Притяжение

      Маленький Сатору в судьбу не верил.       Одзи-сан часто рассказывал ему о судьбе, предопределённости в жизни каждого человека, про красную нить, связывающую людей между собой. Говорил и о том, что жизнью их управляют боги. Всё в их жизни было расписано кем-то свыше.       Всё своё детство Сатору противился этой мысли. В богов он не верил, — только если в самого себя, — а от мысли, что ни за одно решение в своей жизни он не отвечает, что любые его действия приведут к одному итогу, тянуло блевать. Всё это маленький Сатору искренне ненавидел.       Пока не встретил её.       Сугуру всегда была прекрасной.       Сатору в её глазах — такие глубокие фиолетовые омуты — тонул. Он часами был готов заглядывать в эти блестящие мистические аметисты, даже если между ними висела тишина. В её узких глазах он видел весь мир.       Его единственная и неповторимая.       Сатору совсем не испытывал стыда, когда таскался за ней словно потерянный щенок, ищущий хозяйку.       Сугуру посмотрела в его хорошенькие, полные щенячьей грусти и обожания глаза, повздыхала, а потом махнула рукой, приглашая его присоединиться к игре песочнице.       Был ли Сатору счастлив? Да, да, конечно да.       Это определённо была судьба!       В одно мгновение он перестал испытывать столько ненависти к предопределённости, судьбе или богам. Если в его жизни появилась Сугуру, то, значит, не были ничего плохого в божественной воле и красной нити, связывающей меж собой людей.       Сатору верил, что эта красная нить связывает их.       Воспоминания наполняются ею.       Сугуру качается на качелях. Волосы у неё короткие, взгляд мечтательный, а улыбка широкая. Сатору подталкивает её изо всех своих детских сил, почти с восхищением наблюдая, как она взмывает в небеса.       Другое воспоминание, где она на кухне. Сугуру уже постарше, волосы чуть длиннее, по кухне рассыпана мука. Они оба перепачканы с ног до головы, но образ Сугу в его глазах не меняется. Она всё ещё так же прекрасна, как и при первой встрече, когда она слюни пускала, на детской площадке жуя пластиковое ведёрко.       Этих воспоминаний много.       Они заполняют его детство тёплым алым маревом шелковой нити.       Это судьба.       Так он думал при первой встрече. Так он думал, когда дрался с мальчиком на детской площадке, который попросил у Сугу лопаточку. Так он думал, когда она падала в грязную лужу. И когда она кидала в него снежком.       Так он думал, когда проявились их техники.       Им суждено быть вместе.       Нить тесно связывала их судьбы, за что Сатору был искренне благодарен.       Судьбе, богам, случайности…       Но, в первую очередь, самой Сугуру.       Просто за то, что она существует.       И когда его предложение поступить в один техникум, — Токийский, подальше от старейшин, — его встречает скептический взгляд. Но Сатору не отчаивается. Взмахивает руками, радостно тараторя:       — Это судьба!       Сугу была его судьбой.       Они должны были быть сильнейшими. Они и были…       Наслаждались порой своей юности в техникуме, смело смотрели в будущее и не думали, что на их пути вообще могут встать трудности. Сатору уж точно не думал, будучи уверенным, что его судьба — это Сугуру. Так и только так.       Пока всё не рухнуло.       Пока Сугуру не ушла, вырезав целую деревню, забрав жизни собственных родителей. Пока она не захотела убить всех не-шаманов, в попытках создать свою извращённую утопию.       И Сатору потерял какую-либо веру.       Не было никакой судьбы.       Не было никаких богов.       Всё это ложь.       Сатору не нашёл в себе силы привести смертный приговор в действие. Он отпустил её, закрыв глаза на все бесчинства, которые она собиралась совершить в будущем. Бесчисленные жизни людей тяжким грузом легли на его плечи, пригибая к земле. Смиряя.       Не было никакой судьбы.       Они с Сугуру не были связаны красной нитью.       Одзи-сан всё ещё рассказывал байки о судьбе.       – Если уж так сложилось, то она просто не твоя судьба.       А у Сатору внутри — бездна, острыми краями царапающая нежные стенки изнутри. А у Сатору нет больше сил никого любить, закрывать глаза, игнорировать или терпеть рассказы про судьбу.       Всё это — ложь.       — Уж тебе ли с твоей старческой деменцией об этом говорить? — ядовито спрашивает он деда.       Сердце у Сатору разбито вдребезги.       Долгие годы, наполненные одиночеством и скорбью. Воспоминания о Сугуру — это яд, растекающийся внутри него. И кожа покрывается волдырями, и вены надуваются… И безумие накатывает волнами.       Находить в себе силы вставать по утрам всё сложнее.       «Стисни зубы».       В глубинах снов его встречает родной, любимый образ средь белоснежных, мягких простыней, в лучах ласково солнца. В собственных дрёмах он встречает тонкий стан под каплями тёплого дождя.       Сны — это наркотик.       Сугуру — это наркотик.       Десять лет — это вечность в миге. Каждый день тянулся бесконечно, но стоило им начать складываться в недели, месяцы и года, как оказалось, что прошло целое десятилетие с тех пор, как он мог своими глазами увидеть женщину, укравшую его сердце. Выдравшую его с корнем.       Что он должен был почувствовать, когда она явилась объявить войну?       Боль.       И радость.       Ненависть.       И любовь.       Всё так же прекрасна.       Всё так же ужасна.       Его единственная и неповторимая.       Что он должен был почувствовать, когда она предстала перед ним такой? Ослабевшей, раненой, без руки…       Боль.       И желание схватить её в свою руки, сбежать от мира, судьбы и божественного взора.       Годжо Сатору ненавидит судьбу.       Ненавидит и не верит в неё.       Если небесный порядок на ткани судьбы его вышил уродливый узор, — убийства Сугуру, — то он готов был его пошатнуть. И не важно, на самом деле, придётся ли ему встретиться со старейшинами, собственным кланом или настоящими богами.       Всё это значения не имело.       Годжо Сатору своими руками рвёт полотно предписанной судьбы, когда хватает её — раненую и ослабевшую — в собственные руки.       — Я люблю тебя.       Собственных слов он не боится.       И ничего не боится, пока у него есть Сугуру.       Всё такая же прекрасная даже без руки.       — Сатору… Это не те слова, которые я заслужила, — она смеётся фальшиво, надломленно.       Это так.       Сатору лучше всех понимает, что Сугуру заслужила быть проклятой. За все те жизни, которые она погубила. За то, что бросила его… Вот только он не способен проклянуть её.       Его губы созданы лишь для ласкового шёпота, полных нежности слов и поцелуев — невинных или страстных. Его губы созданы для того, чтобы шептать слова любви и восхищения в её адрес. Он был создан, чтобы любить её.       Сатору хватает детей — своих, её — и сбегает, оставляя позади весь мир.       Не волнует его судьба всех остальных.       Годжо Сатору ненавидит судьбу. И коль уж она существует, он готов переписать её своими руками в надежде увидеть иной финал. И даже если это уничтожит мир, он ни на миг не пожалеет о своём решении.       До тех пор пока Сугуру ещё дышит.       — Ты должен был меня убить.       Да, должен был.       Но не убил.       И пусть весь мир горит в огне, тонет в водах или погружается в вечную мерзлоту.       Если на то воля небесного порядка.