Проявления и суть любви

— Буду скучать по этому говнюку, — громко сказал Бяша, подкуриваясь прямо на перроне. — Я тоже, — ответил Тоша, только ответ его затерялся в стуке поездных колес. Он провожал глазами уезжающий состав. С этого самого дня, когда два друга из команды Вольтрона проводили третьего на службу, и начал меняться внутренний мир Антона. Лишившись Ромкиной компании, Тоша вдруг понял, как много потерял. Пока не пропали тупорылые шутки и подколы, вечный аромат табачного дыма рядом, прищуренные блестящие глаза и острые клыки, мелькающие в улыбке, Антон не осознавал, как сильно все это было для него дорого. Имея, не ценим, потерявши — плачем? Пожалуй, что так. Сначала Тоша просто скучал, проводил остаток лета в поселке вместе с Бяшей и пытался занять себя чем угодно, пока не начался сезон подачи документов в техникум. В армию его не взяли по зрению, да он и не рвался туда, Игорь же дотянул с медкомиссией до момента, когда его уже приняли в политех в городе, где жила его тетка, а вот Ромка принципиально хотел отслужить. Отец вбил в его голову, что дело это бравое и обязательное для мужика, отчего Пятифан был не прочь провести год среди казарменных кроватей, окопов и блестящих черных берцев. Антон распрощался с Бяшей с меньшим грузом на сердце и укатил в соседний город, поступив на архитектора. В искусство уйти не получилось, ну и ладно, для Тоши главное было найти техникум поближе к поселку, чтобы хоть каждые выходные можно было ездить домой. К середине сентября Антон уже изрядно истосковался по Ромке — последний не звонил и не писал. Но оно и понятно, скорее всего, из-за загруженности. Присяга, все такое… прочие прелести армейской жизни. Тоша и сам начал крутиться как белка в колесе, пытался привыкнуть к расписанию, знакомился с одногруппниками, обживал свою комнату в общежитии, которую делил с двумя второкурсниками. Короче, у него были свои прелести, только студенческие. В начале октября, при созвоне с родителями, Антон узнал, что Ромка таки написал — в сельский дом пришел конверт с криво-выведенными «Пятифанов Роман Дмитриевич, часть такая-то, рота такая-то». Нового адреса Тоши он не знал, так что Петров спешно записал прямо на ладони продиктованный мамой адрес и тут же направился обратно в комнату. Письмо он начеркал неловкое, будто Рома ему не товарищ, с которым он куковал в поселке с шестого класса, а какой-то незнакомец, с которым теперь нужно было заново заводить дружбу. Но потом все пошло-поехало само по себе, Тоша едва поспевал. Всего месяц или полтора понадобилось парням, чтобы они привыкли общаться по переписке. Рома рассказывал очень много, стараясь не упоминать про дедовщину, что царила в его части, но пару случаев все-таки рассказал. Например как его зажала парочка дедов, пока тот был в карауле. Ему предъявляли за понятия, но и Пятифан был непрост, так что навалял им сполна. Сам, правда, слег в лазарет на пару дней, но уверял Тошу, что все нормально. У последнего все равно сердце сжалось от беспокойства. Антон тоже расписывал всякое, хотя пока ничего особо не происходило. Пересказывать Ромке содержания лекций не хотелось, но зато пару случаев из общаги поведать удалось. Ближе к Новому году Тоша совсем прикипел к общению письмами — все бегал к общажному ящику для почты, проверяя, не пришел ли помятый конверт с потертыми марками. Тогда Рома впервые прислал фотку. Антон аж обомлел, когда вытащил из конверта снимок и увидел Пятифана в армейской зимней форме, в меховой ушанке, надетой набекрень, с сигаретой в зубах и — какого-то хуя, откуда он его достал — с бенгальским огоньком в руке. Ромка стоял на фоне большого сугроба, на котором было выссано «Тоха с НГ». Антон смеялся очень долго, его соседи по комнате даже косились потом, когда тот успокоился. — Ну, гад, — с улыбкой до ушей прошептал Тоша, принимаясь писать новое письмо. Нужно было как-то хлестко ответить, так что начеркав пару ласковых, он пошел на соседний этаж к своему новому другу, с которым таскался с сентября. Васька никогда не казался Тоше парнем, способным учиться на электроэнергетике, тем не менее, судьба распорядилась иначе. А сейчас Васек нужен был потому, что крепко увлекался фотографией и везде носился с пленочным фотоаппаратом, щелкая все подряд. — Нормально? — спросил Антон, приглаживая волосы. Стоял на общей кухне, спиной к холодильнику, который был усыпан кучей магнитов, что приносили все жители общежития. В том числе, среди магнитов были пластиковые буковки из каких-то наборов для сухих завтраков. Из этих букв Тоша сложил «Рома — хуй». Хотелось что-то поизощренней, да нужных магнитов не хватило. — Нормально, — усмехнулся Вася, прячась за фотоаппаратом. Антон натянул на лицо хитрую ухмылку и выставил к объективу средний палец. Почему-то, когда щелкнул затвор гаджета, Тоша взмолился, чтобы выглядеть на фотке красиво. И только небеса знают, почему его это так волновало. Может потому что Рома на своем снимке смотрелся привлекательно? Хотелось бы так же. Такая мысля проскользнула лишь на задворках разума и засела там же. А потом вернулась, когда Тоша протопал обратно в свою комнату, отправив Васю проявлять пленку. Антон снова глянул на фотку и признал, что всего за полгода Рома уже изменился, приобрел более строгие черты лица, казался больше и мускулистей, хотя тело скрывала массивная куртка камуфляжной расцветки. С того момента парни регулярно отправляли друг другу фотки — нормальные и не очень. Тоша всегда с интересом разглядывал окружение на Ромкиных снимках, осматривал полигоны, тренировочные поля, убранства казарм на заднем фоне, но потом снова возвращался глазами на лицо Пятифана, стараясь высмотреть все новые и новые изменения. Ближе к марту удалось созвониться — Ромке дали увольнение. Вообще ему давали звонить и из части, но по неофициальным правилам каждому давалось не больше минуты или двух на один звонок в месяц, так что Рома тратил время на разговоры с матерью. Зато когда он выбрался в город, то позвонил Антону по номеру общежития, который тот написал заранее. Когда Тоша поднял трубку и несмело произнес «Але?», то в груди поднялся необъяснимого рода трепет. — Дарова, Тоха, — послышалось из трубки, а у Петрова по спине прокатилось стадо мурашек. Антон совсем забыл, какой у Ромки голос, и, кажется, за время, проведенное в разлуке, он стал еще грубее и глубже. Тоша вскинул уголки губ вверх и сжал трубку телефона покрепче. Тогда парни разговаривали целый час, и такие вот беседы участились. Пятифан сразу уведомлял друга о том, когда у него выходные в городе, чтобы в этот день Антон никуда не рыпался. Один раз Тоша висел на телефоне уже третий час, облокотившись о стену, постоянно хихикая в трубку и наматывая спиральный провод на палец. Кто-то из общажных потом даже в шутку спросил, чего это Петров так лыбился и с кем мог так долго трещать. Не с девушкой ли? Антон тогда отшутился в ответ, но внутри почувствовал растекающееся от сердца тепло. В середине мая Рома снова послал другу фотографию, на сей раз перевернувшую представление Тоши о том, что тот чувствует к Пятифану. Из почтового конверта показался снимок, на котором Ромка стоял на берегу реки, видимо, во время какого-то похода. Как обычно, улыбался, зажимал сигарету в руках и приобнимал сослуживца за плечо. Вздрогнуть Тошу заставило то, что Пятифан был без верха. То есть, вообще без верха. На нем были лишь берцы и армейские штаны, затянутые кожаным ремнем с массивной бляхой, а вот торс оголен и залит солнечными майскими лучами. Антон и сам не заметил, как впился глазами в фотографию, всматриваясь в рельефы окрепшей от службы груди, в мускулы на руках и в плечи, что стали шире. Ему стало очень стыдно, когда пришлось прикрыть подушкой стояк. Весь вечер Тоша не слезал с кровати и не мог согнать с щек румянец. Он еще не раз возвращался к этой фотографии, постоянно разглядывал, стараясь не спускать глаза с лица на торс, но ничего не получалось. Так и просидел до самого отбоя, пытаясь проморгаться и отогнать чувство явно не дружеского восхищения и возбуждения. В голове словно что-то щелкнуло, всю следующую неделю Антон ходил, как по башке ударенный, и пытался переосмыслить свое отношение к Роме. Рефлексировал Тоша всегда умело, так что довольно-таки быстро пришел к осознанию, что уже давно было в его дружбе с Пятифаном что-то… не то. Точнее не в дружбе, а в подтексте, который Тоша иногда в нее вкладывал незаметно для себя самого. Когда приближался следующий назначенный телефонный разговор с Ромой, Петров трепетал пуще прежнего. — Жесть ты шкаф, — с неловкой усмешкой сказал в трубку Антон, приложив свободную прохладную ладонь к раскаленной щеке. Повисла небольшая пауза, заставившая Тошу подумать, что он ляпнул лишнего, однако потом Пятифан произнес: — Нравится? Голос его звучал странно, Антон буквально слышал, что друг улыбается. Даже смог представить, как тот обнажает в улыбке клыки и хитро щурится. Было в его вопросе что-то игривое, Ромке очень несвойственное, отчего на Тошином затылке волосы встали дыбом. — Да иди ты… — смущенно ответил Антон, все же натягивая на лицо улыбку. С того самого момента ситуация все больше наполнялась словом «сюр». Тоша постоянно замечал в их с Ромой разговорах и переписках странные двусмысленные намеки — и сам вкидывал, и за Пятифаном такое наблюдал. Что то вроде флирта, только очень завуалированного. Антон мог подумать, что он себя накручивает, видит то, чего на самом деле нет, но в глубине души верил себе и своей интуиции. Иногда ты наверняка можешь что-то утверждать, не имея возможности подтвердить это фактами. Просто чувствуешь, что что-то есть, и все тут. Так что к началу лета Тоша точно знал, что они с Пятифаном флиртовали. Иногда это доходило до того, что бархатные нотки в Ромкином голосе во время разговора заставляли коленки подрагивать. В июне у Антона началась последняя сессия первого курса, отчего свободного времени стало куда меньше. Зато мыслей о Ромке меньше не стало, этому помогали регулярные созвоны и письма — с фотографиями, конечно, которые Тоша обсматривал вдоль и поперек. Иногда он задавался вопросом, а реагирует ли Пятифан так же на фото Петрова, которые он тоже посылает, пусть и реже. В одном из писем Антон наконец увидел заветное слово «дембель». Приезд Ромы обратно в поселок выпадал как раз на тот день, когда у Тоши был самый последний и самый сложный экзамен. — Прости, не смогу тебя встретить, — разочарованно протянул Антон, снова повиснув на проводе. — Ну ничего. Ты приезжай потом главное, — сказал Ромка с того конца трубки, а потом, помолчав, очень тихо добавил: — ко мне. Антон рвано вздохнул и даже подумал о том, чтобы прогулять последний экзамен, лишь бы побыстрее встретиться с другом вновь. Тем не менее, терять из-за этого приличную стипендию не хотелось. Год показался очень тягучим без Ромы, как жвачка, а коротать дни до встречи стало еще тяжелее после того, как дружба стала приобретать странные оттенки. Ну ничего, оставалось потерпеть всего лишь пару дней. Последнее письмо Антон получил за сутки до Ромкиного дембеля. Оно было короче, чем остальные, зато в нем парень приглашал друга отметить совместное возвращение домой у него дома, очевидно, с алкоголем. Тоша не мог дождаться. Он пулей вылетел из автобуса, когда вернулся в поселок с чистой душой и одними четверками в зачетке. Была б его воля — или отсутствовало бы воспитание — он бы сразу потопал в дом Пятифановых, однако для приличия нужно было провести время с семьей и хотя бы немного отдохнуть с дороги. Антон ввалился в свое родное логово, на нем сразу повисла Оля, тараторя про школу и расспрашивая про техникум, мать накормила до отвала, а отец перебросился лишь парой фраз, после чего собрался укатить в магазин. Тоша напросился с ним, чтобы высадиться на перекрестке. Перед поездкой Антон провел у зеркала приличное количество времени. Все пытался понять, не слишком ли отросли его волосы, не выглядит ли он, как чучело, нормально ли сидит летняя белая рубашка с коротким рукавом. Собирался, как на свидание. У Тоши, в принципе, и не оставалось сомнений, что вечером будет именно оно. Бяша еще не вернулся из своего залупинска, а родители Ромки уехали к родственникам. Господи, да одна только мысль, что Антон первый удостоится чести отметить дембель Пятифана, да еще и только вдвоем, будоражила сердце. Тоша выпрыгнул из машины, как и планировал, на перекрестке и суетливо зашагал к Ромкиному дому. Запал его спешки и уверенности иссяк, когда тот уже преодолевал калитку. Было так волнительно, что в глазах плыло. Или это июньская жара? Антон робко постучался в массивную дубовую дверь и завел руки за спину, уткнувшись глазами в доски крыльца. Рома открыл очень скоро, заставив взгляд Петрова снова подняться. Тоша затаил дыхание, оказавшись в объективе карих глаз, так красиво отливающими золотом на солнце. И вообще все, что видел Антон, было красиво. Парни стояли пару мгновений, как истуканы, и разглядывали друг друга, после чего одновременно улыбнулись. — Ебать ты подрос! — усмехнулся Рома, сделав шаг вперед и преодолевая порог дома. Его крепкая рука легла на затылок и притянула в объятия. И то ли от жары оголенная в майке кожа Пятифана казалась такой пылающей, то ли он сам по себе был такой… горячий. Антон слегка неловко похлопал его по спине и отстранился, придерживая за локоть. — Да ты тоже… — слова застряли в горле, когда взгляд снова опустился ниже подбородка и скользнул по острым ключицам и груди, — не отстаешь. Парни ввалились в кухню, на столе которой уже было все готово — ягодная наливка, закуски, шумящее где-то на фоне радио. Антон чувствовал себя странно. Сердце его билось о ребра, металось, словно птица в клетке, было и страшно, и стыдно, и неловко, но под влиянием Ромкиного теплого взгляда, наполненного искорками, стало легче. А еще под влиянием пары стопок сорокоградусной. Тоша уже чуть-ли на столе не лежал, когда Пятифан рассказывал, как они с парой сослуживцев убегали от медведя во время зимнего похода в лес. Рассказывал просто в своем стиле — с кучей матов, странных идиом и деревенским диалектом. Антон все-таки уронил голову на стол, чуть не впечатавшись волосами в салат, и закрыл глаза. Он пытался шумно отдышаться после приступа смеха, и слышал, как Ромка наливает еще по стопке. А потом почувствовал под столом его колено своим. Как бы невзначай, случайно. И щеки вспыхнули с двойной силой, благо это можно было списать на опьянение, что усиленно подкрадывалось, как и сумерки за окном. Тоша чуть повернул голову и посмотрел на друга снизу, а тот лишь протянул ему стопку, весело улыбаясь. Как ни в чем не бывало. И Антон не стал акцентировать на этом внимание, даже чуть ближе пододвинул колено, прижимаясь голой от летних шорт коже, а потом обхватил граненную рюмку пальцами. Чем дольше сидели, и чем сильнее темнело летнее небо, тем больше в воздухе становилось напряжения. Тоша понимал, какого рода. Те взгляды, какими он обменивался с Ромкой, и какие тот кидал в ответ, говорили сами за себя. Да и словечки и намеки иногда слетали с губ странные. Навевающие на разного рода мысли. Будто оба хотят накинуться друг на друга да повалить на стол, скинув с него все содержимое, просто не решаются. Время ползло к полуночи. — Пойду я, — с тяжелым вздохом произнес Тоша, ударив ладонями по столу и поднимаясь со стула. Его степень опьянения была приятная — достаточно кружит, чтобы чувствовать себя навеселе, но не настолько сильно, чтобы падать ниц. Уходить не хотелось, но и засиживаться было стыдно, так что Антон поплелся в прихожую, а Рома за ним. Петров наклонился и начал завязывать шнурки на кедах. Сегодня все его внутренние ощущения оправдались, отрицать то, что между ним и Пятифаном есть некие недосказанности, образовавшиеся во время разлуки, было глупо. «Странное это дело — отношения людей», — пьяно хмыкнув сам себе, подумал Тоша, пытаясь совладать со шнурками. У него появилось стойкое чувство, что находясь друг от друга за сотни километров, парни стали лишь ближе, роднее. Долгие душевные разговоры и пристальные переглядки были тому подтверждением. Рома изменился, это бесспорно, но улыбка у него была все та же, взгляд неизменно с остринкой, а манера речи хлесткая и завлекающая. Это радовало, чувствовался в Роме все тот же родной Пятифанов. Просто подросший, почти двадцатилетний лоб. Когда подрагивающие руки Антона добрались до второго кеда, мысли утекли в другое русло. Тоша подумал о признании. Он на девяносто девять процентов верил, что Рома тоже к нему что-то чувствует, но оставался этот один процент сомнения. И Петров не был намерен признаваться в своей любви, пока этот процент не переметнется к другим девяносто девяти. Все равно спешить пока некуда, целое совместное лето в поселке впереди, а там разберемся. Антон разогнулся, прикрыв глаза, и уже был готов вытянуть руку для прощания, как увидел Рому в опасной от себя близости. Видимо, пока Тоша возился со шнурками, то не заметил, как Пятифан подошел почти вплотную. Теперь Антон наоборот распахнул глаза пошире и сцепился с Ромкой вопросительным взглядом. Тот смотрел очень внимательно, нахмурившись, кусая губы, будто что-то продумывая. Тоша машинально отшатнулся назад, уперся спиной во входную дверь, когда Рома сделал шаг навстречу. Тот уткнулся ладонью справа от головы Антона и чуть склонился. Тоша вжался в дверь. Оба молчали, старались дышать носом, хотя у обоих уже грудные клетки ходуном ходили, и просто смотрели в глаза, не смея делать первый шаг к… даже непонятно к чему, Тоша просто стоял по струнке, а Рома нависал над ним, не касаясь. Тем не менее, он ожил первым и склонился еще ближе, только чуть вбок. Мазнул носом по скуле и опустился горячим дыханием к шее. С губ Антона все же слетел несдержанный выдох, вызванный то ли неожиданностью, то ли ощущением чужих губ на коже у кадыка. Рома просто аккуратно целовал, приближаясь к мочке уха, второй ладонью скользнул по ноге к бедру. Тоша оттаял, вцепился пальцами в подол Ромкиной майки и завел руки за его спину. Почувствовал больше смелости и забрался под одежду, замерев похолодевшими от волнения пальцами на пояснице. Пятифан вздрогнул, прикусил кожу на шее и страдальчески вздохнул. — Скучал, — почти проскулил он, отстраняясь и опаляя пьяным взглядом Тошино лицо. Тот обомлел и едва заметно улыбнулся, скользнув глазами на губы. — Тоже, — очень тихо ответил Антон, притягивая Рому за поясницу. Едва ли их губы коснулись друг друга, как завязался жаркий и жадный поцелуй. Без разгона — сразу страстно, нетерпеливо, влажно, с языком — а в придачу к этому ладони заблуждали по телам. Тоша уже полз к лопаткам по крепкой спине, прощупывал каждый мускул, задирая майку, а Рома сильнее сжал чужое бедро, после чего его пальцы метнулись по ремню шорт к бляшке. Антон изнывал то ли от возбуждения, то ли от смущения, но бедрами вперед все же поддался, утыкаясь своим пахом в Ромкин. Пятифан рвано выдохнул прямо в губы, но отодвинул Тошин таз, чтобы до конца расстегнуть его ремень и ширинку. Антон вырвался из поцелуя, чуть царапнул кожу на Ромкиной спине и слегка запрокинул голову назад, когда сильная ладонь юркнула под его одежду и сжала член через трусы. — Я так тебя ждал, Ром, — прошептал Антон, склонившись к чужому уху. Пятифан сматерился, кажется, выдавил вместе со вздохом «бля» и снова припал губами к бледной шее, параллельно оглаживая член. Тоша поддавался навстречу руке, постанывал в Ромкино ухо и лапал его живот, бедра, ноги, шею, да вообще все, до чего мог дотянуться. Он едва ли чувствовал стыд, опьянение от алкоголя и от возбуждения смешалось вместе и затмевало любое смущение. От Ромы пахло неизменно — табаком, хозяйственным мылом, дровами. А еще юностью. Когда Пятифан ловко оттянул резинку трусов и уже хотел запустить руку под нижнее белье, Антон перехватил его запястье, — Подожди. Пойдем. И потащил в комнату, не сняв кед.

***

— Мощно ты меня встретил, — усмехнулся Ромка, даже не пытаясь скрыть издевки в голосе. Антон же зарывался носом в подушки и натягивал одеяло до подбородка. Стрелял злобными взглядами из своего укрытия и начинал чувствовать послевкусие стыда. — Не понравилось что-то? — прошипел он, заливаясь краской и поджимая колени к груди. — Не, наоборот. То что надо, — едва ли не хохоча вслух, выпалил Рома, потом склонился и поцеловал в лоб. Антон прищурился, но ничего не ответил, скользнув взглядом по голому телу. — Оденься, — буркнул он. — О как. Ты че, стесняешься? — Рома состроил театральную морду и трагически прильнул рукой к груди, — После всего, что между нами было? Тут уже прыснул Петров, чуть сильнее высовываясь из одеяла. Было жарко, кровь еще не успокоилась после бурных действий в спальне, но по телу растекалась приятная усталость. Рома, несмотря на дурашливость, все же повиновался и натянул хотя бы трусы, после чего встал и потянулся. Тоша снова любовался играющими на спине мускулами. — Чего делать теперь будем? — Кайфовать от лета, — весело кинул через плечо Рома, а потом опустился на колени в поисках заброшенных куда-то в пылу страсти шорт, — Кароче я в баню, приходи. Если захочешь, конечно. Пятифан встал на ноги и направился вон из комнаты, у двери обернувшись и подмигнув. Антон снова весь воспылал. — Захочу, блять. Куда я денусь, — пробубнил Антон, вылезая из-под одеяла.