Требуй тьму, но не просись на свет

Проснувшись, Мастер подорвался со своего места и как полоумный начал искать зеркало. То оказалось спрятанным во внутренней дверце шкафа. Самого себя Мастер признал сразу — да, это он отражался в ровной поверхности листового стекла, — а вот шею свою не признал. Пытался повернуться так, чтобы увидеть затылок полностью, но увидел лишь его часть, впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы заметить на коже чёрные полосы, что, видимо, складывались в примечательного вида литеру W. Печать, вспомнил Мастер свой сон, а может и не просто сон, а часть тех воспоминаний, что в нём глубоко были спрятаны. Но его разум пропускал много лишнего. Он был весь в трещинах и, как результат, надёжности не добавлял. — Не понимаю, — выдохнул Мастер своему отражению, и заметил, как за спиной чёрная тень спрыгнула со стола на стул, а со стула — на диван. Очень медленно Мастер обернулся, чтобы увидеть перед собой кота. Вместо того, чтобы протянуть руку и погладить его, он пальцами дотронулся до своего затылка. Метка оставалась на месте. На месте оставался и он. — Я починил примус, пока вы спали, — сказал кот человеческим голосом. — В следующий раз потребую двойную плату. А то повадились разбрасывать и ломать вещи. Кот цокнул, взмахнул своей огромной лапой и завалился на диван в отвратительно человеческой позе — как Никанор Иванович с похмелья. — Нет, нет, — успел проговорить Мастер отступающей темноте. В его подвале оставалась мебель, это да, а вот из живого был только этот кот и он сам (и то под большим вопросом). Жив ли? Мастер уже сомневался. На всякий случай он обхватил своё запястье, принимаясь считать пульс. Подушечки пальцев сдавили выступающие синие вены, сдавили почти до боли… где-то там под кожей скрывалось размеренное тук-тук. По крайней мере, Мастер ожидал почувствовать биение своего сердца, как стук в дверь. — Вам, может, позвать врача? — скучающе поинтересовался Бегемот. А после нечеловеческим голосом вскричал: — Врача! Срочно врача! Но никакой врач, ожидаемо, не ворвался в квартиру. Мастеру только сделалось дурно от этого вопля, и он попросил кота быть потише. — А чего мы скучаем? Предлагаю разыграть партейку. Шахматы в глаза видели? Мастер кивнул. — Вот и отлично, — улыбнулся кот, и на двух задних лапах прошёл к столу. Он достал доску, расставил фигуры и лапой указал Мастеру на пешки. — Ходите первым. Мастер было потянулся трясущейся рукой к доске, но пешка от его рук ускользнула на противоположную сторону доски, а за этой фигурой поспешили и все остальные. — Дела, — выдохнул кот. Непонятно откуда он достал бинокль и стал рассматривать фигуры. Те тряслись, как осиновые листы под ветром. Тряслись и явно молили о пощаде. — У вас, дорогой Мастер, явно что-то не то с энергетикой. Часом, вас не мучают кошмары? — Вы это поняли через шахматы? Бегемот в бинокль стал рассматривать Мастера, и тому сделалось неуютно. — Нет, — спустя время ответил кот, — это я понял по вашему ночному крику и тому, как вы повадились искать зеркало. Что же вы всё трогаете свой затылок? Печать не соскрести ногтями, уж поверьте. Вы лучше ходите, голубчик, ходите… — А чем? — растерянно спросил Мастер. Кот снова взглянул на шахматную доску. Все фигуры ютились на его клетках. Толпились по две штуке на одной. И сколько кот лапой не толкал их вернуться обратно, они стояли на своём или же, сделав круг, возвращались к нему. — Что ж, — Бегемот убрал бинокль. — Вы проиграли. Так и передам мессиру. Кот деловито пригладил на себе шерсть и прошёл мимо Мастера. — И так передам вашему врачу! Впрочем, может, вы сами? — кот обернулся на Мастера, но тот был всё ещё растерян. Бегемот закатил глаза, его когтистая лапа схватилась за штаны и резко толкнула Мастера к дивану. Тот только чудом не упал на пол и вскоре приземлился на мягкую обивку. — Спать! — рявкнул кот. И Мастер, пусть и не хотел, но снова погрузился в блаженный сон. Следующее пробуждение застало его в больнице. Вернее, он очнулся в своей палате, трясущимися руками пряча рукописи и карандаш. В палату зашёл врач и огляделся, пытаясь сдержать презрительную гримасу, но ему не удалось: Мастер заметил, как дёрнулись уголки губ и напряглись все лицевые мышцы. — Как вы себя чувствуете? — поинтересовался психиатр. Мастер кивнул и соврал: — Хорошо. — А что же до вашего… Воланда? Мне сообщили, что слышали, как вы с кем-то беседуете. Вы всё ещё видите его? Мастер покачал головой и ответил снова: нет, не вижу. — А что же до разговоров? — уточнил Стравинский. — Так это ж я… сам с собой разговариваю. Больше собеседников и нет. А молчание даётся тяжело. Как, впрочем, и пребывание в этом месте. Но о таком Мастер сказать не рискнул — сочли бы за грубость и снова повезли на шоковую терапию. Что примечательно: в этом Мастер почти не соврал, потому что ночной гость предпочёл его только слушать. Ни единого слова или тяжёлого вздоха в ответ. Да и вообще — был ли этот гость на самом деле? Как бы не хотелось Мастеру думать о том, что он здесь по ошибке, по злому, чёрт возьми, року, но на самом деле он в полной мере осознавал, что его сумасшествие может найти приют только в этом месте и ни в каком другом. — Что ж, — врач осмотрелся ещё раз. — Вы явно идёте на поправку. Он собирался добавить что-то ещё, но Прасковья Федоровна вмешалась. Она заметила: — В палате слева поселили совсем буйного пациента, нужно бы уделить ему внимание. Врач серьёзно кивнул. Вскоре он вышел, а за ним вышла и Прасковья Федоровна, на прощание улыбнувшись и пожелав Мастеру хорошего дня. Вернулась она только к вечеру, спросила про роман и про то, будет ли дорогому пациенту удобно спать со светом или без него. — Со светом, — ответил он. И как только дверь закрылась, достал исписанные листы, пересчитал их все до единого и задумчиво занёс карандаш над тем местом, где прервал повествование. Весь день он ожидал возможности продолжить роман, весь день вспоминал его в деталях, а когда настал момент… просто замер и не смог выдать из себя ни слова. Уже не первую неделю в его палате происходили странные события. Он был в ней один, но каждый раз ощущал чей-то взгляд. Оборачивался, прислушивался к шагам. И, наконец-то, видел тень. Поначалу она стояла в самом углу и никак не шевелилась. Лишь её глаза время от времени поблескивали, будто отражали лунный свет. Потом эта тень оформилась в силуэт. А потом этот силуэт приобрёл человеческие черты, и вскоре из этих твёрдых линий стал состоять его гость. Сегодня он вышел из угла и заговорил первым (приятным мужским голосом): — Дорогой мой друг, зачем же вы так себя мучаете? Мастер не понял, с чем связан вопрос, поэтому вежливо уточнил: — Чем мучаю? — Воспоминаниями, — ответил незваный гость и улыбнулся, как только Мастер на него взглянул. Улыбка эта могла показаться зловещей, только вот Мастер совсем не испугался. Может быть, потому что часто её видел. И этого человека — тоже. В каких-то смутных деталях, в закрытых помещениях и рядом с театром они стояли плечом к плечу и о чём-то разговаривали. Мастер курил, когда они встретились впервые. Это осознание-воспоминание отозвалось в нём болью, потому как теперь он не был свободен, и вся его жизнь принадлежала Стравинскому и его понятию нормы. — Позволите пригласить вас подышать свежим воздухом?  — Воланд протянул руку, которую Мастер зачем-то пожал. — Вам понравится. Решётка отворилась до того, как Мастер согласно кивнул. Они оба вышли из палаты и первым делом сделали глубокий вдох. Вдалеке виднелся город с огромными колоннами. Город был переполнен домами и дорогами, а всё равно казался неживым. Спящим, подумал Мастер, а потом подумал о времени. Его счёт он потерял давно. Он не мог даже сказать, сколько дней или недель уже провёл в больнице. С большой вероятностью, счёт уже шёл на месяцы. — Как вы здесь оказываетесь? Вы будто выходите из тени, — Мастер взглянул на своего собеседника. Тот смотрел только на город и молчал. Через общий балкон можно было добраться до любой палаты. И если бы у Мастера был ключ, он мог бы навестить соседа справа или соседа слева. Один из них вёл себя шумно, а другой настолько тихо, что можно было бы обмануться, будто палата пуста. Молчание продолжилось, поэтому Мастер задал другой вопрос: — Кто вы? Ответ крутился на языке, такой знакомый и такой чужеродный. Не хотелось верить в то, что он слишком болен, но и страшно было поверить, что происходящее реально. Как реален вдох или выдох. Или укол морфина. Воланд ничего не ответил, но на какие-то секунды Мастеру почудилось, будто в чужих глазах загорелось неясное чувство между сожалением, виной и злостью. Чужие губы не дрогнули в улыбке. — Вы тот, кто я думаю? — не унимался Мастер. Воланд в ответ кивнул. — Я никак не могу вспомнить детали, — пожаловался Мастер. — Это и к лучшему, — сказал Воланд. — Достаточно мучить себя памятью. И бодрствованием по ночам. Мастер не сдержал ответной улыбки. Ночь была ему куда милее дня. Луну он предпочитал больше солнца. И этот балкон не тяготил его серостью, как палата, хотя и то, и другое всё равно ощущалось клеткой. — Так это ж разве новое? — спросил Мастер. — Покажите мне хоть одного писателя, что не бодрствует ночами? Хотя бы немного. — Знал я несколько имён, — парировал Воланд. — Но эти имена уже забыты историей. — Плох тот писатель, что не оставляет след. — Если след остался не в истории человечества, а в нескольких сердцах, разве ж это плохо? Люди так жадны до власти, денег и славы. Не уподобляйтесь им, мой дорогой друг. — Не забывайте, что я тоже человек. Я сжёг свой труд и теперь пытаюсь переплюнуть себя прежнего, это так глупо, — Мастер упёрся руками в парапет. Порой ему казалось, что его безумие заразно: люди рядом с ним обязательно начинали страдать. И теперь, заново пытаясь воссоздать роман, он вспоминал в деталях, какую судьбу уготовил для тех, кто садился с ним обедать за один стол. Боже правый, он никогда не был жесток! Так откуда взялось столько злости на мир? Мастер посмотрел вниз. Туда, где среди деревьев можно было разглядеть загадочную красную фигуру на земле. — Вы не любуетесь городом, — заметил Воланд после недолгого молчания. Он приходил без стука и предупреждения. Его голос просто врывался в тишину ночи, и оставался в голове Мастера до самого утра. И, пожалуй, он останется там и теперь. — Вы просто смотрите вниз, мой дорогой друг. — Там больше жизни, чем в этом городе, — ответил Мастер. Правда, уверенности в этом не было никакой. Таинственный след на земле, вопреки всем ожиданиям, так и не растворился. Зато в поле зрения ворвалась рука Воланда. Пальцы крепко сжимали портсигар с вырезанным «W» на крышке.   — Хотите закурить? — спросил Воланд, но наверняка знал ответ. Мастер был уверен, что таинственный гость не просто так предлагал ему взять сигарету. Так и не поняв, что это за марка, Мастер сжал сигарету губами. — Как продвигается ваш роман? В ответ Мастер поморщился и пожал плечами. Отнюдь, это всё не значило, что Мастер растерян и не знает сам, что с его романом. Он знал, прекрасно знал, оттого и не мог спокойно сказать, что всё хорошо. Обманывать не хотелось, но если гость был всего лишь его фантазией, то это значило бы, что Мастер пытается обмануть себя. И только себя. А если же это всё не фантазия, то честность перед незнакомцем каким-то образом могла бы сделать его чуточку лучше. По крайней мере, именно так Мастеру и казалось. Он смог бы открыто признаться, что у него на душе и в уме… и его бы выслушали, не обозвав сумасшедшим. Это ведь и есть то самое лучше. Так? Воланд каким-то неведомым образом достал зажигалку, и Мастер закурил. Это действие показалось настолько знакомым, что поначалу он замер, не зная, как ему на это всё реагировать, а потом глубоко затянулся. Физически Мастер был тут, но вот мыслями далеко в прошлом. Они тянулись через дни и переходили уже в месяцы. Теплая погода, яркое солнце и два человека, идущие по мостовой. Мастер этому человеку говорил: они ушли по лунной дороге, если мне и придётся представлять свою смерть, то она будет только такой. Я не дам им убить себя в стенах психиатрической лечебницы. Я не дам сослать меня в Сибирь. Умру, но живым они меня не получат. — Мой дорогой, — звучало из воспоминаний, — я бы не спешил так быстро нестись в объятия смерти. Поживите ещё, герр Мастер. А я, с вашего позволения, буду рядом. Мастер, видимо, позволил. Впрочем, от чужого настойчивого взгляда не скрылась ни растерянность, ни само воспоминание. При том лунном свете, при котором не страшно было бы и умереть, не будь у него очень важного дела, Мастер выдохнул сигаретный дым из своих лёгких. А дело, собственно, состояло в романе, о котором нечего было сказать. — Всё идёт очень медленно, — всё же проговорил Мастер. — А вам есть куда торопиться? Смех послужил ответом на второй вопрос. И правда. Будучи в заключении, торопиться было вовсе некуда. Мастер мог растягивать написание глав не просто на недели, на годы! И это, быть может, ничего бы даже не изменило. И всё же сердце в груди подсказывало: торопиться есть куда. Стоит гнаться за временем, словно охотник — за зайцем. Глядишь, с одного выстрела он сможет убить сразу двоих — и обещание выполнит, и душу свою освободит. — Я дал обещание, — Мастер посмотрел на Воланда. Тот неизменно наблюдал за каждым его движением. — Маргарите. Но она не давала мне ответного обещания дождаться. Я даже не знаю, знает ли она теперь, где я. Но, если она найдёт меня, я бы хотел, чтобы мне было, что ей передать. Я назвал роман в её честь, знаете… хотя в прошлом подумывал дать ему другое название. «Князь Тьмы», например. Или «Воланд». Но последнее имя осталось только стёртым пятном на первой странице. Воланд чертыхнулся, будто эти слова сделали ему больно, но вскоре на его лице засияла дьявольская улыбка. — Вы всегда умели меня удивлять, дорогой Мастер, — сказал он. Незваный ночной гость. Тень из его кошмаров. Помешательство или вдохновение. Порой Мастеру казалось, что кто-то на ухо тихим баритоном нашёптывает ему слова будущих глав. До самого рассвета этот голос находился рядом с ним. Слова ложились на плечи, придавливали к стулу, а после ворохом прыгали на бумагу и крепились к листам небольшим карандашом. Мастер снова глянул вниз. Его сигарета истлела и будто бы исчезла, не коснувшись даже ограждения. Затушили не её, а его самого. С тяжёлым сердцем он руками упёрся о парапет. Ему казалось, что он способен там, на земле, разглядеть чьё-то тело. — Вы видите? — спросил Мастер у тишины. Тиша ответила голосом Воланда: — Что я должен там увидеть? — Человека. — Я вижу человека перед собой. Мастер дёрнул уголком губ и повернул голову в сторону Воланда. Тот улыбнулся в ответ. — Как это возможно? — спросил Мастер. — Вы приходите из тени. Вы исчезаете, стоит мне отвернуться. Я знаю о вас всё, но при этом ничего, совершенно ничего о вас не помню. Кто же вы такой? В самом деле Дьявол? — А вы готовы поверить в это, дорогой друг? — Скорее в то, что я действительно болен, — вздохнул Мастер. — Вы не отвечаете на вопросы, но всегда находитесь рядом. — Вас обременяет этот факт? Мастер задумался. Его обременяло собственное незнание, но не тот человек, что находился рядом, поэтому он покачал головой. — Вы приходите, — проговорил Мастер. — И обязательно приходите ещё. — Даю вам слово, что приду ещё. Позволите на прощание дать вам небольшое наставление? — Воланд дождался жеста согласия, только потом продолжил. — Симпатичнейшая Прасковья Федоровна рассеяна по утрам и вечерам, и страдает от плохой памяти. Она приходит к вам перед отбоем, чтобы поставить укол. Если вы будете внимательным, вы заметите связку ключей, что она то и дело где-то забывает. Если вы заберёте ключи, то сможете выбираться из палаты. Наблюдать за городом, а потом возвращаться к роману. Воланд улыбнулся шире. Мастер же ограничился горькой усмешкой. — Я всё равно буду ощущать себя запертым здесь. — Так и есть. Но за любую свободу надобно бороться. А это дело непростое. Впрочем, выбор остаётся за вами. Они простояли недолго в молчании, потом Мастер вернулся к письменному столу. Решётка закрылась, а ночной гость скрылся в ближайшей тени. Это была та редкая ночь, когда Мастер не ощущал чьё-то присутствие рядом. Вопреки всем ожиданиям, ему сделалось очень жутко и одиноко. Он так и не смог ничего написать. Тогда-то Мастера и посетило сновидение, в основе которого, несомненно, была старая память. Рассвет он встретил в своей квартире. Шумел ветер и слышны были шаги. Мастер увидел, как Маргарита Николаевна снимает фартук в узкой передней и зовёт его завтракать. — Вы опять не спали всю ночь? — поинтересовалась Маргарита. Мастер хотел ответить, но вместо него (его голосом) ответила точная копия. Эта копия светло улыбнулась, и вместо него продолжила диалог. А он, настоящий Мастер, остался стоять в стороне. Он наблюдал, как фантомы смеются, как они накрывают овальный стол во второй комнатке. Как сжимают столовые приборы. Копия Мастера рассказывала о Пилате, а он, точно зная концовку, стоял в стороне и наблюдал за этой картиной. Эти безмятежные дни продлились недолго — их хватило растянуть только на один тоскливый сон. Пробуждение Мастера застало в одинокой палате, среди серых, но привычных стен. Он поспешно спрятал свои рукописи и стал ждать утреннего обхода. Что с ним происходило, он совершенно никак не мог понять. Отличать сон от реальности стало почти невозможно: везде был он, его копия и тень. И смешанные с реальностью воспоминания. Будто кто-то щедрой рукой отсыпал ему горсть самого хорошего, что было в жизни, чтобы Мастер не спешил копать глубже и вспоминать причину собственного сумасшествия. О, Мастер точно не был здоров. Он не питал иллюзий на свой счёт: ни один здоровый человек не видит столько чертовщины, сколько он видит в одну ночь. Дни стали идти быстрее, а вот роман тянулся до утомления медленно. К следующей неделе Мастер стал замечать связку ключей у Прасковьи Федоровны в кармане. Порой эта связка была привязана к поясу её халата. Порой ключи скрывались за складками белой ткани. По утру Прасковья Федоровна, подавляя зевоту, спрашивала про роман. Вечерами приходила ставить укол. Мастер смотрел на ключи и всё думал о тех рисках, что его поджидают, если он протянет руку. И он всё равно её протянул. В первую ночь Мастер не решился воспользоваться связкой, он всё ожидал, что Прасковья Федоровна зайдёт к нему и обличит в бесчестности, в краже у единственного человека, который к нему хорошо относится. Но этого не произошло. Зато вернулась тень. Потом вернулся силуэт. Мастер не знал, сколько прошло точно времени с их последнего разговора, но, когда он увидел таинственного «W» на балконе, то ключом открыл решётку и вышел к нему. — Вы были правы, — сказал Мастер. Так он начал разговор. За ночь до этого события, он написал в углу страницы «его звали профессор Воланд». Но сейчас мог произнести только имя или «дорогой друг». Мастеру захотелось проверить карманы на наличие пачки сигарет, только вот его больничная роба не располагала ни карманами, ни папиросами. А в другой жизни он мог позволить себе намного больше. — У вас не найдётся закурить? Воланд протянул свой портсигар. — Как и всегда, — сказал вкрадчиво он. В голову Мастера закралось нехорошее (а, впрочем, может и хорошее) подозрение о том, что вещицу эту Воланд таскал с собой только ради него. Или ради поддержания тишины, поскольку, когда Мастер вдыхал в себя дым, он переставал задавать свои вопросы. Ох, как же их было много у этого человека! Даже голова Дьявола начинала болеть от бессвязного количества «кто вы такой», «откуда вы», «когда вы», «почему вы», «зачем вы» и снова «кто вы». Мастер, будто поглощённый его настроением, тоже тяжело вздохнул, потом взял одну из двух сигарет и вернул портсигар обратно. Воланд достал зажигалку и прикрыл рукой небольшой огонёк от ветра. — Что бы я без вас делал? — спросил Мастер в тишину и слабо улыбнулся. Воланд снял с себя усталость, как рукой: словно вуаль отбросил дурные мысли и настроение прочь. Вгляделся в собеседника напротив, и ответил: — Думаю, этот вопрос стоит задать самому себе. — Будем считать, что себе я его и задал. И у меня нет никакого ответа. — Это искушение, мой дорогой друг, — Воланд дёрнул уголком губ, когда к его ладони прижалась ладонь Мастера, и тот наклонился ближе к огню, чтобы прикурить. — Вы искушаете меня своим присутствием? — поинтересовался Мастер. Рука у Воланда была прохладной, и тот убрал её вместе с зажигалкой, прервав контакт слишком быстро, чтобы заметить что-то ещё, кроме температуры тела. — Или разговорами? — И тем, и другим, и искушаю я самого себя, а не вас, герр Мастер. Чужие черты ожесточились, и Мастер не уловил причину такой резкой смены настроения. Воланд что-то скрывал с таким упорством, что оно трещало по швам, обнажая истину. Что-то через эти трещины просачивалось в его сны. В его кошмары, которые неизменно заканчивались стуком в дверь. И тишиной, что следовала за этим. Мастер глубоко затянулся дымом, задержал дыхание и прикрыл глаза. Выдыхая яд из лёгких, он надеялся, что растворится со всем прочим дымом и, гонимый ветром, скроется среди высоких крон деревьев. Но скрыться не удалось даже от самого себя. — Никогда не понимал эту страсть к сигаретам, — признался Воланд. Мастер с удивлением посмотрел на него: во-первых, тот не исчез, пока была такая возможность, а, во-вторых, заговорил. — Чем хороша эта привычка? — Тем, что можно остановиться, взять небольшую паузу, — предположил Мастер. — Вы никогда не курили? Воланд покачал головой, чем в третий раз за разговор удивил Мастера. — Никогда? — Не испытывал такого соблазна. — Так позволите вас соблазнить, профессор Воланд? — Мастер протянул руку, словно ожидая, что портсигар приятно ляжет в ладонь. Блеск в чужих глазах Воланду понравился. Мастер отвлёкся от того, что так манило его к земле. — Ничто так не напоминает о жизни, как смерть, — сказал он, и, получив портсигар обратно, достал оттуда последнюю сигарету. Это мог бы сделать Воланд сам, но Мастер настоял на обратном. — Сожмите фильтр губами. Воланд не нуждался в таких указках, но прислушался к человеку. К тому, чей покой постоянно стремился нарушить. То, что теперь его покой нарушал Мастер — дело справедливое и честное. — Я могу? — Мастер мягко пальцами надавил под подбородком Воланда, призывая его приподнять голову. — Затянитесь, когда я прижму сигарету. Лицо Мастера оказалось ближе. Их разделяли всего две сигареты. Красная тлеющая точка разгорелась ещё сильнее, когда Мастер сделал вдох. Воланд повторил за ним, и его сигарета вскоре тоже начала потихоньку тлеть. Касание прекратилось. Всё, что началось слишком внезапно, оборвалось тоже без всякого на то предупреждения. Сделалось совсем немного тоскливо, но вопреки этому чувству, они оба улыбнулись. — Значит, такая у нас пауза? — Воланд обхватил сигарету двумя пальцами чуть выше фильтра и отстранил её от своего лица. Когда он произносил слова, дыма становилось больше. Мастер кивнул. — Это всё же не достаточная причина, — с сомнением произнёс Воланд. В его визитной карточке было указано «профессор», поэтому именно так Мастер к нему и обратился. — Вам нужно больше, профессор? — Хочу лучше вас понимать. — Мне кажется, вы сейчас понимаете меня даже лучше, чем я себя, — Мастер затянулся. Он прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как горят лёгкие. Он намеренно задерживал дыхание, чтобы почувствовать себя лучше через эту боль. — Понимаете ли, обычно ты живёшь и не осознаёшь этого. Ты не ощущаешь ни как делаешь вдох, ни как делаешь выдох. Вся эта работа организма, которая является доказательством жизни, она проходит автономно. Мы даже не понимаем, как работает наше сердце. Не знаем, как появляются в голове мысли. Мы много чего не осознаём. А через эти маленькие вещи, вроде выпивки, еды, сигарет… мы чувствуем себя, и платим за это, например, здоровьем. Воланд сощурился. Он отзеркалил чужой вдох, задержав дым в лёгких, и сделал выдох только после Мастера. Дыма стало больше вдвое. За ним было сложно разглядеть горящий взгляд, но легко было увидеть усмешку и услышать голос. — Так вот, в чём заключается эта привычка: вы убиваете себя, чтобы почувствовать себя живым? Мастер пожал плечами, словно это был какой-то пустяк. — Так смерть, — сказал он, — это разве не естественный спутник и результат жизни? Воланд ничего не произнёс, но в его молчании Мастер увидел ответ: и этот ответ, признаться, ему не понравился. Он поселился внутри тревожностью. У такого человека, если он вообще был человеком, не мог становиться настолько печальный взгляд. — Вас что-то гложет, — заметил Мастер. — Если бы у вас было зеркало, это же вы могли бы сказать и своему отражению. — Меня гложет роман, — воспротивился Мастер. — И воспоминания. Тут вы были правы. И я чувствую, что вы могли бы разрешить этот конфликт, но почему-то избегаете этого. — Так сложилось, что, если я открываю для вас слишком много правды, вы обязательно от этого страдаете. Как и любой человек, вы не готовы принять всю истину разом. — Тогда откройте не всё, откройте мне малую часть, — предложил Мастер. Он стоял за огромными кулисами и никак не мог отодвинуть тяжёлую штору, чтобы взглянуть на сцену. А какой-то шум там происходил. Он застрял здесь, а жизнь продолжала идти вперёд, совершенно о нём позабыв. — Что вы хотите узнать? — Воланд затушил сигарету о парапет. Секунда, и даже пепла не осталось на месте, где ещё недавно уверенная рука вжимала в камень окурок. — Но спрашивайте с умом, дорогой мой друг. — Я оказался здесь. По чьей вине? Да, я знаю, что сам виноват. Что вижу те вещи, которые люди видеть не должны. Пишу то, что не проходит цензуру. Меня легко упечь сюда! Но чтобы это сделать, нужно меня сдать. Кто меня сдал? — Он уже за это поплатился. — Кто? — потребовал ответа Мастер. Его голос зазвучал в тишине ночи слишком громко, так, что зачесалось в затылке. Мастер выбросил окурок вниз и сжал кулаки. Зуд сменился лёгкой болью. Будто его приложили головой обо что-то тяжёлое, большое. Воланд смотрел ему в глаза, и было видно, насколько ему не хочется продолжать разговор, но уйти, по каким-то внутренним причинам, он не мог. Как и не мог молчать. — Люди так свято уверены, что невзаимной может быть только любовь, — хмыкнул он. И больше всего на свете теперь он напоминал Дьявола. Мастер нахмурился. Боль и зуд утихли, и он дотронулся до своего затылка пальцами. — О чём вы говорите? Воланд не произнёс имя, но оба они подумали в эту секунду об одном и том же человеке, что так безуспешно завидовал жизни Мастера. Его свободе слова. Его смелости. Его дому. Дома больше нет, подумал тогда Мастер. А Воланд, будто подтверждая его мысли, произнёс: — Дружба тоже может быть невзаимной. — Алоизий, — произнёс Мастер одними только губами. — Как я уже сказал, он поплатился за это. — Что вы с ним сделали? — Вы уверены, мой дорогой, что хотите задать именно этот вопрос? — глаза Воланда сверкнули огнём. Мастер отшатнулся, но больше от неожиданности, чем от испуга. — На кой чёрт вам сдалась его судьба! Он о вашей не побеспокоился. Почему-то Мастер знал, что ему совершенно точно не стоит опасаться теней, силуэтов и Воланда. Никакая тьма ему не страшна. Его больше должен пугать свет. И решето вместо разума. Однако, повышенный тон голоса Мастера всё равно взволновал. — Не уверен, — признался он тише, чтобы и Воланд ответил тихо. — Но и не знаю, что стоит ещё спросить. У меня слишком много пробелов, которые я не знаю, чем заполнить. Мне снятся странные сны. — Сны, в которых Маргарита предлагает вам сбежать, а вы безучастно её отвергаете? — предположил Воланд с улыбкой. Звучали эти слова слишком дико, но были правдивы все до одного. Он был безучастен. И тот, что отвергал Маргариту, и тот, что за этим всем наблюдал. — Откуда вы знаете? — Не я, дорогой Мастер. Это Маргарита знала, что опасность близка. Она чувствовала её. И чувствовала, что если вы не согласитесь пойти с ней, то больше никогда не сможете увидеться. — Всё не так, — возразил Мастер. — Что я мог ей дать? Даже моих чувств… и тех было недостаточно. Тени, везде были тени. Тьма сгущалась рядом с ним, а из этой тьмы, казалось, на него смотрел сам Дьявол. И Дьявол этот имел имя, визитную карточку и ответы на все те вопросы, что так его мучили. — Это были вы, — сдался Мастер. Он отступил на шаг, прижался к парапету и прикрыл глаза, чтобы не видеть, как опасно близко подошёл к нему Воланд. Как вопросительно он приподнял брови, заставляя говорить дальше. Только Князю Тьмы суждено выносить приговор. Но Мастер выдавил из себя: — Из-за вас я отказал Марго. Из-за вас я готов был всё бросить, сжечь… из-за вас я оказался здесь. Ведь так? — Не я написал на вас донос, мой дорогой друг. — Я знаю, но вы были там. Вы были везде. Всё время. Преследовали каждый шаг. Этой тьмой я не мог ни с кем поделиться. И не хотел для Марго такой участи. Я сумасшедший. Здесь мне самое место. Я допишу роман и оставлю его ей, как объяснение. Как извинение. И как прощание. Воланд понимающе кивнул, но Мастер этого не увидел. Последнее, что он запомнил, это опасный огонь, и он не увидел, как потушил его своими словами, как ярость сменилась болью. Как злость — пониманием. Как Воланд с сочувствуем коснулся его щеки. Прохладные пальцы обвели линию скул. Мастер шумно выдохнул, не решаясь прогнать этот морок. Если он открыл бы глаза, всё могло бы закончиться прямо здесь и сейчас. — Я ничего не понимаю, — шепотом отозвался Мастер. И голос его ломался от тех чувств, что сидели сорняками внутри. — Я сам себе непонятен. Когда Мастер открыл глаза, Воланд всё ещё стоял перед ним. Его пальцы прошлись по уголкам глаз, не давая собраться слезам. — Прекратите себя изводить, — потребовал твёрдо профессор. Мастер взял его руку в свою и прижал к своим губам. Поцелуй лёг на пальцы, обжигая кожу неуместной нежностью. Мастер не должен был испытывать подобного. Не должен был ожидать каждой встречи. Его судьба была слышать шёпот и видеть тени — и не более того. Дьявол сам дал слабину, явившись в своём человеческом обличье. И теперь только ему пожинать последствия бредовых состояний: от принятия до отрицания. И этот путь, увы, не в несколько шагов расстоянием. И он не такой лёгкий, как перо. — Вы что-то сделали со мной, я прав? — Мастер серьёзно взглянул в глаза напротив. — Можете не отвечать. Я знаю, что это так. Боюсь, что, если я продолжу задавать вопросы, вы совсем пропадёте. — Я бы не оставил вас, — Воланд улыбнулся. — Вы слишком мне интересны. «И были мне обещаны», — не произнёс он вслух. — Мне пора идти, но я ещё вернусь. Мастер нехотя разжал пальцы, отпуская руку Воланда. Тот мягко поклонился, видимо, на прощание. Это сумасшествие не способно его оставить. И потому Мастер был уверен, что вскоре снова увидит то, что никто не в состоянии разглядеть. Его галлюцинации теперь его лучшие друзья. Боже правый! Он не смог стать другом самому себе, но смог найти друга в своём безумии. Мастер снова остался один. Не в силах бороться с тишиной, он вернулся к своему столу. Просидел над рукописью час-другой. И в конечном итоге, написав о казни, лёг спать. Если честно, он и сам ощущал себя казнённым заживо. Он не видел прямых лучей палящего солнца, но чувствовал, что они выжигают его кожу до мяса. Воланд продолжил приходить. Ни один из их разговоров не затягивался надолго, но все они были полны иррационального предвкушения. В те вечера, когда Мастер не видел тень, ему становилось грустно. Но он продолжал писать. Дни стали короче, а главы длиннее. И ночи. Ночи! Они становились куда интереснее, когда Мастер доставал из-под своей подушки ключи, отворял решётку и останавливался у парапета. Как загипнотизированный, он смотрел только вниз. В одну из ночей Мастеру приснился кошмар. Он был наполнен ссорами и огнём. Как и бывает со всеми снами, он был разрозненный, размытый и очень тяжёлый. Маргарита предлагала ему сбежать, а он, зная наверняка, насколько это губительное дело, отказал ей. Она ушла и Мастер, пусть уже и проснулся, точно знал — то была их последняя встреча. И скоро после этого он попал сюда. Все остальные воспоминания были размыты только её слезящимися глазами. Её горьким шёпотом «я тебя прошу, пойдём со мной». — Нет, — произнёс он вслух, находясь мысленно ещё там, в доме. — Что — нет? — удивлённо спросила Прасковья Федоровна. — Ничего, это я сам с собой. Женщина тяжело вздохнула. — Мучаешь ты себя напрасно, — сказала она. Нетрудно догадаться, что она слышала и ночной крик, и разговоры, и ни о чём из этого не поделилась с врачом. Стравинский пребывал в неведении, поэтому лечение ограничивалось вопросом о том, как же Мастер себя чувствует. А Мастер неизменно отвечал: хорошо. И ждал ночи, как ожидают стука в дверь предатели родины — со страхом и пониманием того, что это будет неизбежно. Взойдёт луна и появится тень. За ней появится человек. Впрочем, Мастер уже не мог сказать, что его гость — это просто человек. В ночных кошмарах он присутствовал тоже. И улыбался, и смеялся там. И Мастер, закрывая глаза, видел его горящий взгляд напротив. Видел разожжённый огонь в печи и роман, поглощаемый языками пламени. Он говорил себе, что ни о чём не помнит, но детали воспроизводил в своей голове, словно включая старую запись — с помехами, некачественную, но ещё способную передать всю суть. — Как продвигается ваш роман? Вопрос застал Мастера врасплох на балконе посреди ночи. Он вздрогнул, скорее обернулся и увидел Воланда, сжимающего в руке свою трость. На руках у него были неизменные перчатки. На губах — натянутая улыбка. Она давно стала частью его образа. Отдельной единицей гардероба. Сначала верхняя одежда, потом вот эта великодушная маска. К счастью, не было очков, за которыми он смог бы скрыть от Мастера свой взгляд. Нет, как и следует Дьяволу — он смотрел только прямо. — Лучше. После того, как у меня появилась возможность покидать палату, я написал вдвое больше, чем у меня уже было написано. — Отрадно слышать. — Вы бы хотели взглянуть? — на удивление Мастера, этот вопрос застал профессора врасплох. Тот не ответил сразу, а лишь улыбнулся, как бывало обычно, если Мастеру удавалось сделать что-то из ряда вон. Но странность была ещё другая: Мастер был уверен, что Воланд держал в руках рукопись. Что он её читал. И он жаждал продолжения, и теперь, когда оно было готово, он совершенно не изъявлял желания увидеть приближающийся конец. — Да, я хотел бы взглянуть на рукопись, когда вы её завершите. — Промежуточное вас не интересует? — усмехнулся Мастер. — Меня интересует всё, что связано с вами. Но сейчас не стоит торопить события. — Предпочитаете не смаковать, а осушать всё одним глотком? Воланд посмеиваясь, отвернулся. Он вгляделся вдаль, в этот огромный город, покрытый туманом, как лёгкие — дымом. Город слишком глубоко затянулся ядом, и отчистить его можно было только вскрытием грудины. Достать механические органы, промыть их и смазать. И поставить в управление кого-то, кто не разделяет свежесть на первую и вторую. — Это касается только романов? Или людей — тоже? Воланд потерял улыбку. И то спокойствие, которое можно было увидеть в его жестах раньше, теперь пропало тоже. Его глаза сверкнули настоящими искрами, грозясь развести пожар и предать огню больницу… людей… весь город... — Это вовсе не так. — Я не хотел вас задеть. — Вы и не задели, мой дорогой Мастер. Я понимаю, чего вы опасаетесь. Чего-то смутно знакомого. — Мне снился сон, — признался Мастер. — С вами и Маргаритой Николаевной. Она ушла. Потом пришли люди. Они стучали ко мне в дверь, а вы сказали, что теперь бежать уже поздно. Нужно было бежать с ней, но я остался… Я потерял много времени. Я бросил в печь рукопись. Потом дверь отворилась. Вас уже не было к тому моменту. Мастер смутно помнил допрос, помнил о том, как постоянно говорил о Дьяволе, что принёс с собой беду. А потом словно забыл о нём, будто воспоминания достали из его головы. — И что бы вы хотели услышать от меня? — Почему вы пропали? Воланд не ответил и только заметнее стали сгущаться тени, словно если бы он отступил на шаг назад, то снова бы исчез. Мастер не мог допустить этих событий, поэтому схватился за руку Воланда, как за единственную возможность не упасть в тишину и одиночество серой палаты. — Прошу вас, — проговорил Мастер. — Объяснитесь. Помогите восстановить хронологию. Я историк, для меня важны детали, события и порядок. А в моей голове ничего этого сейчас нет. Профессор хотел было одёрнуть руку, но пальцы Мастера сжались, а взгляд его стал строгим и требовательным. Он говорил «прошу», но не терпел отлагательств. Ещё не взглянув на написанное, Воланд догадался, что рукопись остановилась точно на том проклятом месте, на котором завершилась в прошлый раз. Мастер знал концовку тогда и жаждет узнать её сейчас, вспомнив не черновики, а самого себя. Воланд вздохнул с усталостью, которую обычно наблюдала только Гелла, и обхватил руку Мастера в ответ. Не ведая, как это произошло, большой палец погладил предплечье ближе к локтю. Мастер перестал сжимать пальцы, и Воланд положил ладонь ему на щеку, успокаивая. В затылке противно заныло. — Хотите, я расскажу вам историю о писателе, которому было не суждено закончить его роман? — спросил Воланд. Его черты снова ужесточились, только касания остались нежными. Мастер едва заметно кивнул, а когда рука пропала с его лица, произнёс: — Расскажите, прошу вас! История началась задолго до тех событий, которые Мастеру снились каждую ночь. Воланд говорил спокойно и его лицо не отражало никаких эмоций. Он был человеком, но казался теперь просто тенью, очерченной в деталях. Даже скульптуры из камня отражали больше чувств на своих лицах, чем Воланд, говорящий о писателе, который никак не мог найти покой. — Писатель чувствовал, — говорил Воланд, — что пьеса, которую он написал, является вырванным клочком из истории человечества. Маленький отрывок, который должен был быть частью его жизни. Он ощущал, что его история должна обрасти деталями. Что его жизнь тоже должна быть запечатлена в тех событиях. К сожалению, пьесу так и не поставили. Писателя лишили его звания. У него остались только деньги, волей судьбы выигранные в лотерее — и больше никакого дохода. Никаких людей. — Но писатель остаётся писателем, даже если весь мир отказывается его читать. Просто он делается несчастным и одиноким. Мастер старался не унывать, он испачкал в чернилах не один лист. Переписал не один абзац. Он познакомился с прекрасной женщиной, которая потребовала закончить роман, чего бы писателю это ни стоило. И писатель даже не побоялся положить голову на плаху. Одна тьма отступила от него, но пришла новая, имеющая человеческое лицо. Писатель познакомился с приезжим профессором, который тоже заинтересовался его романом. Профессор был не столь суров, чтобы требовать от писателя что-либо. В этот момент Мастеру представился театр, потом ужин в небольшом ресторанчике, и вечера в собственной квартире и много портвейна. — Профессор дал мне визитку, — прошептал Мастер. И напрягся, пытаясь вспомнить, что же такого общего есть у человека напротив и того самого профессора. И неожиданно Мастер понял, что между ними нет никакой разницы, а общее — всё. И не то, чтобы это было шокирующее открытие. Он стал всё понимать, когда тень с ним впервые заговорила. Это ощущение родного и привычного сохранялось для каждой их встречи. Прощаясь, он будто на время снова забывал, что всё происходило. А потом, завидев Воланда вновь, вспоминал. Затылок чесался. Мастеру захотелось соскрести с него кожу и медленно добраться до поджаренного электрошоком мозга. — Вы и Маргарита, — начал было Мастер, но Воланд его перебил, не дав даже в голове до конца сформироваться мысли. — Хуже любви и не представить. Жажда не человека, а его трудов. Восхищаться легко, любить намного сложнее. Писатель знал, что не сделает ту женщину счастливой. Но Мастер так сильно хотел её порадовать. Он и сейчас ощущал эту нужду. И писал. Очень много писал. Или, по крайней мере… — Но сколько бы писатель не старался, с его рукописью постоянно что-то случалось. Пролитый чай, закончившиеся внезапно чернила, вылаканные из баночки, словно из миски — молоко. Ветер, врывающийся в квартиру и разбрасывающий листы по всему подвалу. Люди, осуждающие за то, чего ещё не видели даже в глаза. За то, что вчера было можно, а сегодня уже было нельзя. Изменчивый мир перемалывал людей, бросая их в промышленный блендер, чтобы сделать из них удобный полуфабрикат. — Вы чего-то недоговариваете. — Это моя история, не ваша. Слушайте внимательно. Нет! Всё внутри противилось чужим словам. Всё внутри не желало слушать и восстанавливать эту цепочку событий таким образом. Со стороны. С той правды, которую не видно было раньше. У Мастера была другая правда, отобранная руками, которые теперь могли с нежностью сжимать его плечи. — И тогда профессор, — продолжил Воланд. — Предложил писателю помощь. Видя, как он страдает, профессор пообещал, что сможет его защитить. Сделает всё возможное, чтобы роман, который писатель обещал той женщине, был полностью дописан и отдан ей. — В ответ профессор потребовал лишь одно, — вспомнил Мастер, — что когда придёт время, он заберёт у мастера то, что ему принадлежит. Это казалось писателю небольшой платой за спокойное время, за сон и вдохновение, которое профессор ему дарил. Ещё недолго длились хорошие дни. — И тени, что сводили мастера с ума, вдруг стали ему друзьями. Маргарита приходила в гости, каждая новая глава заставляла её улыбаться, но глаза её были полны скорби. Она не была счастлива там, в своей жизни. Ей было хорошо в исписанных страницах, где она могла позволить себе любую жизнь. — Она предложила писателю сбежать, — сказал Воланд. Он стёр с уголков глаз слёзы большими пальцами, для этого обхватил лицо Мастера двумя руками. — Но судьба жестока. Он не мог последовать за ней. Не мог! И самое страшное — он не хотел следовать за ней. И не хотел с ней прощаться. Маргарита, его радость и отрада, не была его душой и сердцем. Как ни печалься тому, насильно полюбить невозможно, но насильно можно привязать себя к человеку. И Мастер, чести своей не зная, заставлял себя думать о том, как же сильно он был влюблён. И как же быстро от этого чувства отрёкся, когда оно потребовало от него искренности и действий. Мастер нахмурился. Ему было интересно узнать, как сейчас поживает Марго. Где она. И думает ли о нём и о его романе. — Что же было дальше? — в нетерпении спросил Мастер. Воланд улыбнулся и пожал плечами, словно и сам не знал, а чем же завершилась эта история. Но вскоре стало ясно, что этим действием он скидывал с себя таинственную вуаль, вступая на сцену главным актёром перед единственным зрителем. — Писатель почти закончил роман. Ему оставалось немного. Его сердце после ухода Маргариты было неспокойно. Он не знал, что на него нашло в момент их разговора. Не знал, что найдёт дальше, если он всё же бросится за ней. Кто выпустит его из этого запертого места? Клетка размером со страну! И, увы, совсем не золотая. Писатель так проникся своим безумием, что уже забыл о его начале. О давнем разговоре с профессором. Он предавался унынию среди распускавшихся цветов. Воланд читал написанное и улыбался. Мастер вынырнул будто бы из сна. Он раздвоился, смотря на события и участвуя в них. — Вы бы хотели дописать роман? — Я бы душу продал, лишь бы его закончить! Мастер не был осторожен в словах. Не был осторожен и в поступках. Его резво перебросило из сада в запертую комнату в доме Лиходеева. И снова на балкон, где Воланд спокойным голосом продолжал рассказывать о его, Мастера, жизни. — Что делать человеку, желающему только одного? Я вам скажу. Начать бредить. Если бы писатель попытался сбежать, тогда бы его роман не был закончен. И договор с профессором был бы нарушен. Писатель знал, что должен всё завершить. Нутром своим он также понимал, что не будет свободен: никто не откроет ему клетку и не выпустит из страны, где не было в нём ни нужды и где ничем он не мог помочь. Была ночь, когда последние главы, как рассчитывал мастер, должны были уместиться в папку. Он желал успеть сделать всё, только вот в безмятежном времени совсем позабыл о своём друге. Пропали целые страницы из романа! Писатель был в ужасе, он понимал, что это не могли быть проделки теней или собственного безумия. Это сделал человек. Кто-то был в его квартире, помимо той женщины и того профессора. Писатель сделался мнительным, напуганным и осторожным, что было полностью оправдано временем. — Раздался стук. Прямо посреди ночи. Стук повторился дважды, а потом послышались строгие голоса. Писатель знал, что это пришли за ним. Роман не был окончен, и писатель обратился за помощью к тому, кто всегда был рядом. Огонь в нерастопленном камине загорелся сам. Он манил писателя к себе, он протягивал языки пламени к рукописи. Он обнимал эти листы, как обнимают самых дорогих людей. Писатель был уверен, что это конец — и его романа, и его жизни, и его дорогой Марго. Она любила эту рукопись больше, чем свою жизнь. Только там она была счастлива. — И так я оказался здесь, — прошептал Мастер. Воланд снова ему кивнул. Только теперь Мастер ощутил его руки на своём лице так явно, что это почти его обожгло. Всё это время он пребывал не здесь — он был незримым зрителем в собственной жизни. Он ходил по своей квартире, пока там раздавался собственный смех. Пока там звучал голос Воланда или Марго. Он ходил, осматривался и вспоминал. — Почему же это так тяжело? — Мастер чувствовал жар в груди и в своей голове. А особенно — на затылке. Он снова чесался, он снова болел. — Я сам требовал тьму, а теперь хочу на свет. Хочу увидеть всё то, от чего самовольно отказался. — Вы не останетесь здесь, мой дорогой, — пообещал Воланд. И Мастер ему поверил, как верил, видимо, всегда. — Что вы со мной сделали? — Всего лишь забрал кое-что, как и говорил. — Воспоминания? — Когда вы сюда попали, вы сильно бредили. От вас бы ничего не осталось, если бы вы продолжили говорить правду. Поэтому никакого Воланда отныне не было. Были только вы и мысли о романе. Вы должны были его восстановить. И вы почти это сделали, мой дорогой Мастер. Чем дольше затягивалось молчание, тем гуще становился вдыхаемый воздух. Мастер неожиданно возразил: — Нет. Он почти воскликнул это слово, а после, в полубреду, стал его повторять. Воланду пришлось отступить на шаг, позволив Мастеру оттолкнуться от парапета и обхватить свою голову уже самостоятельно. Он стирал слёзы, стирал со своего лица улыбку. — Нет, этого не может быть. Вы что-то недоговариваете. Я знаю это. — Не мучайте себя, герр Мастер, — посоветовал Воланд, но прозвучало это, как просьба: больная, отчаянная, переполненная слепой надеждой. Но человек глух к мольбам и чертовски слеп, он едва ли умеет молиться сам и различать оттенки. — Почему воспоминания? Вы могли потребовать что угодно, но забрали только память о себе! Воланд не ответил и, вопреки всем ожиданиям, не исчез. — Уходите, — потребовал Мастер, — сейчас мне нужно побыть одному. Воланд сжал свою трость и отступил на шаг. — Прочь, — воскликнул Мастер, и когда тень у стены растворилась, медленно осел и заплакал. Слёзы эти были обидные, жгучие и до боли простые. Слёзы эти были по тому, что так и не произошло. Всё могло сложиться иначе, подумал Мастер. А потом подумал, что в его сознании всё ещё остаются дыры. И чужой рассказ заполнил только часть из них. Кто же заполнит всё остальное? Мастер вернулся в свою палату. Он был обессилен и надеялся провалиться в глубокий сон без сновидений, однако ночь принесла ему часть того света, которого его лишили. Ему снился дом. Снилась весна. Кусты сирени распускались и через низкое окошко в передней он наблюдал за тем, как расцветает и весь его остальной сад. — Когда-нибудь это закончится, — сказал Мастер. — Я чувствую, что роман принесёт мне много зла. Или люди, что случайно или намеренно его увидят. — Кто делает зло, рано или поздно сталкивается с ним лицом к лицу. — Я не согласен с вами, профессор, — Мастер печально улыбнулся. — Не всё зло наказуемо. И не всё добро получает свой счастливый конец. Нам хочется думать, что жизнь стремится к гармонии, но эта жизнь перекошена и изуродована, и в ней не так уж и много хорошего. — Вы циничны, мой дорогой друг, — улыбнулся Воланд. — Я бы сейчас закурил, — честно признался Мастер. — Позволите вас угостить? — Как всегда спасаете меня, профессор. Воланд улыбнулся, но эта улыбка больше напомнила Мастеру оскал: так улыбаются хищники, затаившиеся неподалёку от своей жертвы. — Такова моя участь, — произнёс профессор.  — Тогда вашей участи не позавидуешь, — улыбнулся Мастер. Он закурил. И где-то среди запаха дыма, запаха свежей сирени, запаха чужого одеколона, раздался негромкий, но ясный ответ: — Тот, кто любит, должен разделить участь того, кого он любит.* Задул ветер. Солнечные лучи сменились лунным светом, в квартире стало слишком темно для человеческого глаза. Мастер огляделся, понимая, что стоит один. Раздался стук в дверь, раздался второй. Он ещё ничего не слышал, но уже знал, кто пришёл за ним. — Воланд, — позвал Мастер. Воланд! Он звал его снова и снова. Во сне, в прошлом и в настоящем. Он чувствовал, что бредит. Электрошок не спасал его от воспоминаний. От осознания, что всё то, о чём они шутили, не было ничем иным, как правдой. Тот, кто мог ему рассказать о завтраке у Канта, не мог быть простым человеком. Нет такого воображения, которое без знаний и опыта было бы достоверным. — Мой Мастер, — звучало в голове постоянно. Не осталось других имён. Шоковая терапия не даровала тишины и света. Тьма сгущалась вокруг него и порой в этой тьме он мог разглядеть чьи-то глаза. В одну из ночей, тьма приобрела силуэт. Потом оформилась в тело. Перед ним встал человек. Мастер узнал его сразу. — Я сошёл с ума, — сказал он своему видению. — Как бы не так, мой дорогой друг. — Вас не может существовать. Ничего подобного не может быть. Я был так глуп. Я свёл себя с ума! — Прекратите, — потребовал Воланд. И его рука, настоящая, ощутимая, сжала плечо. Мастер посмотрел наверх и увидел пылающий взгляд — точно в таком пламени и горел его роман. — Нет ничего хуже жалости к себе. — Что мне ещё остаётся? — У вас много работы, и не время предаваться унынию. Прекраснейшая Маргарита Николаевна всё ещё ждёт обещанный вами роман. — Я не могу, — сипло выдохнул Мастер. Рука Воланда легла ему на затылок. Сразу после этого он ощутил спокойствие и тишину. В голове. Тишина в голове! Как же её мало! — Я не понимаю, что реально, а что нет, — признался Мастер. Воланд кивнул, его пальцы пробежались по клейму. Печать была на месте. — Посмотрите на меня. Мастер посмотрел в глаза напротив по первому зову. И замер, когда ощутил на своём лице горячее дыхание. — Не пытайтесь вспомнить. Просто пишите, мой дорогой друг. Просто пишите. — Это исключено. — Никакого Воланда не было. Была только Маргарита и украденная рукопись. Вы оказались здесь по немилости судьбы, но вы помните роман и только его. И вы знаете, что способны его завершить. Мастер знал — он способен вновь взяться за перо или за карандаш. Он знал, что способен. — Но вы ведь есть, — он попытался возразить, и эти слова отдались неприятной болью в затылке. — Не уходите снова. — Я останусь с вами незримым зрителем. В каждой тени, что вы увидите. Я вернусь, когда будет нужна моя помощь. Я помогу, если вы зайдёте в тупик. Не сопротивляйтесь. И ничего не бойтесь. Я верну вам то, что забрал. Мы будем в расчёте. Но в следующий раз будьте умнее! Мастер знал, что должен замереть, что должен прислушаться, иначе боль к нему вернётся. Что-то в его воспоминаниях рушилось, менялось, перестраивалось в новые картины. Он мог закрыть глаза и увидеть, как бродит по руинам своего прошлого. Как видит самого себя, другого, и как он отличается от нынешнего, настоящего его. — Вы, — прошептал Мастер. Он пытался вспомнить имя того, кто так близко к нему стоял, но сколько бы он не силился, у него не получалось. Гость тихо прошептал «не стоит пытаться», а после прижался к его губам. Через этот поцелуй уходило какое-то тепло. Часть чего-то хорошего, что была внутри. Мастер не нашёл в себе силы отстраниться, не нашёл в себе силы достойно ответить. Он стоял, ощущая тепло на затылке и холод на губах. Потом эти ощущения сменились, и, приоткрыв рот, он впустил чужой язык. Прикрыл глаза, и будто бы провалился во тьму. Чужие руки крепко сжали его тело, со всех сторон окутывая вниманием, но, увы, не теплом. Мастер не ощущал ничего, кроме пульсации в своём затылке. Остальные же чувства были от него далеки: он осознавал их, как факт, но не ощущал кожей. Это было больше знание, чем личный опыт. — Я вернусь, — пообещал Воланд. Он усадил Мастера на кровать, надавил на его плечи, чтобы тот опустился на подушку. И попрощался, коснувшись пальцами виска. Тьма сгустилась. Проснувшись, Мастер не увидел света. Так он понял, что это была всё ещё глубокая ночь. Прасковья Федоровна стояла над ним, уперев руки в бока. — Вы в порядке? Вы кричали во сне. Снова звали его. Мастер задышал глубоко. Извинился. Если бы не широкая душа Прасковьи Федоровны, уже утром его бы любезно повели в комнату исцеления — так Мастер прозвал то место, где ему к голове крепили присоски и провода. И пропускали через его тело ток. — Простите, — повторил Мастер. — Давайте поставим вам успокоительное. Укол не принёс облегчения, хотя его тело расслабилось. Ох, как было бы хорошо, если бы разум прислушался к мышцам. Этот Ад остался прежним, только его тело под действием лекарств было безмятежно и передавало сигналы в мозг: всё будет хорошо, всё будет хорошо, твоё тело в спокойствии. Твоё тело расслаблено. Засыпай и просыпайся. Бодрствуй. Засыпай. И просыпайся...