто-то стонет в лесной чаще, и он было призадумался, стоит ли свернуть с тропы, чтобы помочь неизвестному, или это очередная проделка неугомонного лешего, но в этот момент звук возник снова – приблизился, забился и задрожал в его барабанных перепонках. И Андрей застыл на месте, чувствуя, как по спине разбегаются мурашки. То, что он услышал, определённо было песней, однако привычных слов в ней не было. Неизвестный то ли пел, зато от души, полнейшую тарабарщину, то ли этого языка Андрей попросту не понимал. Но поразительней всего был голос, её исполнявший. Голос этот был мужским, очень низким и невероятно красивым – так бы и слушал весь день, а, может, и всю ночь, позабыв про всё на свете. Андрей и забыл – застыл в полушаге, покачиваясь на одной ноге, да так и стоял. Вдруг в голову пришла мысль, что нужно непременно, хоть одним глазком, взглянуть на искусного певца, и он заспешил навстречу песне, прямо сквозь кусты, и через некоторое время вывалился на небольшую полянку. На полянке, на мшистом пне внушительных размеров, сидел темноволосый худой парень и громко и с удовольствием пел, бойко подыгрывая себе на гитаре. Да так пел, что у Андрея внутри всё переворачивалось от каждой взятой ноты. Он не знал, как долго стоял там, заворожённый, и неизвестно, сколько ещё простоял бы, восторженно пялясь на незнакомца, но тот вдруг прекратил петь, аккуратно отставил гитару в сторону и совершенно бесстыже уставился в ответ своими тёмными любопытными глазами. Тут-то Андрей и пришёл в себя. – Круто поёшь, – выдавил он, преодолев тягучее смущение. – А? – Поёшь, говорю, хорошо. Нравится. Выступаешь где? – Да так, – неловко махнул рукой незнакомец. – Бывает. Он ещё какое-то время ощупывал Андрея взглядом с головы до ног, но потом вдруг резко засуетился и поднялся на ноги, расправив мятые полы рубахи. Незнакомец был одет немного нелепо: чёрная шёлковая рубаха и такие же чёрные с непонятным отливом брюки, низ которых терялся в высоких болотных сапогах. На рубаху сверху была накинута потёртая рыбацкая жилетка, вся в дырках от крючков, а на голове красовалась соломенная шляпа с пожухлым подсолнухом. Андрей слегка приподнял бровь, разглядывая всё это кокетливое великолепие. Тут его взгляд упал на стоящую рядом с незнакомцем корзину, до верха заполненную грибами, и он слегка скривился от досады. Его собственная, пустая, свободно болталась в сгибе локтя, стыдно выдавая в нем неудачника. Лесной певец проследил за его взглядом и, казалось, прочёл мысли, потому что вдруг неловко улыбнулся, отчётливо сверкнув отсутствием передних зубов. С трудом отведя взгляд сначала от чужой корзины, а потом и от щели между зубами, Андрей представился: – Меня Андрей зовут. Незнакомец как будто только этого и ждал – сделал сразу шаг навстречу, радостно блеснув глазами. – Привет, Андрей. А я – Миха, – и слегка пожал протянутую ему руку своей большой прохладной ладонью. Миха был почти на голову выше, но при этом сильно сутулился, да и в целом выглядел по сравнению с крепким, любящим покушать Андреем тощей жердью. Тёмные и цепкие его глаза смотрели озорно и ласково, а щербатый рот то и дело норовил расплыться в мечтательной улыбке. В общем, на первый взгляд он казался весьма дружелюбным парнем. – Ну что, расскажешь, как тут оказался? – Да вот, – Миха наконец-то перестал его разглядывать, жалостно свёл брови домиком и приобрёл весьма трогательный вид, – заблудился. Пошёл за грибами и всё, с концами. Весь день тут брожу, с ног совсем сбился. Увидел пень, присел отдохнуть, а тут ты взял да и пришёл. – А откуда ты, из Завидово? Или оттуда, ещё дальше? – Из Черёмушков я. В гости к тётке иногда приезжаю. Вчера приехал, захотел грибов набрать, чтоб вот на зиму, понимаешь, да? И вот результат. Андрей, конечно же, понимал (сам таков) и даже хмыкнул участливо. – А я вот из Голубково, – пояснил он. – Слыхал ты, наверное, про Голубково? Это, знаешь, ну там… – он неопределенно махнул рукой и слегка загрустил. – Идти ещё и идти, в общем. Миха проследил за его рукой и как-то чересчур разочарованно выдохнул. Потупил глаза долу и принялся ковырять мох носком сапога. – Да ты не переживай, – опомнился Андрей и ободряюще хлопнул по плечу товарища по несчастью, – ты ж меня встретил! А я местный, опытный, лес неплохо знаю и тебя выведу. Только к Голубково сейчас пойдём, у меня переночуешь, а утром отправим тебя в Черёмушки с шофёром… Давай, хватай пожитки свои, и пойдём, а то стемнеет скоро. Это сработало. Миха тут же приободрился, кивнул и первым делом кинулся мостить на спину гитару. – А гитару-то в лес ты зачем взял, дурик? Грибам песни петь, чтоб росли скорее? – вдруг развеселился Андрей. – Ну-ну, не дуйся, я не со зла. Зато если б не песня твоя, то я бы тебя нипочём не услышал, и остался бы ты тут куковать на веки вечные… Впрочем, Миха не очень-то и обиделся. Андрей и глазом моргнуть не успел, как он уже собрался-подпоясался: в руках – корзина, на спине – гитара, в глазах – ожидание. Миха оказался очень приятным попутчиком. И болтать, и веселиться – всё с ним было необыкновенным и интересным. Было ли дело в восторженно-изучающих взглядах Михи (до него на Андрея, кажется, так никто и никогда не смотрел), в его прекрасном баритоне или немного неуклюжих и слишком заметных попытках произвести впечатление, но Андрей чувствовал себя странно окрылённым и потому счастливым. Но самым, наверное, восхитительным было смешить Миху. Он так заразительно смеялся каждой шутке и так яростно сверкал при этом своими глазищами, что у Андрея внутри всё таяло от восторга и какой-то странной нежности, природу которой он никак не мог распознать. А уж когда Миха снова запел – какую-то совсем старомодную балладу, чем очень удивил Андрея, – тут уж дыхание в зобу спёрло окончательно. Миха обрушился на него как лавина и ударил в мозг как самое лучшее игристое и, как это часто бывает, с первого глотка. Голова у Андрея немного кружилась, и в ней, лениво приподнимая плавники, хороводили мысли, что если и были в этом мире судьбоносные встречи, то это определённо одна из них. Погрязнув в этих романтических измышлениях, Андрей и не заметил, как новый знакомый исчез из его поля зрения. – Сюда давай, Андрюх, смотри какая красота, – вдруг послышался его радостный голос откуда-то справа. Андрей поспешил вслед за ним, а, догнав, обомлел. Необычайно довольный собой Миха стоял прямо посреди небольшой полянки и гордо обозревал её, всю усыпанную грибами, как с высокой башни король обозревает свои владения. – Ого! – только и смог вымолвить Андрей. Миха сориентировался быстро: выхватил у него из рук корзину, присел на корточки и ловко принялся собирать грибы. Андрей, проморгавшись, тут же опустился рядом, помогая. Естественно, он уже успел попенять в разговоре и на свои неудачи, и на обидчивых земляков, и даже на непонятно откуда возникшего шутника-лешего (Миха хмыкал и с высоты своего роста и скептицизма ответственно утверждал, что всё это ерунда), а тут вдруг возникло из ниоткуда такое богатство. В свете вновь открывшихся обстоятельств следовало, наверное, признать, что коварные обидчики вовсе и не были так уж коварны, да и лешего того же вполне могло и не быть, и это он сам себе навыдумывал приключений. Жил же без них столько лет, ну и дальше проживет. Идиллия продлилась недолго: Миха ни с того ни с сего застыл, восхищенно присвистнул и уставился нечитаемым взглядом куда-то в самую глубь поляны. Андрей проследил направление и нахмурился – там, в самой тенистой её части на едва заметном холмике, стояли, отчетливо выделяясь на фоне всего, новёхонькие сапоги весьма старомодного покроя. Он едва только рот раскрыть успел, как Миха уже оказался рядом с ними. Схватил их, понюхал, потряс, осмотрел внимательно со всех сторон, разве только на зуб не попробовал. Потом приложил подошвой к подошве своих болотников и радостно завопил: – А мой размерчик-то! Это заявление Андрею ой как не понравилось. – Ты чего удумал? – Как это чего? Да эти треклятые колодки мне уже совсем ноги натёрли, хожу и мучаюсь. Совсем размер не мой оказался. В подтверждение своих слов Миха вынул ногу из своего родного сапога и, с трудом балансируя на второй, продемонстрировал Андрею нежно-розовую налившуюся мозоль на большом пальце: – Во! Видал чё? Да, Андрей видел, кое-что понимал и происходящее ему всё больше не нравилось. Странное тревожное чувство захватило его почти полностью: возможно, это проснулась дремавшая в нём годами легендарная голубковская проницательность – то ли дар, то ли проклятие. – Да не тронь ты, дурак, – попытался воззвать к голосу разума Андрей, – не просто так они здесь стоят! Вокруг ни души, а они тут на самом виду неношеные совсем – проходи да бери! Но Миха его уже не слушал и, плюхнувшись на траву, вовсю натягивал сапоги на свои совсем не маленькие стопы. Андрей вдруг рассердился такой беззаботности. Он в два прыжка оказался рядом и, ухватившись обеими руками за подошву, потянул на себя. – Ты чего? – Миха вцепился накрепко и совсем не хотел отпускать. – Не балуй, я их первым приметил. – Брось сапоги, говорю, – зашипел Андрей, – не нравятся они мне. Стоят себе посреди леса, чуть ли не сверкают, ни пылинки на них нет. Предчувствие у меня от них плохое. Миха в ответ только прищурился. – Какой-то ты излишне впечатлительный, Андрюх, – хихикнул он. – Сапоги ему, видите ли, не нравятся, предчувствие какое-то выдумал. А, понял я всё, себе их хочешь заграбастать… – Тьфу, да сдались они мне, балбес! Ты, если не сечёшь в таких делах, то хоть других послушай… – А ты типа сечёшь, да? Умный больно? – скривился Миха. – Одёжу кверх ногами перевернул и думаешь, что знаешь всё? Откуда только нахватался? Тут уж Андрей сдался – глубоко вдохнул (вдох-выдох) и резко отпустил сапоги. Не ожидавший такой подставы Миха, ойкнув, завалился на спину. Поднялся и, оскорблённо зыркнув, потёр ушибленный зад. – Так, а знаешь что, Миха, – скрестив на груди руки, Андрей принялся буравить его неодобрительным взглядом, – вот тебе мой расклад: ты либо сейчас же снимаешь эти сапоги и ставишь на место, и мы с тобой идём в Голубково, либо мы расходимся, и ты топаешь самостоятельно в эти свои Черёмушки, но зато в новых сапогах. Это во-о-он в той стороне, через сутки-полтора дойдёшь, может быть… Андрей развернулся на месте, демонстрируя решительность и готовность уйти, но Миха подошёл вдруг сзади, вздохнул и неловко положил руки ему на плечи. – Да ладно тебе, верну я эти сапоги клятые на место, – вкрадчиво произнес он, наклонившись совсем близко, будто обнять хотел, но не решался. – Ты не серчай только. Не будешь ведь? Не хочу я, чтоб ты злился. Он повернул Андрея к себе обратно и успокаивающе и необыкновенно нежно погладил его предплечье подушечкой большого пальца, практически пощекотал. И взглянул так жалостливо, будто душу наизнанку вывернул. Михины глаза, как два больших тёмных колодца, сулили то ли загадочное сокровище на дне, то ли сломанные ноги (в какой прыгнешь?). Андрею стало неловко под таким чересчур откровенным взглядом. – Не буду. Сапоги снимай, – упрямо заявил он. – Хорошо-хорошо. Миха отошёл, подняв руки в примирительном жесте, присел на траву и закряхтел, стаскивая сапоги. Потом поставил находку обратно на её родной холмик и, карикатурно морщась и стеная, чертовски медленно принялся натягивать свои сбитые болотники обратно. Представление было увлекательным, но Андрею быстро надоело. – Ну ты и артист, – тем не менее восхищенно отметил он. – В театральный поступать не пробовал? Короче, я обратно на тропу – а ты догоняй, как закончишь… Миха не заставил себя долго ждать – видимо, сократившееся до нуля количество зрителей поумерило его театральный пыл, и сапоги без проблем наделись обратно. Он немного обиженно пыхтел, таща за собой корзину с грибами и гитару. Кокетливая соломенная шляпа была безвозвратно утеряна где-то по пути и заслуженно забыта.