Картина для сатаны.

- Скажите, а неужели в мире нет души более греховной, чем моя? - все внутренние стоп сигналы угасли. И раз перед ней сам дьявол, вряд ли есть, что терять. - Нет, я правда не понимаю, с чего такой интерес? - она отвернулась, глядя в окно на мерцающие огни ночного города - Если вы… сатана - последнее слово произнесено так тихо, будто девушка не решалась произнести этого в полный голос - В чём шутка вашего пребывания в моей жизни? Сначала вы поставили меня в ступор своим влиянием, потом лишили сна, взяли то слово, которое было мной нарушено, а потом заставили почувствовать такую теплоту, какую я не ощущала никогда - София нервно хрустнула пальцами, словно готовясь перехватить удар - Взгляните на стол - она кивнула головой в сторону разбросанных листов бумаги - На каждом вы. На натюрморте ваш силуэт в окне, на пейзаже вы прогуливаетесь по полю, на зарисовке разглядываете старый клён - девушка грустно усмехнулась - Почему именно я? - А я вас разве к чему-то принуждал? - спросил Воланд, слегка наклоняясь к собеседнице. Его тон был скорее издевательским, ведь он действительно не заставлял девчонку давать слово или обнимать его. Открыто не заставлял, скорее подталкивал, но разве его проблемы, что она велась? Хотя, у неё изначально не было выбора. - Вообще не аргумент - резко ответила София, снова заглядывая прямо ему в глаза - Вы понимали, что насколько бы не были крепки мои нервы, физически человеку свойственно истощаться от отсутствия отдыха. А главное - я не понимаю, чего вы от меня хотите. Я никогда не бралась утверждать, что не имею слабостей, да, возможно, для вас забавно осознавать, что «уверенную в себе на людях» меня, вы имеете возможность довести до того состояния, в котором я буду дрожа, внутренне умолять об избавлении от страданий. Но за что? За что? - Вы думаете, я хочу, чтобы вы страдали, дитя моё? Вы бы давно потеряли свой наивный рассудок, если бы так и было - спокойно ответил дьявол, поправляя пальцами брошь на пиджаке. Он разговаривал с ней, как с ребёнком, которому стоило мягко обозначить границы, успокаивая его. - Хорошо, но… - аргументы закончились. Он действительно ни к чему ее не принуждал. Она сама шла. Сама тянулась. Сама просила - И ваша дерзость исходит из понимания, что вреда я вам причинять не желаю - Воланд аккуратно обхватил ее подбородок, заставляя поднять голову - Ведь так? - Да - Gutes Kätzchen (хороший котёнок) - мужчина смерил взглядом Софию и добавил с легкой усмешкой: «Но глупый». *** - Я нашел у вас довольно интересный набросок - дьявол извлек из-под стола слегка запылившийся холст, на котором карандашом была изображена рогатая фигура в плаще, держащая на руках худую, полуобнаженную женщину, едва обернутую простынёй. - Это должен был быть сюжет на свободную тему. Но вас на рисунке никто не хотел видеть. Цветочки нашим преподавателям нравятся больше - саркастично усмехнулась девушка, делая глоток ромашкового чая из кружки. - Почему же вы не закончили его? Задумка прелестная, не находите? - сквозь голос с мягким немецким акцентом послышалась живая заинтересованность, будто бы лично для него стала важной судьба работы. - Я не могу рисовать то, чего не понимаю. В том смысле, что…. - щеки залились ярким румянцем - Там сюжет был взят из одной поэмы, где темная сила… - она запнулась, думая, как разъяснить непристойности происходящего - Где тёмная сила совокупилась с девушкой, влюбленной до безумия, что ее привело к погибели - София указала пальцем на силуэт женщины. - С моей точки зрения, подобный спектр эмоций сложно описать, если ты сам его не испытывал - она тут же прикусила язык, осознавая, как ее слова накладываются на происходящее. - Я могу поспособствовать вашему вдохновению - сатана улыбнулся краешком губ, заставляя девушку закашляться. Чай полился не в то горло от таких намёков с его стороны. - Но, лишь когда вы сами придете к этому. Начать стоит в любом случае. - Вы спишите с меня долг за несдержанное слово тогда? - внутри борются понимание того, что она не в праве ставить ему условия и желание сбросить с себя груз этой ответственности. Как и ощущение: «если не отплатить так, впоследствие он может забрать куда больше» - Я подумаю - лаконично ответил Воланд, кладя холст на стол. - Но, что касается ваших впечатлений - мужчина провел пальцами, будто стирая невидимую пыль с поверхности - Они будут. Доброй ночи, София Романовна - он небрежно потрепал ее по волосам, заглядывая напоследок в большие карие глаза, и подхватив трость с серебристым набалдашником, растворился в ночной тьме. Как ей показалось, еще несколько минут после, его пальцы ощущались горящими пятнами, а немецкий акцент звенел в ушах, отдаваясь эхом глубоко внутри. *** - Вы все ещё не спите, meine Beste? ( моя дорогая? ) - он садится на край кровати, наклоняясь так близко, что его дыхание опаляет кожу. - Может и сплю. Я уже теряюсь между сном и реальностью - девушка переворачивается на спину, ощущая приятную легкость в голове, словно находясь в полудреме. Воланд ни разу еще не был так близко. Их разделяли буквально пара миллиметров. - Разве это не прекрасно? Ведь так легко забыться, потеряться - дьявол шепчет почти в ее губы, чувствуя, как бледную кожу покрывают красные пятна смущения от подобной близости. Хорошая девочка, которая так сильно сдерживает больше половины того, к чему неосознанно тянется. Его и раздражает и забавляет это. Вся суть темной, пропитанной грехом сущности соблазнять, а не заставлять. Но ожидание, неизбежно следующее за процессом натягивания струны человеческого терпения, утомляет, хоть и является незначительным для того, кому не одна тысяча лет. Решаясь дать волю чувствам, она подаётся вперед, касаясь мужских губ. Сатана внутренне отмечает еще один шаг, подталкивающий ее к вечной тьме. Шаг, сделанный по глупости и чувственности тонкой натуры, которая в силу некой чистоты не может до конца осознать, к чему это ее приведет. Но как его злит, что нельзя прямо сейчас погрузить ее в ураган греховного падения, настолько сильного, что лишает человека самого главного дара божьего - души. С другой же стороны - в этом вся сладость процесса. Когда тот, у кого было не так много шансов попасть в ад, прыгает туда по собственному желанию. Он немного меняет положение, нависая над ней, и сжав в руках мягкие локоны, отвечает на поцелуй, перетягивая одеяло инициативы на себя. Её разум требует не допускать подобного, но комок желания, постепенно скручивающий низ живота, умоляет, едва не плача, отдаться тьме полностью, душой и телом. - Хочу, хочу - бессвязно шепчет София, прижимаясь к нему настолько сильно, насколько возможно. Дыхание девушки учащается, когда профессор нежными поцелуями спускается к шее, оставляя на бледной коже бордовые пятна. Не торопясь, исследуя каждый миллиметр, наслаждаясь цветочным ароматом пушистых рыжих волос. «Такая нежная и такая хрупкая» - дьявол ухмыляется, проводя вдоль ее щеки двумя пальцами и в который раз убеждаясь, что не ошибся с выбором. В ней было столько естественной прелести, которой никогда не проскальзывало в ужимках Коровьева или в холодном высокомерии Геллы. К слову, вампирша предпринимала попытки перейти границы, надевая короткие платья или закидывая худые бледные руки на плечи Мессира. Но каждый раз в ответ получала лишь полный презрения взгляд, и учтивую просьбу заняться чем-то более полезным. Он не спешит притронуться к самым чувствительным местам, держа себя в руках, внимательно наблюдает, как хрупкое юное тело, к которому никто так не прикасался, тает под ним, издавая тихие и весьма милые звуки. Нельзя спешить, не тот момент. Сейчас она не выдержит. Нужно повременить, дождаться, когда все свои желания можно будет выпустить наружу, срывая маску самоконтроля. Даруя девушке не сновидения, а настоящую, пронизанную грехом и животными потребностями похоть. Софии снится всё это, но каким реальным, прожигающим изнутри, сводящим с ума кажется. Его слова: «Meine zarte Blume» (мой нежный цветочек) - которые, как показалось, отпечатались на коже, заставляя ее смущенно улыбнуться, внутренне желая никогда не отпускать этот миг. Когда глаза резко открываются, а руки вздрагивают, сжимая одеяло, хочется зарыдать от количества нахлынувших эмоций. Она одна в пустой комнате. Снова. *** Последние полтора часа от тоски избавляли мазки масляной краской, ложащиеся на холст, который недавно был забытым эскизом. Фон вышел быстро, сочетая мрачные тона и блики света, падавшего от луны, скромно мерцающей вдали. Но как плохо и неумело получались фигуры дьявола и женщины, повисавшей на его руках. Как изобразить бездыханное тело того, чья смерть стала самым счастливым моментом его одинокого существования? Болезненным уколом в сердце отзывалась мысль о том, что она рисует себя. Кисть будто сама ускользала от изображения падшей души. Будто отговаривала от примирения такого образа. Но, начать стоило, так он сказал, верно? А заканчивать никто не просил. Но, творческий порыв, требующий перенести чувства на холст, заставлял написать хотя бы фигуру дьявола. Вложить весь пережитый ужас и обратное ему тяготение в рисунок. *** Ни одна смертная душа, упивающаяся своей гордостью и одиночеством, не замечала, как из самостоятельного человека превращалась в «хорошую девочку» под его влиянием. Сколько было этих «хороших девочек»? Образованных, умеющих постоять за себя, но становящихся мягкой, податливой массой в его руках. Ангелы? Именно так, по крайне мере, они выглядели. Нежные, прекрасные, краснеющие, когда его пальцы мягко гладили пушистые перья на крыльях. Остающиеся покорными даже тогда, когда он вырывал эти крылья, свергая юные души в ад, и с наслаждением умывая руки в крови. Но, что было странно, ему, впервые за столько лет, попался ангел, чьи крылья изначально были сломаны. Который поднимал их сквозь боль и тоску. Не имеющий того, что можно потерять. Те «хорошие девочки» росли в любви, в уходе, как цветы в зимнем саду. И падали в его объятия, воспринимая отношение к ним, как должное. Не видели смысла жить без таинственного немецкого профессора, который так легко и непринужденно подводил их к самому краю. Этот ангел был другим. Ее заинтересованность иногда скользила сквозь пальцы, и если бы Воланд оставил девушку на некоторое время, она не убивалась бы долго, умея чувствовать, но не умея сильно привязываться. Замок от цепи, стягивающей ее шею, расстегивался каждый раз за секунду до щелчка. И, кажется, дьявол знал, чья это была заслуга. Господь не мог повлиять на ее выбор, но мог использовать рассудительность и страх Софии, дабы помочь ей выскользнуть из цепких лап зла. Но это пока. Утром хорошенький ангел проснется, и расчесывая густые, волнистые волосы, заметит бордово-фиолетовые пятна на своей шее. И долго-долго будет думать о том, какими чувственными, проникающими в душу, манящими, были касания вечной, непроглядной тьмы.