Фетиш на тебя

Чонвон и Рики молча слушают разговоры старших, при этом всё время переводя взгляд с дяди Хвана на Сонхуна, который отстаивает права молодёжи, крепко выдерживая аргументы пожилого, и хоть кажется, что сейчас со всех сторон пожалуются на их повышенные голоса — никто и в сторону их не смотрит, занимаясь чем-то более интересным. — Малышня, — неожиданно окликает Чанёль, плюхаясь на рядом стоящий стул. — Сегодня что-то шумно, я как обычно что-то пропустил? Чонвон пожимает плечами, устремляя свой прищуренный взгляд на японца. Тот давится рисом, тихо покашливая, а затем вытягивает губы и смотрит так уверенно, гордо. Да, есть чем гордиться. — Друг Дьявола вернулся, — заявил Рики, вызвав на лице двух парней удивление. — Пришёл ранним утром и сразу-же перевели в элитную камеру... В голосе Нишимуры явно слышалось недовольство и зависть. Да, он бы свою почку отдал-бы, ради отдельной камеры, где только он и кровать, а, ну, ещё и телевизор, вкусная еда, в общем, как дома. И почку совсем не жалко, как нибудь с одной проживёт. Ничего страшного. — Теперь понятно, — хмыкнул Чанёль, покачав головой, словно, ожидал услышать более драматизирующее, например: драку или же какие-нибудь уступки от начальника тюрьмы, да чёрт, хотя-бы объявление о том, что завтра подадут вкусные блюда. Желудок давно скучает по жареным и жирным пищам, ведь именно от еды зависит настроение. Не у всех конечно, но вот для Чонвона еда — смысл жизни. Ничего не радует, кроме этой прелести жизни в сером мире. — Я тут ещё кое-что узнал. Оказывается Дьявол раньше механиком работал, представляете?! — эмоционально прошептал Рики, продолжая при этом жевать рис, что лип неприятно к зубам. — А я думал, что он бизнесмен, как и брат его, странно получается, он вроде старший, но бизнес перешёл к младшему Чону... — Дубина, — вздохнул Чонвон от болтовни друга, ведь японцу и повод не нужен, разболтается так, что и до ночи просидишь на одном месте. — Об этом, даже я знаю. — Чего? А ты-то откуда? — удивился Рики, любопытно вытянув лицо. — Айщ, японец, даже я знаю, теряешь хватку, — усмехнулся Пак Чанёль, похлопав по его спине. — Вы о чём? — до этого спорящие Сонхун и Хван, наконец-то обратили внимание на шум, что творился в столовой. Некоторые явно были не рады ещё одному опасному человеку, что являлся другом для Чон Уёна — Сан. Он, в отличии от Чона, вёл себя слишком «дружелюбно», любил по-насмехаться, не убирая с лица чеширскую улыбку. Мог запросто, неожиданно, легонько ударить по спине неизвестного, для себя, заключённого, и пойти дальше, как ни в чём не бывало. Здесь он был для каждого сотрудника тюрьмы чуть-ли не родным человеком, так как просидел пять лет. Ему оставалось совсем немного до свободы. Если, конечно, младший Чон снова не решит вонзить в него свои коготки, увидев в нём опасность. Рики обиженно фыркнул, решаясь проигнорировать, поэтому Чонвон, который ощутил на себе вопросительные взгляды, отмахнулся. * * * Тихо и пусто, словно находишься в психиатрической больнице. Здесь запросто можно свихнуться и сделать что-то незаконное. Стены, что плохо перекрашены, пропитаны болью, страхом и ужасом. Полы сохранили в себе отпечатки крови и смерти. Здесь сплошное уныние, здесь нет жизни, но всё-же Минни привыкла к такому: с детства привыкла видеть скандалы и драки, родителям совсем было не до неё, поэтому Минни, в основном, росла сама по себе. В учёбе она была явно не умна, а математику просто ненавидела, хоть и понимая, что в жизни без этого никак. Сама и не заметила, как выкарабкалась из того ужаса, поступив в колледж, в котором её страдания увеличились вдвойне, но всё-же, успеваемость повысилась, а школьные предметы заменились медицинскими. Как ни странно, студенческая жизнь Минни совсем не кипела, как у других студентов. Она могла лишь наблюдать, как у одногруппников строится жизнь: девушки выходят замуж, кто-то беременеет, кто-то просто ведёт беспорядочный образ жизни, обсуждая это потом на лекциях, покупают квартиру или же автомобиль, хвастаясь ключами. А Минни? А у Минни ни черта не происходило в жизни. Она просто училась, а время летело, но всё-же грусть успевала овладеть разумом — от несчастья, ведь она тоже хотела такую-же сказочную жизнь, как и у других. Взгляд замирает на заключённом, что спит, тихо храпя. Минни аккуратно проводит ватой, намоченной перекисью водорода, по ранкам, а затем проверяет бинт на признаки кровотечения. Неожиданный звук чего-то упавшего и глухой мужской стон, заставляет Минни вздрогнуть и перевести взгляд на заключённого, который каким-то образом оказался в помещении, так ещё без наручников. Они ловят взгляды друг друга, а Минни узнав в нём, того самого опасного заключённого, про которого говорил Пак Чонсок, замирает, оглядывая заинтересованно его снизу-вверх, замечая в руках его скальпель. — Разве он заслужил жить? Мужчина с хищным разрезом глаз, усаживается на край стола, крутя на пальцах опасный медицинский инструмент, при этом заинтересованно оглядывает Минни, что явно подмечает в себе, как покрылась мурашками. Ей-бы вызвать кого-то на помощь, да чёрт, хотя-бы нажать на кнопку для вызова, но нет, она нагло смотрит в глаза заключённого, который гуляет на воле, и чего-то ждёт от неё. Хочет поиграться? — Каждый человек имеет право на жизнь, — и хоть Минни немного не согласна с собой, но жестокой просто не хочет казаться. До неё доносится смешок, заставляя почувствовать незащищённой. Да, она явно ещё смела, раз стоит здесь, по сути, наедине с ним, так ещё с тусклым светом, что отдаёт мрачностью и неким ужасом. Дьявол явно не удивлён ответом, лишь проницательным взглядом скользит по телу медсестры, замирая на больших глазах, в которых вся галактика виднеется. — А я думаю, что нет, — заявляет, играя в непонятную, для Минни, игру. — Что, если я скажу, что он хотел вас трахнуть? Не желали-бы вы ему смерти, медсестра Пак? Минни дёргается назад, когда заключённый триста один слезает со стола, при этом равнодушно швырнув медицинский инструмент на пол, что-то в нём меняется: черты ожесточаются, а хищные глаза приобретают холодный тон. Минни бы возмутится на грязные слова, но за дверью доносится голос, а затем кто-то дёргает ручку, пытаясь открыть дверь. Минни разворачивается, надеясь быстро найти что-то острое, но её грубо дёргают к себе, толкая за шторку. Мужская ладонь касается губ Минни, заставляя замолчать, а тело заключённого плотно прижимается к ней, не давая и дёрнуться. — Чёрт... и куда медсёстры делись? — доносится басистый голос охранника, что замирает на проёме двери, оглядываясь. Минни поднимает свой хмурый взгляд на заключённого, встречаясь с его глазами, из-за чего дёргается, а мужское тело ещё плотнее прижимается к ней. Она даже не осознаёт пока, что стоит так близко к мужчине. Очень близко. Отчётливо ощущает его дыхание, что опаляет щёки, а шершавые ладони, словно поглаживают обкусанные её губы, Минни чувствует губами каждый его шрам и свежие царапины на коже, и кажется градус между ними превышает отметку. Она словно котёнок, потому-что рядом с ним такая хрупкая, маленькая и беззащитная, подстать ему: высокому, широкоплечему и опасному преступнику. Скажешь Соён — не поверит, что Минни так близко стояла к мужчине, и не простому, а заключённому, которого стоит явно остерегаться, но Минни слишком поздно прятаться, ведь она уже попала в его ловушку. В ловушку Дьявола. Минни, однажды, случайно подслушала, разговор медсестёр, те обсуждали как раз-таки заключённого триста один и ещё нескольких. Им восхищались, а молоденькие медсёстры визжали при его упоминании, болтая о том, какой он «плохой» мальчик, и если честно, Минни не особо слушала, но когда пожилая медсестра Ким заговорила о его драках и «приключений» здесь, Пак так и застыла в удивлении. Пора-бы забить тревогу. Дверь закрывают, а Минни ещё сильнее дёргается, пытаясь проигнорировать мужской запах и тело. Она, как маленький ребёнок, наступает на его ногу, словно этим сможет причинить ему боль, отчего от такого наивного действия — на нахальном лице заключённого расплывается насмешливая улыбка. Он аккуратно отходит, позволяя Минни задышать полной грудью, а она быстро сдирает шторку в сторону, отходя чуть подальше. Под руку попадается шприц, поэтому быстро схватив свою защиту, она устремляет свой взгляд, наполненный адреналина, на заключённого, который продолжает стоять на месте, любопытно щуря свои глаза, словно она какая-то идиотка. — Пошёл вон, — Минни пытается держаться уверенней, но сердце бьётся в груди сильно, давая понять, что она слаба перед мужчиной. Его пристальный взгляд нервирует. Она так и чувствует, как взгляд его скользит по лицу, опускаясь на шею, а затем замирает где-то в районе ключицы. Минни натягивается, как пружина, но его взгляд возвращается обратно к её глазам, давая слегка расслабится. — Вот значит как... — горько усмехается, а Минни ещё сильнее напрягается, сжимая в руках поршень шприца, и понять не может тон голоса заключённого. Играется. Но во что? Конечно, она знает, что некоторые молодые заключённые пользуются медсёстрами, которые явно не против внимания от мужчины, добровольно отдаваясь им в лапы, но Минни ведь не такая: не распутная, не легкомысленная, и просто, до ненависти, ненавидит мужчин, которым нужен от женщин, лишь секс. Как-бы глупо не звучало, но в свои двадцать три, — Минни ни разу не встречалась с противоположным полом, не было никаких ухажёров, что пытались добиться её, они были, но на следующий день пропадали, словно и не было их вовсе. Порой, она завидовала Соён, что так просто отдавалась в плен некой любви, целуясь с мужчиной, которого знала всего-лишь час, следовательно, стоило-бы спросить её о личном, но Соён не любит говорить о плохом периоде в своей жизни. Ей явно разбили сердце — в этом Пак была уверена. Взгляд заключённого триста один падает на ладошки Минни, что сильно сжали шприц, а затем взгляд его возвращается к напряжённому лицу. Что-то в нём меняется, как неконтролируемая погода, уголки губ опускаются, а взгляд перестаёт быть насмешливым. Рано. Слишком рано. Он ошибся. * * * Капли, что сливаются в небольшой луже, которая образовалась на бетоне, как эхо доносится до Вонбина, каждый раз, когда капля встречается с лужицей. Его красные глаза, что направлены на тарелку еды, наполнены гневом. Он ненавидит подачки, ненавидит, что ему помогают, только из-за... Вонбин тихо хмыкает, и вытянув резко ногу, швыряет поднос с едой, чтобы наконец-то усмирить пыл и здраво поразмыслить, но его отвлекает едва-уловимый шёпот в коридоре: — ... где-то здесь... Вонбин затихает, сжавшись всем телом, чтобы расслышать что-то ещё. Кажется, кто-то замирает перед его дверью, но затем проходит мимо. Слышится резкий противный скрип двери камеры, а затем сломанный вздох, полный боли. — ... п... простите... мы хотели ... не вас... Вонбин ловит неожиданный знакомый смех, отчего кожа мурашками покрывается, когда он осознаёт чей этот сумасшедший голос. Подрывается с места и подбегает к двери, чтобы чётко расслышать слова, но смех пропадает, лишь возня усиливается. — Отойди... всегда мечтал изби... Дьявола. Оказывается... бесстра..., — Вонбин перестаёт дышать, потому что узнаёт в этом голосе Ханбина. — Решили избавится от сошки, но напоролись на кое-что крупное! Вонбин, даже не представляет, что в коридоре стоят четверо людей и Дьявол, что хватается за рукоятку ножа, которую вонзили в него. Кровь так и сочится из плоти, впитываясь в ткань, и также каплями падает на пол, оставляя следы. Дыхание тяжелеет, а режущая боль в рёбрах увеличиваются, отчего Уён слегка наклоняется, и прислоняется к стене, тихо постанывая. — Щенки, — ледяной и незнакомый голос, заставляет Вонбина ещё сильнее навострить уши. — Сбегать не собираетесь? Дальше взрослые сами. Неизвестный. Вонбин не может, даже понять чей это голос. Его слова пропитанные в ожидании удовольствия и крови, заставляют подчинится сразу-же. Шайка Гонука уходят, испуганно оглядываясь в сторону раненого Уёна. Вонбин не представляет, что на месте Дьявола должен был быть он. Без каких-либо разговоров, неизвестный нападает на раненого Дьявола. Давит рукояткой, продвигая лезвие ещё глубже в его плоть. Тёмная кровь начинает быстро сочиться, кажется, Уён пытается противостоять, но судя по шипению, и затем глухому стону — он слабеет. Или-же Вонбину так кажется? Может Дьявол специально хотел, чтобы его ранили? Вон затихает, нервно ожидая, когда-же закончатся глухие удары, и слава богу, доноситься резкий свисток, а затем крики.