Притяжение

      Сатору обычно не видел смысла ревновать.       Он был достаточно уверен в себе для того, чтобы не сходить с ума от мыслей вроде «а если я для неё недостаточно хорош?». Такие комплексы — удел слабаков и неудачников, которые не были избраны кем-то свыше. У Сатору не было ни единой причины сомневаться в себе.       И он не видел смысла сомневаться в Сугуру. Он был свято уверен, что эта женщина — его единственная и неповторимая — ни за что не изменит ему. Сугуру почти с самого начала их знакомства заслужила его безусловное доверие…       Которое было нарушено.       С тех самых пор, как она ушла.       Бросила его.       Он всё ещё любил, но доверие между ними — это тема зыбкая, сложная.       Как он может доверять человеку, который уже однажды оставил его? Как он может доверять человеку, который не доверяет ему? Или доверяет недостаточно для того, чтобы поделиться с ним своими тревогами.       Этот горький вкус предательства навсегда осел на языке.       И всё же он продолжал любить её.       И всё же он продолжал смотреть на её преступления сквозь пальцы, притворившись великим слепым. И всё же он продолжал посещать её храм, хотя уже давно должен был казнить всех шаманов, находящихся там.       Культ, серьёзно, Сугу!?       Он продолжал закрывать глаза.       Больше её собственного культа Сатору ненавидел только спонсоров — богатых, мерзких мужланов, которые позволяли себе кидать сальные взгляды на Сугуру. Его Сугуру.       Грудную клетку болезненно сдавливало, как будто на него положили бетонные плиты весом с полтонны. От каждого вздоха, казалось, трещали рёбра, грозясь выпустить внутренних демонов. Тех, что тщательно скрывались под гладью безмятежности. То лишь маска — красивая, очаровательная, в пёстрых оборочках и бантиках с бриллиантами.       Нутро его ужасно.       Может быть, даже хуже, чем у Сугуру, поддавшейся этому зову из самых глубин души.       Это самое настоящее искушение.       Раньше, во времена беззаботного детства ему действительно казалось возможным делать всё, что только ему захочется. Ему казалось, что нет в мире ничего, что могло бы его удержать. Он чувствовал себя всемогущим, свободным от обязательств вместе с Сугуру.       Но так было раньше.       Он повзрослел слишком рано, ощутив всю тяжесть морального долга, который должен нести Сильнейший. Ответственность перед всем миром — это удавка, стянивающаяся вокруг шеи.       Ему не хватало Сугуру.       Он приходил к ней вновь, закрывая глаза на всё.       Искал утешения для своего мятежного сердца в руках убийцы, позволившей себе всё то, чего не мог себе позволить он.       Сугуру тонула в безумии, ломала человеческие жизни, а он отворачивался от этого.       Как только Сугуру покинет зал, где встречалась со своими спонсорами, Сатору прижмёт её к ближайшей поверхности, осматривая абсолютно дикими глазами. Ревность острыми иглами признает его живот, сводя с ума.       Нет никого в этом мире, кого бы он ненавидел сильнее, чем мужчин, которые кидают сальные, полные грузных желаний взгляды на его Сугуру. И мерзкий голосок в голове нашёптывает, что он был бы даже не против, если бы они закончили так же, как и все остальные «обезьяны», коими их видела Сугуру.       — Сатору?       Эта женщина улыбается мягко, слегка наклоняя голову. Длинные, распущенные волосы спадают с плеча подобно чернильно-черной краске, вылитой из банки. В её мистически фиолетовых глазах он видел застывший вопрос и своё собственное отражение.       — Тебе обязательно перед ними задницей вилять?       Сугуру выгибает тонкую бровь, кривя губы.       Да, Сатору хотел спросить не это.       Или не так.       — Ты ревнуешь, Сатору?       Эта женщина нахально улыбается, лаская его щеку своей мягкой ладонью. И Сатору почти ненавидит то, как тает от этого, словно он брикет масла, оставленного под жарким июльским солнцем. И Сатору почти ненавидит себя за то, что обожает каждую секунду этого мгновения.       Он был влюблен безнадёжно и бесповоротно.       Его единственная и неповторимая.       Но злость огнём взвешивалась вверх, болезненно давя на стенки горла. Но злость не отпускала, отравляя его ядом.       Ревность была похожа на нестерпимую муку.       Его пальцы сжимались до побелеления, до дрожи, от чего на стене позади Сугуру осталась уродливая трещина. Бетон посыпался маленькими кусочками вниз, вынуждая Сугуру скосить глаза в сторону.       Она так точно считывала его эмоции. Она так хорошо его знала.       — Ох, мне нужны их деньги.       Сугуру приложила к губам палец, смотря на него своими завораживающими аметистами. Сатору тонул в них, даже не делая попыток выбраться. Своё собственное сердце он давно вручил в её руки, а забрать — не мог. Не хотел. Не так важно, сколько боли она способна причинить ему.       Глаза Сатору — глубокие, как бескрайний океан — темнеют от злости.       Он медленно, судорожно выдохнул, чувствуя, как это тёмное желание всё набирает силу, давя на плечи, спину, затылок. Это навязчивая идея, подобна дрели, так отвратительно просверливающей дырку в черепе.       — И для этого тебе надо вести себя как блять!? — с его алых губ словно стекает яд.       Он почти сразу же сожалеет о своих жестоких словах.       Сатору любил эту женщину. Обожал. Она была неотъемлемой частью его души, без которой он не мог себя представить. Как жить без тебя, Сугу?       Сугуру смеётся звонко. На её глазах выступают слёзы, а щёки очаровательно алеют.       Сатору отступает от неё на шаг, оглядывая её прекрасный образ. Он видит в её ушах пирсинг — несколько новых колец, которых он раньше не видел. И затем скользит взглядом ниже, видя, как ткань кимоно натягивается от объемной груди…       Он поджимает губы.       На эту грудь пялились другие мужчины.       Мерзко, мерзко, мерзко.       Сугуру утирает выступившие слёзы длинным рукавом.       — Ты правда думаешь, что я позволю этим обезьянам прикоснуться к себе?       Сугуру безумно распахивает свои узкие глаза, таращась на него, как городская сумасшедшая.       У Сатору нервно дёргается кадык, но он не отступает.       Иногда он начинал забывать, какой безумной была эта женщина на самом деле. Любовь действительно ослепляла, вынуждая его идти на такие ужасные поступки, как укрывательство приговоренной к казни преступницы.       — Мои обезьянки делятся на два типа: те, кто приносят мне проклятья и те, кто приносят мне деньги.       Она показывает два пальца, указательный и средний.       Сатору вздыхает.       Иллюзия счастья рушится слишком быстро, выкидывая его в жестокую реальность, где они пошли совершенно разными путями, оказавшись по разную сторону баррикад.       Эта женщина была безумна.       Он должен был её убить.       Но не мог.       И разве может кто-то винить его в слабости?       Сатору такой же ужасный преступник, но, учитывая, сколько он делает для мира… Он мог позволить себе немного слабости. Всего капельку разврата и порока в месте, где никто его видеть не должен. В месте, которое должно быть скрыто от общества шаманов.       Он берёт чернильно-черный локон её волос, осторожно потирает его пальцами и подносит к губам, оставляя ласковый поцелуй.       Сугуру успокаивается, смотря на него своим нежным, тёплым взглядом.       Почти как раньше.       — Я дам тебе денег, — выдыхает он. — Не позволяй им так на себя посмотреть.       «Иначе» — думает Сатору. — «Мне точно сорвёт крышу».