Досье Мёртвого Короля

И все-таки заснуть не получалось. Хомра уже раз двести перевернулась в кровати, но сон и не думал заглядывать в просторную “гостевую комнату номер три”, как было обозначено на дизайнерских планах двухэтажного пентхауса Кёссы. На деле это всегда была её, Хомры, спальня. Кёсса придерживала её для сестры с того самого момента, как сама заселилась сюда, и всегда мотивировала Хоми к тому, чтобы заполнить комнату личными вещами, сделать её уютной. (Это слово звучало странно из уст строгой Кёссы, последовательницы минимализма). Поначалу младшая Абернатти только бухтела в ответ. “Да ну, зачем мне спальня в твоем доме? – как-то раз заворчала она. – У меня свой есть, между прочим! Оставь комнату для своих дружков-гостей”. Но Кёсса лишь пожала плечами: “Каких дружков? У меня их нет”, и тогда Хомра прикусила язык и втайне долго еще корила себя за бестактность. С друзьями у Кёссы действительно было туго – не считая, опять же, Хомры. Абернатти-старшая от этого никогда не страдала, о чем говорила вполне искренне и что было видно по ее действиям и образу жизни. Но всё же такому социальному и бурлящему-кипящему существу, как Хомра, эта хладнокровная, полная достоинства независимость казалась пугающей. Поэтому каждый раз, когда факт Кёссиной самостоятельности выползал на передний план в каком-нибудь разговоре или событии, Хоми становилось страшно за сестру. Но если бы она начала говорить об этом, то, получается, на самом деле говорила бы о себе, о своем страхе одиночества и изоляции, о своей неизбывной потребности в том, чтобы быть окруженной людьми (и, желательно, не мудаками), чтобы получать долю восхищения и тепла, взрываться петардами шумного веселья, млеть от растущей близости… А Кёсса бы, заговори об этой Хомра, стала бы очень внимательно её слушать и в итоге бы все как-то так вывернулось, что это Кё помогала бы Хоми: терапевтировала её, утешала, развлекала и всё такое. Кёсса просто святая, – иногда думает Хомра. А иногда: Кёсса – не человек. Родители обманули. На самом деле, её сестра – гениальная компьютерная программа, и если разрезать ей черепушку, то увидишь сплошные провода, и материнские платы, и как там всё это называется. Слишком уж она спокойна и умна. Хомра вздохнула, в двести первый раз перевернулась на стильных черных простынях и поняла, что так больше не может продолжаться. Бессонница доканывала, а ночь давно перевалила за середину. Мысли после инцидента в Сити распадались на кусочки и перемешивались, как банан со шпинатом во включенном на всю мощь блендере. Но что хорошо для смузи, то не очень здорово для человека. Хомра села в кровати, сбросила босые ступни на пол, укрытый ковром с толстым ворсом, и в темноте прошла к панорамному окну, выходящему на океан. Слева его иссиня-черная, упоительно бесконечная толща воды превращалась в землю – виднелся прибрежный район Гавани, таинственно мерцающий в этот поздний час. Зная Гавань, можно было с уверенностью сказать, что она только выглядит мирно. “Надо покурить,” – решила Хомра. Она делала это очень редко, только в моменты сильного стресса, и, определенно, сейчас был именно такой. Воспоминания о Сити терзали. Что убийца делал с животом бедной девушки? Когда Хомра на допросе сказала, что ей показалось, будто преступник залез пальцами в рану, пронзительно-синие глаза агента в очках блеснули. Больше ни единый мускул не выдал его волнения, но Абернатти поняла: для него это что-то значит. Что-то большее, чем просто «это ужасно». Что-то, дающее подсказку. Но на ее вопрос о том, знает ли агент, зачем так делать, тот только попросил ее продолжить рассказ о случившемся. Живот. Живот. Живот. Что можно, прости господи, искать в животе того, кого ты убиваешь?.. Осознав, о чем она так хладнокровно думает, Абернатти зажмурилась и с силой потерла глаза руками. А потом, накинув длинный плащ из тонкой ткани прямо поверх пижамы, бесшумно вышла из квартиры. “Хорошего ве…” – учтиво начал было виртуальный помощник, встроенный в во входную дверь пентхауза, но Хомра зашипела на него и стукнула по кнопке, поскорее отключая слишком уж чуткую технику. Хорошо, что Кёсса спит в берушах! Хомра спустилась на первый этаж здания. Пожилой консьерж по имени Реджинальд в своей безупречной черной форме оторвался от чтения газеты и почтительно встал, когда Абернатти вышла из тихо тренькнувшего лифта. В холле пахло диффузором с натуральным бамбуковым маслом: свежо, приятно и успокаивающе. Украсть, что ли, палочку и погрызть её, если не удастся покурить? Хотя не, фу, отравлюсь еще. – Реджинальд, у вас случайно не найдется сигареты? Спрашивать было немного стыдно; в современном мире уже мало кто курит, осознавая, как вредно для красоты и здоровья это паршивое дело. А консьерж Реджинальд вдобавок внешне напоминал дворецкого семьи Абернатти, этим вызывая у Хоми приятное тепло в груди – и одновременно заставляя чувствовать себя младше и виноватее, чем она была на самом деле. Как будто становиться несносным ребенком при строгих старших, резко отматывая киноленту времени назад. – Увы, мисс Абернатти. – Реджинальд покачал седовласой головой. – Но у ближайшего к нам стеклянного моста – из здания налево и прямо, мимо аллеи пальм – дежурит Томпсон, охранник. Он курит и, думаю, сможет вам помочь. Что ж, квест продолжается – и это хорошо, ведь куда лучше переживать из-за того, что весь персонал небоскреба Кёссы (всё здание тоже принадлежит Aber Properties) будет осуждать Абернатти за нездоровые привычки, чем из-за реальных проблем. Вчера у меня на глазах убили человека. И я ничего, ничего не смогла сделать. Охранник действительно нашелся на указанном месте. Томпсон, похожий на уставшего бульдога, стоял на берегу симпатичного узкого канала, который живописно вился по всему кварталу, засаженный по берегам тропическими растениями, украшенный небольшими фонтанами и полукружьями стеклянных мостов. После заката у воды начинали деликатно квакать лягушки и покрикивать утки, за которыми ухаживали так хорошо, что даже некоторые домашние любимцы могли бы позавидовать. Томпсон поделился с Хомрой сигаретой и ушел прочь: “Половина четвертого ночи, мисс – в это время я всегда обхожу квартал. И жителям так спокойнее, и моим ногам – полезнее”. Хомра же взобралась на серединку горбатого моста и оперлась локтями о перила, невидяще глядя на воду, пальмы и темные окна зданий. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела лицо убитой девушки. Днем Абернатти не так сильно переживала о произошедшем: и в круговерти самого инцидента, и в часы дачи показаний, и во время поездки с Кёссой, и ужина, и разговоров с коллегами и мамой (“Всё в порядке, я жива”. “Да, на работу приду”. “Да неважно, что они пишут в твиттере, профессор Байтлик! Моя репутация и так не фонтан в том смысле, в каком вы подразумеваете – а по мне, так она хотя бы не скучная…”). Но стоило опуститься ночи, а Хомре – остаться в одиночестве, как её накрыло. Такого не должно случаться. Хомра докурила и заозиралась в поисках урны, когда у нее над плечом вдруг раздался шаловливый мужской голос. – Бак вон там. Декорирован под ствол пальмы, я тоже не сразу его распознал. – Чёрт! Какого хрена вы так подкрадываетесь к людям в ночи?! Подпрыгнув от неожиданности так высоко, что впору было перевалиться через перила, Хоми обернулась и вперила гневный взгляд в парня, стоящего в шаге от нее. – Вам повезло, что я не занимаюсь боевыми искусствами, – она исподлобья и оценивающе посмотрела на собеседника. – Иначе бы я вам врезала – рефлекторно. Почти четыре утра! Неужели не ясно, какое это паршивое время для подобных фокусов с незнакомцами? Конечно, в обычный день Хомра не сорвалась бы, как сумасшедший шпиц, на случайного прохожего, но сегодняшний день был каким угодно, но не простым. Сердце билось, как ненормальное. Абернатти была готова загрызть этого самодовольного парня, чье лицо не удавалось рассмотреть из-за висящего аккурат за ним фонаря. – Так уж с незнакомцами?.. – в голосе молодого человека звучало явственное лукавство. Он шагнул в сторону. Его тень, прежде укрывавшая Хомру черной вуалью, отодвинулась, а фонарь по очереди стал высвечивать ухо, скулу, подбородок, и, наконец – все лицо сообразно тому, как парень поворачивался, желая дать рассмотреть себя. Сиреневые волосы оттенка, как у глициний в квартале Ортус Реджус. Оленьи глаза пронзительно-бирюзового цвета. И улыбка – почти призрачная, самыми уголками рта, – которую в равной степени можно было расшифровать как выражения робости, снисхождения или коварства. Хомра ахнула и поперхнулась. – Рэн?! – Как давно ко мне не обращались вторым именем, – цокнул языком тот, стоя в непринужденной позе – руки в карманах темных спортивных брюк. – Я сейчас чуть было не сказал тебе, что ты обозналась. Рэн выглядел таким же самоуверенным и всё контролирующим, как раньше: это не изменилось за прошедшие четырнадцать – или даже пятнадцать?.. – лет. А вот рост, телосложение, лицо, прическа – стали совсем другими! Прежде нескладный мальчишка, теперь он стал… ну, кхм, красавцем?.. Когда-то Николас Рэн Эмберсон жил в соседнем доме от Хомры и вдобавок был ее одноклассником в младшей школе. Сколько Хомра себя помнила, они дружили. Затем её мама вышла замуж за отца Кёссы, и школу, как и дом, пришлось сменить. Но Рэн еще целый год не желал мириться с суровой судьбой, пытавшейся разрушить их дружбу – и трижды в неделю на велосипеде преодолевал половину города, чтобы потусоваться с Хоми. “Какой бойкий у тебя дружок, – удивлялся отчим. – Наверное, далеко пойдет. Если, конечно, прежде ему не выбьют все зубы за такой непростой характер”. Эмберсон и впрямь был тем еще интриганом. Абернатти помнила, с каким ангельским лицом он улыбался взрослым после того, как творил какую-нибудь дичь. И тогда как сама Хоми в ответ на упреки и наказания начинала возмущаться, Рэн умудрялся всему найти обоснование. О, нет, миссис Томпсон, мы кидали жвачки в газировку и трясли ее не потому, что нам так уж нравятся взрывы, а потому что иначе бы малышка Лю выпила ее, а ей нельзя сахар. У нас не получалось просто отобрать у нее колу, поэтому мы придумали вот такой способ, чтобы отвлечь кроху. Ее здоровье ведь важнее вашего газона? Или: Что вы, мистер Тибиноска!.. Я не крал груши с вашего дерева, зачем мне это? Просто я помню, что у вас плохое зрение, и беспокоился, что вы сорвете червивые и съедите их, ничего не заметив. Я вас оберегал, а разрешения не спросил, потому что… Ну… Это было бы смущающе, разве нет: обсуждать с человеком его здоровье? (Они и впрямь срывали только плохие груши: чтобы полюбоваться тем, как смешно извиваются беленькие червяки в них. Но даже Хоми не могла опровергнуть слова Рэна: так как… А что если он действительно думал о зрении мистера Тибиноски, когда предлагал такую игру?) Маленький непонятный засранец, чересчур умный для своего возраста, вот каким был Рэн. Настоящая шельма. Это словечко в отношении себя он использовал сам, и тогда, в детстве, оно казалось ужасно… изысканным? Хомра восхищалась Рэном. Хомра нередко бесилась из-за него. Хомра обожала его так, что могла, не замечая этого, болтать о нем целыми днями, пока кто-нибудь не просил ее заткнуться. А потом родители Эмберсона переехали в Лондон – и забрали его с собой. Несмотря на всю свою хитрость, океан на велосипеде Рэн пересечь не смог. И Хоми, пусть даже понимая, как это абсурдно, видела в этом что-то вроде предательства. Ее бросили. Бред, конечно, ведь дети не могут по-настоящему противостоять взрослым, тем более таким властным и жестким, какими были родители Рэна, но в одиннадцать лет переезд друга ощущался именно так. Предательство. Слово, от которого горько на языке. И сейчас Хомра смотрела на Рэна в абсолютном шоке, да еще и с примесью тихого ужаса (я в пижаме! я без косметики! от меня пахнет куревом!). Воспоминания и чувства хлынули водопадом, и Хоми поймала себя на том, что понятия не имеет, как люди должны вести себя при подобных встречах. Ну, то есть, должна ли она заявить что-то вроде: “Хей, бро! Что как в последние годы?” или там: “О, божечки-кошечки, я та-а-ак скучала!” или же стоит вежливо-нейтрально сказать, что она очень удивлена (а то не видно) и спросить, как ему погодка? Впрочем, учитывая тот факт, что Хоми начала с попытки обматерить Эмберсона, играть в светскую беседу было уже как-то поздно. А он, между тем, не торопился открывать рот. По его лицу Хомра не могла понять, какие эмоции он испытывает от их встречи. Рэн только внимательно смотрел на нее сверху вниз, и его взгляд можно было расшифровать как угодно. – Ты давно вернулся в Альфирию? – наконец спросила Хомра, скрещивая руки на груди и пряча пальцы под мышки: так было теплее и… уютнее. Рэн качнулся с пяток на мыски. – Вчера. Но я не вернулся, я здесь в командировке. – Произнес он. – Однако она долгая, на несколько месяцев. – Ого, и кем же ты работаешь? Хомра скользнула взглядом по спортивным брюкам, кроссовкам и явно влажной от пота футболке Рэна. Запоздало до нее дошло, что тот, видимо, бегал. В четыре утра. В четыре! Он какой-то фанатичный спортсмен (по фигуре – похоже)? Хотя, возможно, он бегает ночью потому, что у него джет-лаг после перелета. – Вообще, я специальный агент в Часовой башне, – сказал Рэн, и Хоми буквально подавилась оттого, как небрежно он заявил это. Часовая башня. Самая могущественная в мире организация по делам неолантов, международная, со штаб-квартирой в Лондоне. Что-то вроде смеси ООН, МИ5 и МИ6 разом. Охренеть как опупенно. – Но до осени я буду приписан ко Второму Отделению вашей Канцелярии по делам одаренных, – продолжил Рэн как ни в чем не бывало. – Ты… будешь носить синий мундир? – вопросов у Хомры было столько, что голова взрывалась, но для начала она выбрал этот. Самый тупой, конечно же. Вместо того, чтобы ответить, Рэн хмыкнул и прищурился. – Слушай, а почему вы все называете это мундирами? – неожиданно спросил он. – Э, в смысле? А как еще? – Не знаю. Но это точно не мундиры. Хомра набычилась, подозревая, что Рэн издевается. Тот продолжал смотреть на нее с ангельским лицом и неподдельным интересом. – А что это, по-твоему? – спросила она, уперев руки в бока. – Не знаю, – тот покачал головой так, будто они за чашечкой пятичасового чая обсуждали изящный фарфор времен королевы Виктории. – Костюм из рубашки, шейного платка, жилета и плаща, богато украшенный вышивкой и знаками отличия?.. – Это и есть мундир. Вроде бы. – Хомра, я так понимаю, ты никогда не учила историю моды, – прыснул Рэн. – А ты что, учил?! – Всякое бывало. Ну ладно. Раз у вас принято называть это мундиром, я соглашусь. Хотя это странно. – Да нет. Что по-настоящему странно, так это то, что мы вообще говорим об этом! – то ли воззвала к его совести, то ли пожаловалась Абернатти. – Ах, да, отвечая на твой вопрос... Я не буду носить, кхм, мундир. Он мне не положен, потому что я что-то вроде проверяющего консультанта, – Рэн неопределенно махнул рукой. – Но, конечно, я не планирую отказываться от оперативной работы. Пока сложно сказать, как быстро мы с вашими агентами организуем устраивающее всех сотрудничество, но, думаю, в конце концов мы найдем общий язык. То, как Рэн выделил несколько слов в середине предложения, намекнуло Хомре на то, что первый день в Канцелярии прошел не так гладко. Стоп. Первый день. – А ты был там сегодня? – Да,– кивнул Рэн. – И видел через стекло, как тебя допрашивали. Прости, не зашел: не хотел совсем уж дезориентировать новых коллег, да и ты, думаю, и так пребывала в некотором стрессе – не стоило добавлять хаоса в твою жизнь. Хомра издала что-то вроде полузадушенного хрипа. Всего этого слишком много. Надо что-то сказать. Но что и на какую, черт побери, из всех возможных тем? – А ты знаешь, что у тебя футболка мокрая? – наконец заявила она. Ну да, теперь она вздумала поговорить об одежде, почему бы и нет, а-ха-ха. – Что? – бровь Рэна изумленно взмыла вверх. Хомра ткнула пальцем на пятна у него на груди. – О, милая Абернатти, прости, если это противоречит твоему эстетическому вкусу. – Я просто думаю, не заболеешь ли ты после пробежки. Эмберсон помедлил. А потом хохотнул. – Точно нет. Я достаточно закаленный для того, чтобы пережить подобное. Но если ты замерзла, то могу предложить продолжить разговор где-то еще. Или вообще завтра, учитывая поздний час. Это была неплохая мысль. Возможно, к завтрашнему утру – ну, окей, будем реалистами, полудню, – Хоми как-то соберется с мыслями и начнет вести диалоги чуть более продуктивно, а заодно поймет, какой тактики ей стоит придерживаться в общении с Рэном. И стоит ли ей вообще с ним общаться. Ну, то есть, зачем бы ей это делать, да? – Я бы очень хотел поговорить с тобой кое-о-чем, – будто подслушав ее мысли, сказал Эмберсон. – О? Об убийстве? – Хомра постаралась произнести это как можно более легкомысленным тоном. – О твоём даре. Поздравляю, кстати! Шикигами – это здорово. Я всегда знал, что у тебя будет отличная способность. То, что Хомра станет неолантом (дар проявляется в подростковом возрасте), было ясно с самого детства из-за неестественного цвета ее радужных оболочек: да, издалека они не вызывали вопросов, но Эмберсон и Абернатти могли по-настоящему долго пялиться в глаза друг другу. И поэтому Рэн знал, что цвет ее глаз ненормален. Соответственно, никаких сомнений насчет будущих способностей самого Рэна у людей тоже не было, и поэтому сейчас Хомра спохватилась: – А какой дар у тебя? Судя по тому, что он работает в Часовой башне, да не клерком каким-то, а спецагентом, а во Втором отделении он проверяющий (то есть стоящий выше синеньких, да?), способность Рэна должна быть достаточно интригующей. Что-то промелькнуло перед глазами Хомры после того, как она задала вопрос. Она зажмурилась, решив, что зрение шалит из-за недосыпа, и тотчас едва не вскрикнула, поняв, что у Эмберсона в руках откуда ни возьмись появилась банка холодного чая. – Вот такой у меня дар, – сказал он, протягивая её ей. – Материализовывать напитки? Рэн открыл рот. И закрыл его. И рассмеялся. Да, она подстебнула его, но только потому, что удивилась, а не потому, что хотела стать чертовым клоуном. – Быстро бегать, – сказал он. – Ах, значит, вот так проходит твой ночной джоггинг? – Хомра глубокомысленно закивала, продолжая шутить, чтобы не скрыть легкого… разочарования. Те неоланты Второго отделения, о которых она слышала, обладали действительно выдающимися способностями: управление техникой, создание иллюзий – это же круто, да? И полезно. А бег… – Такая скорость возможна потому, что я управляю временем, – с полуулыбкой продолжил Рэн. А вот тут у Хомры натурально отпала челюсть. – Временем? В смысле – действительно временем? Четвертым гребаным измерением, Рэн?! – Йеп, – было сложно сказать это по его лицу, но Хомра подозревала, что он вовсю наслаждается моментом. – А способности подобной силы вообще бывают? – она никак не могла отойти от шока. – Редко, – сказал Рэн. – Достаточно редко для того, чтобы я был номером один в официальных списках самых сильных неолантов современности. Так. Что ты вообще забыл в Альфирии? Тебя надо посадить за решетку и спрятать, чтобы ты не сломал что-то очень важное в нашем мире. И, камон. Каких таких списках? Ты что – суперзвезда? Часы на руке Эмберсона неожиданно запищали. – О, половина пятого, – сказал он. – Как насчет того, чтобы все-таки пообщаться завтра и в более подходящих условиях? – Я… Так… – Хомра нахмурилась, пытаясь прикинуть, на какое время и где лучше назначить встречу. Меньше всего на свете Абернатти ожидала, что сейчас, спасаясь от бессонницы, она должна будет решать вопросы такого характера. – Дай мне свой номер телефона, – намекнул Рэн. – Прямо-таки номер? Не профиль в какой-нибудь социальной сети? – А ты что, боишься телефонных звонков? – Конечно, нет. Я не боюсь. Я просто их презираю. Пока Хомра высокомерно объявляла это, он ловко и непринужденно забрал ее смартфон из ее же рук. Вбив свой номер и набрав самому себе, Эмберсон сказал: – Я позвоню тебе завтра. – Лучше напиши. – Лучше возьми трубку. И, подмигнув на прощанье, Рэн убежал. Когда его спина и сиреневая макушка скрылись за темными рядами пальм, Хомра облокотилась о перила моста и схватилась за голову. – Охренеть, – только и пробормотала она. – Ква, – поддержали ее лягушки.