Требуй тьму, но не просись на свет

Воланд не появлялся ровно четыре дня и три ночи. Мастер окончательно потерял сон, но вернулось к нему то былое вдохновение, что давало его жизни особый вкус. Вкус этот напоминал сладость диких ягод, которые почти ничем не отличались от садовых, но мало кто их пробовал, и в этом было их главное исключение. Мастер понимал, что в его кругу никто бы не оценил важность тех слов, что он писал ночами. «Напрасно это всё, лучше поспи». Но сон Мастера ни радовал, ни вдохновлял. Он не мог позволить себе отдых, когда его мысли опережали движение руки. Часто у него стало ныть запястье. Но он продолжал писать. И делал это хорошо, словно ни один укол больше не влиял на его сознание. Словно кто-то своей великодушной рукой сменил морфий на простые витамины. Впрочем, эта когтистая лапа могла бы постараться лучше, выписав его имя из огромной базы пациентов больницы. Но уж кому-кому, а Мастеру было негоже показывать свои самые худшие черты характера. Он знал, что нужно быть благодарным за то великодушие, которое к нему проявляла тьма. И если эта тьма сгущалась, подталкивая его к больничной койке — он смиренно отправлялся отдыхать, зная, что ни его душа, ни его тело не принадлежат ему настолько, чтобы распоряжаться ими самостоятельно. Словом, Мастер вспомнил больше, чем ему следовало знать. Оттого его сердце сильнее начинало тосковать, когда в редкие часы сна, которые удавалось ему урвать ближе к рассвету, картины прежней жизни кружились перед ним, как в танце. Он любовался ими, но знал, что это прошлое уже не вернуть обратно. Сердце обливалось не кровью, но слезами — горькими, отчаянными и совсем неблагородными. По-детски обидно было смотреть на своё прошлое, как на сломанную игрушку. Он хотел бы её поднять и починить, но люди вокруг шли по своим делам и эту игрушку растаптывали и сметали в самые отдалённые углы, и просили его не вспоминать, не скучать и не тосковать по тому, что уже никак не вернуть и не восстановить. А он мог бы попытаться! Но Стравинский строго-настрого ему напомнил: «со связанными руками ничего не сделаешь». Смирение — благо. Только вот Мастеру это смирение было ни к чему. Он видел Маргариту Николаевну в своих снах, и всё больше понимал, почему такие паскудные решения были приняты им слишком быстро. Он видел и Воланда, и, рассматривая рукопись, часто вспоминал о их вечерах. Он проводил пальцами по названию романа, но до последнего в задумчивости разглядывал только выведенное имя (не своё и Маргариты, а Его). Оно лежало за ними, словно тень. Подсматривало из-за букв на его судьбу и на него самого. «Чем больше вы вспоминаете, тем хуже делаете себе». Но теперь память была выцарапанными событиями под кожей. А первая буква Его имени была выжжена на ней. Мастер не решался в темноте ночи или в неярком свете дня произнести вслух «Воланд», но верно ждал, когда тот вернётся. Сам. По своему желанию. «Не просите ничего и никогда». И Мастер не просил, потому что знал, что профессор предоставит необходимое, когда посчитает это нужным. А пока только письменный стол и чистые листы, так любезно принесённые Прасковьей Федоровной, были ему друзьями. — Вы пишете о любви? — как-то спросила она. — И о ней тоже. И о ненависти, и о людях, и о том, как близки ему и далеки эти чувства. И о Маргарите Николаевне, пусть её имя в стенах больницы он никогда не произносил вслух. Но он думал о ней всё чаще, и он считал, что должен извиниться, должен объясниться за свои страхи и за ту глупость, которая овладела им, когда она предложила ему сбежать. Он так много всего хотел ей сказать тогда, что не выдавил из себя ни звука. А теперь. Что теперь? Поздно сокрушаться, но не поздно сказать ей несколько ласковых слов, которые она заслуживала в тот вечер и которые Мастер приберёг для лучших времён. Маргарита ушла в слезах, потому что он позволил этому случиться. Он надеялся, что времени много, но, как и всегда, поспешные выводы приводят к обратному результату: времени у него не было совершенно. А здесь его и вовсе не существовало. Как она теперь там? Вспоминает ли о нём? Ждёт ли она ещё роман? О, точно, он был уверен, что она ждёт. Что ещё надеется увидеть другую жизнь, отыскать смысл хотя бы в ней. Его несчастная и тепло любимая Марго. Не возлюбленная, но близкая ему душа. Дурак! Какой дурак! Он должен был об этом ей сказать! Мастер вывел на бумаге «глава 32». За работу, подумал он, и от этого места до самого «эпилога» не поднимал своего взгляда от стола; и каким-то образом пропустил обход. Он слышал шаги, но оставался на своём месте, придавленный чьей-то рукой к стулу. Прасковья Федоровна даже не взглянула на дверь его палаты. Она видела только стену, и её ничуть не смутило, что нумерация дверей была таковой: палата номер 44, палата номер 45, палата номер 47, палата номер 48. Дверь вернулась быстро. Никто не заметил такую шалость. Подумаешь, украдена комнатка размером с туалет! Тоже беда! Люди проходят ежедневно мимо действительно значимых вещей. Мимо чего-то мелкого — проскользнут, как по льду, и будут таковы. И ничего не ёкнет у них в груди, никакая шальная мысль не вспыхнет сомнением, а может быть, именно в эту секунду нужно остановиться и оглядеться. Увы, но нет. Мастер не оглядывался тоже. Сейчас его не заботило внутреннее предчувствие, что рядом кто-то есть. Как дыхание ветра или серебристое касание луны. Он даже был рад, что в этот значимый момент он не остался один. И стоило только написать последние слова «пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат» и поставить точку, как решётка со скрипом отворилась, а на балконе появился профессор. Он стоял к нему спиной и, видимо, ждал, когда Мастер решится подойти. Как и все прошлые ночи, Мастер сначала прислушался к тому, что творится в соседних палатах, а потом сделал шаг в сторону мнимой свободы. Серые стены на него не давили, только луна окрашивала всё ярко-белым оттенком. Тоненькая дорожка из её лучей напоминала запястье, протянутую руку, по которой Мастер и пошёл вперёд. И остановился по правое плечо от ночного гостя. Привычно. Спокойно. И не обмолвился с ним ни словом. В тишине он прислушивался к дыханию: своему и чужому. В соседних палатах мирно спали больные. Мастер боялся заглядывать к ним: меньше всего он хотел увидеть там себя. Меньше всего он снова жаждал стать только зрителем. — Могу вас поздравить? — вежливо уточнил Воланд, когда Мастер отвернулся от чужих запертых клеток-палат. — Можете. Нетрудно было догадаться, что после этой фразы, Воланд протянет свой портсигар и предложит Мастеру закурить. — Тогда, примите мои самые искренние поздравления. — Спасибо, — и было непонятно, благодарит он за слова или за сигареты. — Вы, наверное, гадаете, что же будет теперь? — Гадаю. Развеете мои сомнения? — Я не заберу то, что вы написали, — Воланд улыбнулся, когда Мастер с удивлением на него посмотрел. — Нет? — растерянно выдал Мастер. — Нет, — Воланд покачал головой. — Я забрал то, что вам принадлежало. — И вернули. — И вернул. Но это было по моей воле. Я мог бы этого и не делать. — Значит, я вам ничего не должен? — Совершенно, — согласился Воланд. И та невидимая нить, что связывала их, будто бы оборвалась в одно мгновение. Мастер расправил плечи, но свободным всё равно себя не ощутил. Что же за напасть такая, подумал он, но вслух спросил: — Так что же теперь? Зачем вы тогда здесь? — Помимо того, что я дал слово, — Воланд протянул зажигалку. Мастер прикурил сигарету сам. Он ожидал, что их пальцы соприкоснуться, но, увы, руки Воланда были обтянуты чёрными перчатками. Прикосновения так и не произошло. — Я хотел увидеть, чем всё закончится. — Вы можете взглянуть, — Мастер кивнул на свою палату. Самому ему не хотелось в неё возвращаться. Он бы скорее шагнул вниз, чем туда. — Впрочем, вам не нужно моё разрешение. — Почему же? Я всё ещё ваш друг. И я прислушаюсь к тому, что вы скажете. Мастер усмехнулся немного горько. — Вы мне не друг, — напомнил он. Воланд не стал возражать, даже улыбка с его лица не сошла, будто чужие слова никак его не задели, а были ожидаемы. Ох, как непредсказуема человеческая душа! Дьявол смотрит прямо, сквозь грудную клетку, но он не видит того, что происходит за спиной, он видит внутренности, словно это раскрытый ящик, а не прозрачное стекло. Может быть поэтому (и только поэтому), Мастеру вновь и вновь удавалось удивлять того, кто ходил по миру столетиями. Кто видел, как постепенно природу закатывали в асфальт. Как прокладывали железнодорожные пути. Как строили мосты. И как потом, по глупости, их разрушали. — Не друг, — повторил Мастер. — И не были им никогда. — Я имел смелость предположить, что был для вас не чужим человеком. — Вы свели меня с ума, — посмеялся Мастер, но не в упрёк кому-то. Если и мог он винить одну душу, то только свою собственную. — Или я сам с радостью поддался такому искушению. Истлел, прямо как эта сигарета. Мастер покрутил ладонью, меж пальцев у него был зажат фильтр, на котором заметны были следы от его губ — так сильно он сжимал сигарету во рту ещё секунду назад. — Но я ни о чём не жалею, — продолжил Мастер. Говоря такие ужасные вещи, он улыбался. — Вы не были мне другом. Может быть, собирались им стать. Но это была провальная затея с самого начала. — Почему же? Мастер пожал плечами. — Так вышло, — сказал он. Им овладела совсем непростая мысль, но только сейчас она дошла до него во всей своей красе, со старыми воспоминаниями, в которых было много смеха и неуместных касаний. — Вы стали для меня чем-то большим. Знаете, как бывает, как когда человек с перового взгляда становится для тебя привлекательным. Или когда смотришь на кого-то, думаешь, ох, пусть держится подальше, а начинаешь говорить… и находишь интересного собеседника. Или когда отчего-то не требуется много слов, чтобы доверять. Вы каким-то странным образом совместили это всё в себе. Мастер помнит (как же это приятно, заглядывать внутрь себя и находить ответы), как привлекла его чужая улыбка и престранный разговор о вере в бога. Как он шутил, представляя, что атеизм — это плевок в лицо создателю. Распрощавшись тогда с Воландом у ресторана для писателей, Мастер не надеялся (да и не хотел) новой встречи. Не ждал, что она случится вскоре. Но она случилась, и дала ему излишне много тепла. Мастер привёл Воланда в свой дом. Показал ему рукописи. Они много времени проводили в молчании или в разговорах. Воланд был приведён в восторг. Воланд дал ему покровительство. Дал ему музу. А в ответ забрал… да уже ничего, подумал Мастер. Уже ничего не забрал. Другие люди были проворнее, и с жадностью себе присвоили его дом, имя, его труды. — И вам вовсе не нужно быть мне другом.  Вы значимы для меня и без этого. — И это все ваши чувства? — полюбопытствовал Воланд. — Большая их часть. — Что же это значит? — Это значит, что вам пора взглянуть на роман, — Мастер не рискнул обернуться назад. Не рискнул увидеть на столе рукопись. Он затянулся дымом во все лёгкие и стал ждать, сам не зная чего. Воланд протянул руку, и папка с множеством исписанных листов полетела по воздуху, словно птица. Она раскрыла свои крылья, неровно деля написанное на две части. То, что Воланд уже видел и то, что ему ещё предстояло увидеть. — Сейчас бы в ту беседку в саду, — мечтательно вздохнул Мастер. — Вы любите свой дом. — На удивление, да. То место заставляет меня чувствовать себя спокойнее. Может быть, счастливее? Оно моё. Закрытое от остального мира. Но я впускал туда людей. Справедливости ради, Маргарита приходила по своему желанию. Он не звал её в гости, не открывал для неё калитку, эта проворная женщина сделала всё сама! И он был очень этим восхищен. В какой-то мере она напоминала ему чёрного кота, который однажды пригрелся на крыше его дома и отказался уходить. — Я понимаю, что вы там нашли. Любое другое место Мастер бы не назвал своим домом, но он мог бы хотя бы попытаться. Если бы у него было больше моральных сил. Если были бы цели и планы. И если бы была надежда. По существу, дом — это ничто иное, как сердце. Люди — это кровь в нём. А дверь — это клапаны, артерии и вены. Люди приходят, дают кислород или, наоборот, уносят с собой углекислый газ. Мастеру становилось спокойнее, когда он вспоминал о подвале близ Арбата. Смог бы он его бросить? Да, наверняка бы смог. И сделал бы это, если выезд из страны был для него возможен. Но это невозможно, и о наивном он мог только грезить. И так глубоко задумался сейчас, что пропустил момент, когда сигарета в его пальцах наполовину истлела. Мастер затянулся с тем же наслаждением, с которым ставил точку в романе — немного запоздало, но с привкусом победы на кончике языка. Ведь дойти до финиша последним не так страшно, как совсем до него не добраться. Воланд прислонился к стене. Великий бал у Сатаны напоминал ему только о вечере в квартире Лиходеева. Но, как и было сказано полгода назад (ох, Мастер даже не представлял, что уже прошло полгода): всю нечисть необходимо собрать в одном месте. И Мастер это сделал. — Великолепно, — отозвался Воланд с широкой улыбкой. Страницы перешёптывались словами, вели долгий разговор о чужих жизнях. И дьявол был удостоен чести видеть финал самым первым, но не последним, поскольку, когда папка была закрыта, Мастер шагнул вперёд и сжал руки Воланда, которые сжимали роман. У того даже не осталось шанса, чтобы его вернуть. — Я могу рассчитывать на вас? — Ваши желания стоят вам очень дорого, если вы не забыли. — Мне не на кого больше полагаться. — Что ж, — Воланд согласно кивнул. — Я сам пришёл к вам. И сам предлагаю свою помощь. Что вы хотите, дорогой Мастер? — Передайте эту рукопись Маргарите. — Ваше обещание, — с пониманием улыбнулся Воланд. — Вы верны своим словам. Это похвально. Только вот… выпито уже слишком много. Боюсь, никто не успеет добраться до пятого этажа прелестного дома на Арбате. — О чём вы говорите? Всё внутри Мастера похолодело. Он уже мог дать ответ самому себе, он уже обо всём догадывался и знал, и просто ждал от Воланда подтверждение своих самых страшных опасений. Она его не дождалась. Так долго держалась, но не смогла потерпеть ещё несколько часов! Какая же несправедливая жизнь, подумал Мастер, и какое же жестокое время. Циферблат отмерял минуты и часы, а эта система отмеряла души, которые забирала ежедневно. — Прошу, скажите мне, что я не прав в своих мыслях. — У человека есть воля. И право распоряжаться своей жизнью так, как он этого хочет. Маргарита Николаевна приняла не только решение, но и яд. Трепетное сердце было стиснуто в железной клетке. Его Марго, та, которую он помнил, ни за что бы не сдалась. Мастер сжал пальцы на ладонях Воланда, обтянутых перчаткой, и повторил: — Я не должен быть прав в своих мыслях. Это должно было оставаться в нём глубинным страхом. Марго уже признавалась, что подумывала покончить с собой. Но она держалась упорно и смело: за него, за роман, за мелькнувшую надежду, что жизнь может не только горчить ложками дёгтя, но и радовать сладостью мёда. Он должен был опасаться, каждый раз приходить в нервозность, если бы она опаздывала на их встречи, если бы не появлялась к обеду, но потом этот груз должен был спадать с плеч. И никогда — абсолютно никогда — этот груз не должен был придавливать его к бетонному полу. Ноги ощутили слабость, голова закружилась, а потом разболелась. Мастер зажмурился, с трудом вспоминая, какой он видел её в их последнюю встречу. До того, как глаза наполнились слезами. Как она улыбалась и как просила сделать её ведьмой. Свободной и счастливой. — Ваш муж, — тогда спросил у неё Мастер, — он хороший человек? — До ужаса, — с прискорбием ответила Маргарита. — Настолько, что я ощущаю себя преступницей, когда прихожу сюда. Когда говорю о своём несчастье. Не было ни дня, когда он меня не любил. Ни дня, когда бы мог меня обидеть. — Видимо, он действительно хорош. — Но я его не люблю. — А меня? Меня вы любите? — Мастер усмехнулся невесело. На самом деле ему было одинаково горько слышать и согласие, и отказ. — Разве это важно для вас? — ушла от ответа Марго, потому что была умна и потому что слишком сильно устала от собственного вранья. «Не любила», — тогда и сейчас понимал Мастер. И была права: разве это важно? Он мог ценить её жизнь и без любви. Мог волноваться за неё без подоплёки. Мастер отпустил руки Воланда и серьёзно взглянул ему в глаза. В следующую секунду он повалился на колени и взмолил «помогите ей». — Если есть хоть какой-то шанс. Если сейчас она жива. Остановите время. Найдите противоядие. Хоть что-то! Хоть переместите целую группу врачей! Но, прошу вас, спасите её. Дайте ей жизнь. Воланд нахмурился. Он опустил свой взгляд, словно рассматривал не Мастера, а грязь перед ногами, словно не знал, как её перешагнуть, чтобы не испачкать дорогую и чистую обувь. Руки сильнее сжали папку с рукописью. На первом слове «Мастер» образовалась неровная линия сгиба. — Прошу вас. Воланду вдруг захотелось отвесить звонкую пощёчину этому глупому человеку. Нервные, несчастные люди современности! Он знал, как они не ценят собственные жизни. Как они трусливо прячутся за неустойчивой парадигмой самопожертвования и терпения. Вопреки первому позыву, Воланд не оставил на теле Мастера ни одного удара. Но он пальцами приподнял его подбородок выше. — Это и есть ваше желание? Спасти её? — Это единственное, что я могу потребовать. — Гнусная ложь, — скривился Воланд и руку от лица Мастера одёрнул так, словно обжёгся о человеческую кожу. Но, скорее, его ударило упрямством, как ударяет человека током — неожиданно и больно. — Вы можете требовать, что угодно, но требуете такую глупость. — Это не глупость. — Это эгоистичное желание! — Если бы я с ней поговорил, если бы она увидела, что я написал, она бы обязательно передумала. Пожалела бы о своём решении. Она бы выбросила яд. Она была бы счастлива. — Вздор. — Позвольте мне в это верить, профессор. Она проживёт долгую жизнь. Как мог он верить своим словам с такой уверенностью и силой? О, это было легко. Верить во что-то хорошее и светлое. Верить в то, что уже не способен увидеть сам. Он желал ей счастья, как желают его самым близким и самым родным. Он просто-напросто её понимал. — Вы хотите прожить эту долгую жизнь с ней? — уточнил Воланд, словно давал подсказку. Но Мастер покачал на это головой. — Я прошу не для себя, вы ведь знаете. — Вот именно, — горький выдох не скрылся от внимания Мастера. — Вы требуете не для себя, мой дорогой друг. Вы хоть осознаёте, что за такое требованье придётся расплатиться своей душой? На этот раз вы не спасётесь, мой милый. Никаких обходных путей. Никакого помилования. — Я понимаю, я полностью всё осознаю. И мастер осознавал. Как может осознавать мир человек с диагнозом «вялотекущая шизофрения». Он всё осознавал, в частности, как человек, узнавший, что такое ЭСТ, двухчасовые избиения со скованными за спиной руками и как человек, испытавший на себе инсулинокоматозную терапию, что Стравинский сокращённо называл ИКТ. Он сокращал всё, что только мог до простых аббревиатур и улыбался, повторяя, что вскоре Мастер будет чувствовать себя лучше: уйдут навязчивые состояния, галлюцинации и «патологические реформистские идеи». Как вы себя чувствуете? — Прекрасно. — Хотите перемен? — Ни за что! — Вы так уверены, что она проживёт долгую жизнь. Вы бы могли прожить её вместе с ней. Почему нет? — Вы знаете, что я её не желаю... — А что же вы желаете? «Кого?» — должен был прозвучать вопрос, и тогда бы он был верным. Мастер улыбнулся печально и вежливо, и по этой реакции был виден его снисходительный ответ. «Вы ведь и сами всё знаете». — То, чего я желаю, я смогу получить теперь сам. «Без вашей на то помощи», — должно было прозвучать ещё, но не прозвучало, ведь Воланд всё равно читал меж строк. И будь он уязвимым, как человек, он бы оскорбился, но эти чувства были ему далеки. Они были слишком «человеческими». Воланд отступил на полшага назад и приказал: — Поднимитесь. Сейчас же. И Мастер поднялся. Их лица выровнялись на один уровень, только осталось это странное ощущение, будто даже в таком положении Воланд умудрялся смотреть на него сверху вниз. — Я вас не пощажу, — выдохнул Воланд повторно. Мастер не передумал. К сожалению, он даже не рассматривал возможность отступить. — Я на это и не надеюсь. После всего того, что Мастер пережил, он меньше всего рассчитывал на милосердие. Надежда на то, что справедливость всё же постучит в его дверь, рассеялась при допросе у людей в костюмах, что отказывались ему верить. Они твердили, что ничего не существует, что ту жизнь, которую Мастер прожил последние месяцы, он выдумал сам. Одинокий писатель, отверженный своей же средой, предпочёл придумать другой мир, чтобы не сойти с ума. Что в этом удивительного и нового? Разве то, что ранее Мастер не был замечен в состоянии бреда, а теперь на лицо новый диагноз. Он — классический пациент с параноидальными симптомами. Мастер сохранял представление о своём состоянии, но, как заметил потом Стравинский, преувеличивал свою значимость и всё повторял о некоем Воланде, что помог именно ему, что заметил именно его и должен был несомненно быть настоящим. Что хуже — Мастер мог высказывать грандиозные идеи реформирования общества. А это, как показывал опыт, явная симптоматика вялотекущей шизофрении. В карточку аккуратно врач внёс — «бред реформаторства», «настойчивость» и «борьба за правду». Но, что было, то и было. Длинный балкон, по крайней мере, умел в себе сохранять их тайны. Отсюда никто не видел и не слышал их двоих. Однако порой сердце Мастера всё равно сбивалось со спокойного ритма. — После смерти вам не будет покоя, — продолжал предпринимать попытки Воланд, чтобы либо его уберечь, либо предупредить, к чему стоит быть готовым. Мастер не обманывался, однако произнёс: — Я знаю, что значит принадлежать вам, — и печать на затылке была тому доказательством. Только Воланд отчего-то снова разозлился. — Вы даже близко к этому не подобрались! — его голос без всякой фальши был пропитан раздражением. И неведомым образом он заставил себя успокоиться, поскольку Мастер замер. Его босые ноги были припечатаны к холодному бетону. — Не пытайтесь меня отговорить, — примирительно начал он. — Я отдаю вам душу, тело, я отдаю всю свою жизнь, но взамен прошу спасти Маргариту. Я не изменю своего требования. — Тогда вы глупец, Мастер. Исчезло «дорогой», исчезло «мой милый», в тоне голоса осталась одна только холодная и острая сталь, которая сейчас и разрезала нутро. Кожа на затылке загорелась новым огнём, будто кто-то повторно выжигал ему кожу. Печать дошла до мышц, сухожилий, костей и крови. Она стала неотъемлемой частью его. Теперь он ощущал её лучше. Он мог не тянутся к затылку, а просто закрыть глаза и ощутить её. И Его. Ту силу, что вечно хочет зла… — Проживите долгую жизнь, Мастер, — Воланд говорил, будто просил в последний раз. Совсем по-человечески и у того, кто давно не ощущал себя человеком. Кто он теперь? Наверняка, не жилец, а Воланд говорит ему существовать так и дальше. Воланд продолжил свою мысль: — Если вы потребуете, я сделаю так, что рукопись Марго вы отдадите сами. Потребуйте, Мастер. Ну же. …и вечно совершает благо. Рука, что по ощущениям всегда была тёплой, даже слегка обжигающей, протянула к нему рукопись обратно. Мастер посмотрел на вмятины на бумажной папке, на которой вместо «дело-номер» было написано «Мастер и Маргарита». — Своё требование я уже сказал, — Мастер даже руку в ответ не протянул. Его уставший взгляд прошёлся по выведенным буквам в последний раз, а потом упёрся в горящие не то от злости, не то от непонимания глаза Воланда. Человеческая душа непостижима. Не Пути Господни должны так сильно удивлять, а люди — они давно справлялись с этим сами. Творцы ли они своей судьбы доселе неизвестно, но Мастер, перечёркивающий собственную жизнь, был красив в своём бесконечном падении вниз. Ему тянули руки, а он предпочитал свои сцепить за спиной. Воланд улыбнулся натянуто. — Подойдите ближе, — приказал он, стянул с себя перчатку и протянул руку, поманив Мастера к себе. И Мастер шагнул вперёд. Тут-то рука Воланда его и схватила. Сжала плечо, притянула его ещё ближе, давая ощутить тяжесть и жар от ладони. После чего затылок снова обожгло, но только слои дермы, а вот внутри всё, наоборот, похолодело. Будто душу заморозили до лучших времён (так она и не пропадёт, и не сгорит, а после будет вручена самому Дьяволу — свежей и всё той же, как в последнюю… да, наверное, в последнюю встречу). Мастер зашипел от боли, не удержавшись. — Потерпите немного, — попросил Воланд. Мастер мысленно представил, что после этого звучит привычное «мой дорогой», и от этого ему стало легче. — Всё хорошо, — Мастер прикрыл глаза. Постепенно жар на затылке спадал, а жар от ладони становился терпимым. Вскоре он просто стал согревающим. Отпустило. Наконец-таки стало легче. — Откройте глаза. Этот приказ Мастер проигнорировал, оставаясь на месте. Воланд пальцы вплёл ему в волосы и повторил: — Посмотрите на меня. Или вы теперь меня боитесь? — Никогда, — качнул головой Мастер, и даже нахмурился: подобные слова были оскорбительны. Он не испугался его сущности. Не испугается и теперь. — Не зарекайтесь, мой дорогой. Мастер дёрнул уголком губ от нежного обращения и тут же открыл глаза. — Пока вы так ко мне обращаетесь, — признался он, — мне не о чем бояться. Ваше равнодушие было бы для меня самым жестоким наказанием. Воланду захотелось очень по-человечески цокнуть языком от новой волны раздражения. Собственное неверие доставляло столько хлопот! Мастер говорил искренне, но такие глупости, которым и нечего было возразить. — Вам сулит смерть, — как можно холоднее напомнил Воланд. — Смерти я не боюсь. — Очень зря, — Воланд сощурился. — Но замечу, что ждёт она вас нескоро, если вы не вздумаете её торопить. Вы ведь не вздумаете? Тут до Мастера начало доходить, что Воланду ясны его мысли. Постаравшись взять себя в руки, он шагнул ближе и прижался своим лбом ко лбу профессора. — Смерть ожидает всякое живое существо, — философски изрёк он, но Воланд на это не купился. — Ещё недавно вы не были столь хладнокровны и ясны. Между ними чувствовалось напряжение, через каждый тяжелый вдох или выдох. Через кожу. Через подушечки пальцев. Через нежное касание к лицу, что напоминало касание к раскалённому камню. — Ещё недавно я терял дорогого человека, — Мастер пальцами провёл по щекам Воланда. И правда — горячо. — Теперь же мне нечего терять. Впрочем, как и вам. Шёпот начал оглушать: Мастер удивился тому, как теперь звучал его голос. Ещё он удивился, что за всё это время Воланд впервые не смотрел на него своим пронзительным взглядом. Он закрыл свои глаза, как это делали люди. Как недавно это делал сам Мастер. Только губы остались раскрытыми, вдыхающими прохладный ночной ветер. Мастеру захотелось к ним прижаться. Задышать одним воздухом. — Могу ли я вас поцеловать? — уточнил он, словно мог получить отказ. — Вам нужно меня поцеловать. Ничего не бойтесь, прозвучало в голове. И Мастер посчитал бы, что это лишнее, что эти губы он уже пробовал на вкус и ничем его не удивить, только можно утолить эту нестерпимую жажду. Однако, стоило едва губам соприкоснуться, произошло что-то странное. Мастер зажмурился и, не открывая своих глаз, постарался расслабиться. По его телу пробежала волна, как электрический ток по жилам, но не сжигая его изнутри, а согревая до тихого стона. В ушах зазвенело, а мир вокруг будто начал рассыпаться в прах. И только больница осталась на своём прежнем месте. И они, сжимающие друг друга в крепких объятиях. Мастер не запомнил, в какой именно момент впился в чужие плечи, когда рискнул сместить руки на спину и в пальцах сжать пиджак. Ему это было нужно — Воланд был прав. И Мастер забирал своё, то, что теперь было его по праву. И отдавал себя. Пульсация в затылке не помешала ему раскрыть чужие губы языком, не помешала прийти в движение. Мир в это мгновение стал потихоньку собираться обратно. Чем дольше Мастер целовал чужие губы, тем яснее становилось пространство. Тем детальнее оно вырисовывалось по кругу. С запада на восток. С юга на север. Воланд отвечал ему, поглаживая шею и иногда затылок. Прикосновение пальцев к печати сопровождались лёгким покалыванием. Но Мастеру было легче. От этой близости, что давала ему уверенность в том, что он не выдумал это сам. Воланд отстранился первым, властно заметив «достаточно». Мастер хотел было возразить, но воздуха и голоса ему не хватило, он только хрипло заметил, что это всё и правда было ему нужно. Где-то по городу в это же время прокатилась волна случайностей. Так вышло, что Наталья Прокофьевна позабыла накануне подаренные Маргаритой чулки в прихожей. Она была уверена, что положила их в сумку, только вот та оказалась раскрытой и пустой. И она поднялась на пятый этаж. Неужели и дверь забыла закрыть? Через узкую щелочку она увидела, как что-то мелькнуло у зеркала в прихожей. — Маргарита Николаевна? — позвала она, и толкнула дверь. — Вы куда-то собираетесь? Чулки лежали у зеркала, но Наталья не потянулась к ним даже нутром, не то, что рукой. Она позвала Маргариту Николаевну снова. Дверь в спальню едва скрипнула, и Наташа пошла на звук. Ей впервые за всю жизнь работы здесь сделалось страшно. Сначала это тихое постукивание, как шаги животного, потом дуновение ветра, хотя все окна в квартире были закрыты, и потом совершенно бледная Марго, в неестественной позе лежащая на диване. Она дышала редко, у её ног валялась баночка с неразборчиво выведенным названием. Так вышло, что Наталья знала, что необходимо ей делать. Так вышло, что до ужаса испугавшись, она взяла себя в руки и начала диктовать: сначала нужно позвонить врачу, потом нужно заметить на туалетном столике любезно оставленную кем-то баночку с надписью «противоядие». — Не нужно отмерять, нужно дать ей всё, — женский голос ворвался в тишину спальни. Наташа вздрогнула и обернулась: на пороге стояла красивая женщина в одном лишь шёлковом халате. Казалось, что она накинула его на голое тело из соседней комнаты и вошла сюда, будто всегда здесь и жила. И это не Наталья Прокофьевна застала её в доме, а она — Наталью. — Чего же вы стоите? — поинтересовалась незнакомка. Внешностью она отличалась уж жутко утончённой и безукоризненной. Одно только в ней пугало — глаза. Нет, даже две вещи, помимо глаз — это абсолютное отсутствие стеснения и твёрдая уверенность в том, что происходящее нормально. — Кто же вы? Это вы отравили Маргариту Николаевну? Гелла закатила глаза и со вздохом напомнила о том, что времени мало. Если они продолжат этот разговор — Маргарита просто умрёт. — Вы хотите её убить? — поинтересовалась безучастно Гелла. Тогда-то Наталья и спохватилась. Открыла баночку и в приоткрытые губы влила всё снадобье, что там было. Тело Маргариты вздрогнуло и стало наливаться здоровым розовым оттенком. Она задышала чаще, а после и открыла глаза. К тому моменту, когда скорая приехала — никого уже не нужно было спасать. А таинственная женщина исчезла. «Опять я не закрыла дверь» — подумала Наташа. И была таковой. Её так поразило случившееся, что она думала сама сдаться врачам, но скорой не оказалось во дворе дома. Машина уехала внезапно, даже не поднявшись к отравленной Марго. Ужасная работа, подумала Наталья. В этот вечер она даже не стала спрашивать, зачем же хозяйка дома выпила яд. Но днями после этот вопрос сильно тяготил её душу. И она знала — однажды она спросит, почему же Маргарита Николаевна решилась на такой отчаянный шаг. И видит Бог — спросит она это, уже будучи не в Москве. Но возвращаясь к Мастеру, стоило бы отметить факт, что к тому моменту, когда Маргарита сделала свой первый вдох после попытки обнять смерть, рукопись ещё находилась в руках Воланда. Мастер ещё находился на балконе психиатрической лечебницы. Его палату пропустили во время обхода. Всё сложилось таким образом, чтобы сегодня — именно сегодня всё закончилось для него. — Итак, это не в счёт, — возвестил Воланд и сделал это достаточно громко, чтобы его слово было последним. — Это желание было не для вас. Я всё же позволю себе милосердие. Жестокости вам хватает и среди людей. — Передайте рукопись Марго. — Мой драгоценный Мастер, неужели только эти мысли волнуют вашу голову? — Мне больше ничего не нужно. Особенно, когда вы рядом. — Потребуйте же что-то для себя! Злость и разочарование смешались воедино. Отчаяние смешалось с любовью. И по итогу осталось только желание исполнить требование до конца. Ошибочно было представлять, что только Мастер ощущал метку на своей коже. Воланд был её частью, и он ощущал Мастера, как себя самого. Как затёкшую руку. Онемевшую ногу. Он ощущал его не лишним, но болезненным дополнением ко всему. К каждой мысли, к каждому желанию. — Мой Мастер, — Воланд дотронулся до чужой щеки. Мастер наклонил голову и тяжело задышал ему прямо в ладонь. Ещё немного и он окончательно привыкнет к жару чужой нечеловеческой кожи. — Теперь точно ваш. Вы хотели этот роман себе. Но, если вы изволите, я напишу ещё. На этот раз для вас. — Обязательно, если ваша изменчивая муза не уйдёт. — Если вы останетесь… — Рано. Ещё слишком рано, — прервал чужую мысль Воланд и приложил большой палец к губам Мастера. Повелительно он добавил: — всё это было не в счёт. Марго, роман… пусть ваше желание будет только для вас. Ваша тайная мечта. Давняя задумка. Требуйте только для себя — и я всё исполню. — Вы и правда любите искушать людей? — улыбнулся Мастер, и только ему одному стало смешно с заданного вопроса. Воланд же продолжал на него испытывающе смотреть. В этом взгляде было полно восхищения, любви и боли. — Что ж. Тогда бы я хотел узнать ваше полное имя. Поделитесь им со мной, профессор. — Мои приближённые называют меня мессиром. Для вас я всегда был Воландом, — он отвёл руку в сторону, запуская пальцы в волосы на затылке. Когда ладонь полностью накрыла печать, Мастер вздрогнул. Почему-то плюс на плюс дал всему телу прохладу. — Нет ни одного текста, в котором моё имя было бы однозначным. — В вашей визитной карточке было указано не просто Воланд. Так и было. Визитная карточка могла похвастаться наличием букв, оставляющих место для воображения. «D-r T. Woland». — Теодор Воланд, — произнёс спокойно профессор. Мастер задумчиво повторил «Теодор» и потянулся рукой к метке, но накрыл только ладонь Воланда своей. Прижал её к затылку и улыбнулся. — Я запомню ваше имя. Каждое из тех, что вам давали. — На это уйдёт много времени. Фантазия людей неиссекаема. — Я никуда не спешу. Наконец-таки Мастер мог в полной мере видеть того, кто стоит перед ним. Никакой тайны будто и не было раньше, просто он был достаточно слеп и растерян, а теперь он знал всё, понимал всё и, быть может, некоторые события опережал. И повторял. Все его действия были детально похожи на предыдущие: он всё старался касаться чужих рук, своего затылка и чужого лица. Воланд отвечал ему тем же и лишнего себе почему-то не позволял. Кто уж кого отражал — было неясно, да и неважно теперь. Мастер хотел закрыть глаза, а открыть их уже в совершенно другом месте. Тело его обуял страх. Первородный, ясный каждому живому существу, но Мастер ему не поддался. Не позволил себе усомниться в решении. Он видел подсказки почти ежедневно и теперь складывал из них картинку. Некоторые детали казались лишними, но, призадумавшись ещё, Мастер находил им место. Допустим, если взять город, весь тот туман, что он видел в нём, теперь Мастер понимал, что это никакой не туман — это дым. Прямое последствие разгорающегося в городе огня. Не в эту минуту, но потом можно будет увидеть красное — как тлеющую точку на кончике сигареты — пламя. Кто-то затянется Москвой во все лёгкие, а потом пустит дым изо рта. И тогда огня станет больше. — Вы знаете, что мне пора, мой дорогой, — прервал тишину Воланд. — Вы никуда не торопитесь, а я вынужден уже. — Задержитесь. — Не могу. Милейшая Марго пришла в себя. Мы же не хотим заставить её волноваться? Мастер с облегчением выдохнул: она была жива. Жива! Его Марго. — Я рад это слышать, — честно признался Мастер. — Не сомневаюсь. А теперь пора меня отпустить. Вопреки ожиданию, Мастер не убрал своих рук, наоборот, он ловко уложил руку на чужой затылок, а второй забрался под пиджак Воланда. Вместо просьбы задержаться ещё, он сделал всё возможное, чтобы у Воланда не осталось возможности скрыться. — Не могу на вас злиться, — примирительно отозвался Воланд на действия Мастера. — Но мне нужно сделать то, что наконец-таки успокоит вашу душу. То, после чего я смогу её забрать. — Задержитесь немного со мной. Душа бы никуда не делась. Если было бы нужно, Мастер вытащил бы её из груди, как сердце, и вложил бы в чужие руки. Душа. К чему она нужна ему, если он останется один? Мастер притянул Воланда ближе, крепче, настолько, что это всё стало напоминать простые человеческие объятия. Близко. Слишком. Интимно, но не пошло. Мастер губами прижался к мочке чужого уха и зашептал, как в бреду: — Заберите меня с собой, дорогой Воланд. — Это исключено, — строго прервал Воланд и как жаль, что он не мог взглянуть в чужие глаза. Не мог ударами привести этого человека в чувства. Он приходил к нему так часто, как мог, и всё равно не предотвратил неизбежное. Он наблюдал вблизи, как ломается чужая воля. Как она всё смотрит вниз и мечтает забраться на парапет, чтобы сделать шаг. — Живите. Даже если не с Марго… живите для себя. Подарите миру новый роман. А лучше с десяток новых произведений. — Здесь некому читать то, что я пишу. Никто не станет печатать мои книги. — Пишите, чтобы их не печатали, а перепечатывали. — Нет, это исключено, — повторил Мастер за Воландом и буквально кожей ощутил, как эти слова ранили и разозлили мессира. — Не вырывайтесь из объятий, прошу вас. Воланд тяжело вздохнул. — Я не могу забрать вас с собой. Это смерть для вас. А я не стану убивать своими руками того, кого люблю. — Не волнуйтесь. В этот раз я буду смелее вас. — Не нужно, — покачал головой Воланд, но его слова не дошли до упрямого Мастера. Тот улыбнулся и мягко прижался губами к опустившемуся уголку рта. Обычно улыбчивого Воланда не тянуло больше смеяться и улыбаться. Веселье из него выжал этот разговор. И в извинении Мастер начал поцелуй. Упрямо, настойчиво, подталкивая самого Дьявола к ответу. Губы раскрылись под давлением языка, и Мастер смог наконец-то углубить поцелуй. Он как мог держался, сжимая в руках жёсткую ткань одежды. Воланд поддался, оставил рукопись висеть в воздухе, а сам пальцами стал гладить скулы и втянутые щеки. Не хотелось отстраняться, но, видимо, именно этого эффекта Мастер и пытался добиться. — Прекратите это упрямство, — приказал Воланд. Но не приказал «сейчас же остановитесь», поэтому губы снова прижались к раскрытому рту. Мастер торопливо, пока была возможность, расстегнул пуговицы жилета и руками забрался под него. Дело оставалось за малым — расстегнуть рубашку и коснуться руками горячей кожи груди, живота, спины. Воланд отстранился ненадолго от губ и отвернулся, поэтому вместо ещё одного поцелуя, Мастер оставил влажный след на щеке. Раскрытыми губами он прошёлся по линии челюсти. Его горячее дыхание обжигало кожу. Губы сомкнулись на шее. Оставили красный след, а за ним ещё один. Этот человек мог свести его с ума своей осторожной настойчивостью. Немыслимо, как этому человеку удавалось сочетать в себе столько черт. Мастер был интереснее любой книги, которую Воланду удавалось держать в руках. Сжалившись над Мастером, Воланд помог ему расстегнуть пуговицы на своей рубашке: те стали выскальзывали из петель, стоило едва их задеть. Мастер пальцами только и успевал вести вниз, будто бы распарывая ткань по шву. Под конец он пару раз дёрнул за рубашку, чтобы вытащить её, заправленную за пояс строгих брюк, наружу. — Неудачное вы выбрали время и место, — покачал головой Воланд. — Что в вашей голове, мой драгоценный друг? — Я вам не друг, — возразил Мастер. Глаза Воланда загорелись опасным огнём. — Кто же вы для меня? — Вы уже сказали, — Мастер раскрыл полы рубашки и руками забрался под неё. Воланд вздрогнул, ощущая прохладу человеческой кожи. Мастер от поясницы провёл широкую дорожку до лопаток и замер, когда его пальцы дотронулись до краёв глубоких и неровных шрамов. Они были на спине напоминанием о давней боли. И ничего подобного Воланд больше не ожидал ощутить за свою долгую жизнь. Но увы — теперь он знал, что ощутит это снова. Долгое падение вниз. Агонию от потери. Неизбежность. «Непреднамеренность». — Что это? — Мастер прошёлся пальцами по контурам шрамов. Они напоминали ему абрис двух вытянутых материков. Небольшие островки боли, зажившие ещё тысячу лет назад. Остальная тёплая и ровная кожа омывала их. Мастер прижал ладони к острым лопаткам. Он совершенно не хотел прощаться с Воландом и не хотел его отпускать, пусть и собственное желание шло вразрез с его нынешними действиями. Воланд отодвинул рукопись одной рукой, а второй рукой сжал волосы на загривке Мастера. — Старые шрамы, — ответил он. — Я хотел бы их увидеть. — Своё желание вы уже загадали, мой дорогой Мастер. На сегодня лимит исчерпан. — У меня ещё будет возможность их увидеть, — не то спросил, не то утвердительно произнёс Мастер. Его голос был таким тихим, что интонации в нём становились неразборчивыми. — Будет, — согласился Воланд. — Если вы дождётесь меня. — Сколько времени вам нужно? — Если ночь хорошая, то её можно и продлить, не правда ли? Я вернусь до рассвета. Мастер убрал руки из-под одежды Воланда, и тот поправил рубашку. Пуговицы в обратном порядке стали снова продеваться в петли. Разгладилась ткань. Жилет сел идеально на своё место. Только пиджак остался расстёгнутым. А улыбка — открытой. Мастер впервые не ощущал пожирающую тоску от вида теней, которые поглощали за собой силуэт ночного гостя. Луна сияла ещё высоко в небе. Мастер взглянул вниз, туда, куда обычно завороженно падал его взгляд, и с удивлением обнаружил, что фигура, которая была очерчена внизу, исчезла. Был только он. Ночь. И неизгладимое одиночество, оставшееся после воспоминаний о встрече. Он проглотил это чувство и закрыл глаза, точно зная, что пройдёт секунда, минута, час… и тень на балконе появится снова. Роман будет отдан. Обещание будет исполнено. Мастер будет спокоен. И он сможет… точно сможет вернуть всё на свои места. Фигуру на землю. Воланда домой. Москву — в пекло пожирающей себя же системы. И кто-то басом проговорит «уроборос». Этот же бас разбудит Маргариту снова. Вернее, он уже её разбудил. — Не нужно воды, — сказал Азазелло до ужаса суетливой женщине. Наташа сконфуженно застыла с графином чистейшей воды, а Азазелло махнул рукой Бегемоту и тот, поправив на себе галстук, Наталью увёл в сторону. — Понимаете ли, чистейшее снадобье в теле вашей госпожи смешивать с водой бессмысленно и бесполезно. Кроме того, это может снизить эффективность лекарства. А этого бы никому не хотелось. Вы сделали огромное дело, подоспев домой. Теперь же, коль вы видите, что Маргарита Николаевна жива, — Кот говорил и говорил, а вместе с тем уводил Наташу из комнаты в прихожую. Он забрал воду и вместо неё вручил сумочку и чулки. — Вот, возьмите же. И ни о чём не волнуйтесь. Завтра приходите, как и всегда, на работу. Наливайте чаю. Разговаривайте. Шутите. И вообще… представьте, что этот сегодняшний день… просто кошмарный сон. Завтра о нём будет забавно вспомнить. Кот выпроводил вяло сопротивляющуюся Наталью Прокофьевну из дома и вернулся в спальню, где Маргарита Николаевна уже сидела и рассматривала непрошенных гостей озадаченным взглядом. — Мессир задерживается, — Азазелло нахмурился. Марго сначала показалось, что он зол на неё, но после, послушав ещё, она поняла, что гость злился на обстоятельства. Он посматривал на время, пока огромный Кот вальяжно расхаживал по спальне. Временами он смотрел на туалетный столик, подмигивал себе а, заметив, что Азазелло смотрит на него, подмигивал его отражению. — Не злись, время понятие неточное и растяжимое, — успокаивал Кот, но слова его мало помогали. Особенно, когда Коровьев вздыхал и театрально подливал масло в огонь. — Может, мы ошиблись датой? — спрашивал он. — Или временем? Или местом? Но не человеком. Точно не человеком! Дражайшая Марго, — тут Коровьев останавливался и неизменно спрашивал, как Маргарита себя чувствует. Она кивала, говорила «хорошо», и не решалась спросить, неужели она умерла и попала… куда-то. Куда же? Минутная стрелка сделала ещё несколько шагов вперёд, и тогда случилось ожидаемое. В дверь постучали и появился главный гость. Одет он был в костюм, а в руках сжимал папку. Чужой почерк на ней Маргарита узнала сразу же. Мастер, подумала она. Эта весть от него! — Мессир! — воскликнул Бегемот. — Оставьте нас, — приказал Воланд, и тут же в комнате не осталось никого, кроме Маргариты. Он взглянул на неё и вежливо улыбнулся. — Добрый вечер. Не ждал, что наша вторая встреча произойдёт при таких обстоятельствах. — Вы от Мастера? Скажите, что от него! — Он просил кое-что вам передать, — рукопись в руках Воланда будто бы захотела вырваться, но он крепко сжал её в пальцах и протянул Маргарите сам. Только после он опустился на диван рядом с ней. В тишине он рассматривал её изучающе. Она ощущала взгляд, но не смела оторваться от рукописи. Как только та оказалась у неё, Маргарита раскрыла папку, перелистнула несколько страниц, чтобы убедиться, что все они исписаны рукой Мастера. Эти первые главы она видела, но считала их безвозвратно утерянными. А теперь они снова были в её руках! Глаза Маргариты Николаевны наполнились слезами, но то были слёзы радости и неверия. Она не знала, где Мастер и увидит ли она его ещё. В глубине души она была уверена, что потеряла с ним связь навсегда. А сегодня она была строго убеждена, что он мёртв. И увидеться с ним будет возможно только одним способом. Этот способ был запечатан в небольшом флакончике, который она опустошила себе в бокал с вином. — Как он? — спросила Марго. Взгляд Воланда всё ещё блуждал по её лицу. Ей сделалось совсем немного жутко, но она была уверена, что рядом с этими существами, кем бы они ни были, она в полной безопасности. — Он жив? — уточнила Маргарита. — Пока что он жив, — кивнул мессир. — Где он? Я смогу его увидеть? — Должен осведомить, что ваша встреча случится ещё не скоро. Но какие бы вести до вас не дошли, не вздумайте повторять сегодняшние события. Ваше спасение дорого обошлось Мастеру. — Так это он вас прислал? — воскликнула Марго. Но разве было то чем-то удивительным или новым? Он спас её уже однажды. И спас теперь. Она могла только печально этому факту улыбнуться. Как же жаль, что он не мог позволить ей спасти себя. Не мог взять протянутую руку. Почему-то если Мастер и доверял чьей-то помощи, то только того, кто сейчас восседал рядом с ней. Первую их встречу Марго помнила смутно: Мастер представлял Его как приезжего иностранца, но Маргарита уже тогда знала, что это полнейшая чушь. Не был Воланд ни приезжим, ни иностранцем, по крайней мере не в том смысле, который вкладывал в это слово Мастер. — Мессир, — Маргарита к чести своей не запнулась. Она вспомнила, как обращалась к Воланду его свита, и решилась повторить, уважительно склонив голову вперёд. — Могу ли я узнать, какую цену за мою жизнь отдал Мастер? Могу ли я сама расплатиться за вашу милость? — Плату не вернуть, такие правила, — покачал головой Воланд, но примирительно улыбнулся: Маргарита была умна, вежлива и добра. Это сочетание делало её не просто привлекательной, но и чертовски опасной, ведь за этим всем скрывалось сильное чувство привязанности и долга. — Но не волнуйтесь о Мастере, драгоценная Марго. То был его выбор. Он не смог смириться с вашим, так хоть вы будьте умнее. — Мессир, — воспротивилась Марго, но Воланд остановил её жестом. — Не нужно. Поверьте, прежде чем я заберу его душу, я позволю ему прожить долгую жизнь, если он этого захочет. — Душу? — Маргарита приподняла брови, и глаза её очень медленно стали наливаться новыми слезами. Теперь это были слёзы отчаяния и страха. — Мессир, прошу вас, сжальтесь над ним! Он не выберет жизнь! Воланд слегка нахмурился: не то от резкого шума, не то от слов, которые больно кольнули под рёбрами. Дьявол надеялся на лучшее — не ирония ли это судьбы? Маргарита было подорвалась с места, но мессир положил руку ей на плечо и усадил обратно на диван. Чуть повысив голос, он приказал: — Не вздумайте падать на колени, гордая женщина! — и Маргарита осталась на месте, прикованная рукой, словами и взглядом. — Оставайтесь такой же, какой я вас видел в нашу первую встречу. Это впечатление неизгладимо и правдиво до мелочей. — Но Мастер… — С ним всё будет хорошо. — Вы о нём позаботитесь? — с надеждой спросила Марго. И Воланд кивнул: он лично приковал себя сделкой к человеку. Он не просто забрал его душу, он связал их невидимой нитью. Закрепил всё это поцелуем и обещанием вернуться. — Я сделаю всё возможное. — Вы хороший, господин, — вздохнула Марго. Ей стало легче от мысли, что никакое адское пекло Мастера не ожидает ни сегодня, ни завтра… ни вообще когда-либо ещё. Воланд тихо рассмеялся. Люди. До чего же они были смешные. — Я не хороший, — отозвался мессир, но тут же добавил: — но я и не плохой. Хуже нечисти, но лучше людей. Всегда где-то между, скрытый от одних глаз и под вечным наблюдение других. Люди думают, что они ходят под богом, но нет — он давно за ними не смотрит. Но смотрит Воланд, и вот, что он хотел насчёт этого сказать: — Будьте счастливы, дорогая Марго. Если какие-то двери для вас закрыты, то только изнутри, потому что вы сами так решили. Сами щёлкнули замком. Поэтому и вам их для себя открывать. Вы не заперты здесь ни душой, ни телом. — Спасибо, мессир, — Марго опустила взгляд. Рукопись у неё была в руках. То, что было обещано, теперь принадлежало только ей. И почему-то этим слишком сильно хотелось поделиться с миром. Оставить частичку Мастера для тех, кто смог бы его понять. — Рукопись полностью ваша, — сказал на прощание Воланд. — Делайте с ней всё, что только захотите. Маргарита не была глупа, поэтому с благодарностью кивнула. И когда осталась в квартире совершенно одна, раскрыла рукопись и почему-то долго над ней плакала. А когда ей стало легче, погрузилась в текст и не спала до самого утра, пока не дошла до последней страницы. Воланд же вернулся в дом скорби, в то место, в которое обещал. И с превеликим облегчением обнаружил Мастера, сидящего на бетонном полу балкона, в сознании. Он смотрел на полную луну и о чём-то думал. — Надеюсь, я не заставил вас ждать слишком долго? — Воланд остановился напротив. Его фигура заслонила луну, и в образовавшейся тени Мастер увидел, что ему протягивают руку. Он поднялся, опираясь на неё. Выровнялся с профессором лицом к лицу и слабо улыбнулся. — Бессонница вам не к лицу, — покачал головой Воланд. — Мне нет дела до сна. — Что же теперь вам не даёт покоя? — Воланд приподнял брови. — Вы, — Мастер потянул ночного гостя в палату. Тот поддался легко. Даже в объятия шагнул первым. — Или мы. Я не знаю, как верно сказать. Но что я знаю точно — вы больше меня не покинете. — Вы всё ещё торопитесь, — Воланд руки Мастера поднял к своим губам. Поцелуи обожги фаланги пальцев. — Ваш век и так короток, а вы всё пытаетесь его сократить. — Не терзайте меня разлукой, мессир. «Профессор» давало Воланду обманчивое успокоение. «Мессир» же разрезало все маски, обнажая для Мастера его нутро. Его суть. И она совсем не пугала человека, хотя и должна была до самых костей заставить его продрогнуть. — Я не стану с вами торговаться, Мастер. — Я и не прошу. Я бы не согласился, предложи вы мне редкие встречи. Не согласился бы, если это место сравнялось с землёй. Никакая свобода не будет для меня достаточно привлекательной без наших разговоров. Пуговицы одна за одной расстёгивались и когда светлая кожа стала видна под слоями одежды, Мастер прижался губами сначала к шее, потом к груди. Он ощутил, как бьётся чужой пульс — быстро-быстро, и в таком же ритме стянул с Воланда его вещи: раз-два, три-четыре. И не осталось ни пиджака, ни жилета, ни рубашки, ни даже трости поблизости. — Ничего сейчас мне не говорите, прошу вас. Требую. Умоляю. Как вам будет угодно! — Мастер пальцами провёл по обнажённой коже. Даже под ночной прохладой от Воланда исходил жар. Он не вздрогнул от контраста температур, но стал реагировать на поцелуи — и чем больше они оставляли влажных следов, тем темнее становились глаза мессира. — Вам не пришлось бы с такой жадностью искать тепла, если бы вы не уверили себя в том, что это в последний раз, — Воланд поддел пальцами подбородок Мастера и заставил его посмотреть на себя в открытую. Мастер отвёл взгляд, но это не спасало его от чужих мыслей. Вернее, от своих мыслей, что так легко читал Воланд на его лице. — Не вздумайте со мной прощаться, — приказал Воланд. И Мастер потянулся к его губам. «Никогда» — считывалось в поцелуе. «Ни за что» — целовал Мастер. Он делал это жадно, с той пылкостью, которую мог себе позволить только под большим градусом. И когда Мастер прижался спиной к стене палаты, чтобы отдышаться, меньше всего Воланд мог предположить, что вскоре они поменяются местами. Мастер сделал один рывок, и Воланд ощутил жёсткий и холодный бетон лопатками. — Простите мне это, — зашептал Мастер. И развернул Воланда спиной к себе. Руки мессира вжались в стену, лбом он прижался к тыльной стороне своей ладони. Разведённые лопатки Мастер поцеловал поочерёдно. «Мне так жаль» — читалось в тех поцелуях. Воланд молчал. Даже тяжёлое дыхание было его тихим, незаметным. А Мастер прикладывался то к краю одного шрама, то к краю другого. Ему больно было рассматривать эти большие рубцы, но целовал он их без всякого на то отвращения. — Мастер, — позвал Воланд, и Мастер не сразу узнал его голос, отдающий хрипотцой. — Ничего не нужно говорить, — напомнил Мастер. И пока эта полночь тянулась вдвое дольше положенного, Мастер изучал губами тело, давно не ощущавшее на себе ласку. — В прошлый раз вы были настойчивы, позвольте вести в этот раз мне. И Воланд позволил, не пытаясь перехватить чужие руки и направить их по своему телу вниз. Мастер изучал его ровно так, как хотел. Ровно так, как считал нужным. Особое внимание он уделял спине, воображая, какие же крылья были на этом месте. Можно ли было ими объять целые города или хотя бы одного человека. Внутри разрасталось тепло: Воланд согревал его без касаний. И в ответ Мастер прижался к его спине, обхватил руками и крепко обнял. Он простоял так неведомо сколько времени, зарывшись носом в волосы, одну руку устроив поперёк груди, другую — поперёк торса. — Когда вы исчезли, — признался Мастер. — Я думал, что действительно сошёл с ума. Когда вы вернулись, — Мастер провёл по загривку носом, — я не знал, во что верить, но готов был жить в обмане, лишь бы видения не прекращались. Единственное, что заставляет меня верить в то, что вы настоящий, мысль, что я не смог бы придумать вас так детально. Ваши знания — ключ к тому, что всё реально. Но если я ошибаюсь… этот самообман лучшее, что у меня есть. Воланд всё же потянул руку Мастера за запястье по своему телу, давая ощутить его реальность. — Придумать можно многое, ощутить, увы, не всё. Вы ощущаете или думаете, что ощущаете? Ощущаю, ответил Мастер, свободной рукой поворачивая голову Воланда к плечу. И сам поддался в ту же сторону, чтоб столкнуться губами. Поцеловать коротко и влажно. А за этим ещё раз и ещё. Рука остановилась на поясе брюк. Воланд щёлкнул пальцами и ремень оказался снят. За ним оказалась расстёгнута ширинка. Мастер прижался плотнее, и руку запустил под ткань нижнего белья. Ему было одинаково приятно и получать ласку тогда, и дарить её сейчас. — Мастер, — шумно выдохнул Воланд. Стоны его звучали тихо. А в ладонь он толкался уверенно, словно зная, что каждое касание он заслужил. Что начиная с большого пальца и заканчивая мизинцем — всё принадлежало ему. Подушечки пальцев обводили выступающие вены. Растирали естественную смазку. Мастер не до конца осознал, в какой момент его рука стала масляной и влажной, но брюки с Воланда упали до самых щиколоток вместе с бельём. Удалось полностью обхватить его член. Резкими движениями и мягкими поцелуями Мастер доводил самого Дьявола до исступления. Особенно приятно было видеть и ощущать, как его тело накрывает оргазмом. Как он дрожит, полностью опираясь на человека и пытаясь пальцами зацепиться за ровную поверхность стены. — Я рядом, — прошептал Мастер в затылок те слова, которые и сам желал услышать. «Потребуйте что-то для себя». Мастер должен был загадать одно из тех множеств маленьких желаний, что сидели в нём сорняками. Рука стала чистой, как только Воланд пришёл в себя. Больше он не пытался скрывать свою силу и возможности. И Мастер не пытался удивляться вещами, которые просто происходили… не все вещи поддавались контролю и раньше, так зачем же пытаться контролировать их теперь. Воланд опустил руку вниз, а штаны, наоборот, по ногам поднялись выше, пока не легли поясом в ладонь. Воланд поправлял на себе одежду. Возвращал её в привычный порядок: вдел в шлевки ремень, застегнул его и потянул руку к рубашке, но надеть на себя её так и не смог — вдоль позвоночника легла следующая цепочка поцелуев. Укус в загривок вызвал протяжный стон, и Мастер хотел было улыбнуться, но, отстранившись, растерянно замер, потому что на коже, где ещё недавно смыкались зубы, стала проступать тонкая полоска, складывающаяся в примечательного вида литеру М. Связь становилась крепче. Дьявол становился уязвимее: его тень приобрела истинный облик, вырисовывая небольшие рога. И только тело не поддалось этим метаморфозам силой воли. Но глаза… склера одного глаза наполнилась чернотой. — Вы чувствуете? — Мастер пальцами обвёл печать. Воланд вздрогнул и качнул головой. — Это не входило в мои планы. По голосу легко определялась правда. Мастер с улыбкой развернул Воланда к себе. И ужаснулся тому, насколько раскрасневшимся было чужое лицо. Сколько жизни и чувств было сосредоточено под кожей. Воланд ещё никогда не выглядел настолько человечным и живым. И как же он пытался вернуть себе прежний облик. Как он старался! Его глаз, напротив, Мастера не испугал. — А что в ваши планы входило, мессир? — Мастер поддел пальцами его подбородок. Даже с изменениями взгляд оставался тем же. — Помимо того, чтобы уничтожить мой роман… а потом позволить мне его написать, чтобы выкрасть... А потом отдать его Марго? Воланд расплылся в ответной улыбке. Казалось, в ней можно было проследить что-то злое и снисходительное. Словно коту, загнавшему мышь, стало вдруг даже жалко выпускать свои когти. Но Воланд взял себя в руки. Первым когтём он нанёс неглубокую рану, звучала она так: — Помимо всего этого, в мои планы входило оставить вас себе. Какое дело ему было до этих бумаг, до этого романа, если он мог заполучить автора строк, и получить по итогу намного больше: и слов, и листов, и произведений. Мастер качнул головой, не желая слышать того, что Воланд до него пытался донести. — Я и так ваш, мессир, — он покорно склонил голову, но Воланд приподнял её рукой. С каждой секундой он возвращал себе тот опасный блеск. Ту остроту, что резала без всяких ножей. — Я допустил ошибки по своей беспечности, мой Мастер. Рядом с вами время идёт иначе. Рядом с вами я с трудом себя контролирую. — Так отбросьте контроль. То, с какой простотой Мастер ответил, позабавило Воланда. Он погладил его по щеке: уязвимость могла пугать даже бесстрашных, потому что смелость происходила не от страха, а от возможности его преодолеть. Уязвимость ставила в одно положение со смертными. А Воланд смертным никогда не был. — Не сегодня, — покачал головой мессир. Рубашка вернулась на его тело. Пуговицы застёгивались, скрывая кожу от глаз Мастера. Он мог вспомнить температуру, но не мог заново её ощутить, прижавшись. — Остался один неразрешённый вопрос между нами, мой дорогой, — Воланд поправил жилет, затем поправил пиджак. На его руках оказались чёрные кожаные перчатки. — Место и время нашей следующей встречи. Я выполнил условия нашей сделки и больше здесь меня ничего не держит. — Я бы последовал за вами, мессир. — Это исключено, я уже говорил. Не торопите события, мой драгоценный Мастер. Я помогу разрешить ваш внутренний конфликт: я напомню вам, кто же перед вами стоит. Глаза Воланда горели огнём, тем самым, когда, стоя у камина, он с ним прощался. Ещё одна разлука казалась Мастеру пыткой. Он покачал головой, не желая верить в новые истины и смыслы, но Воланд всё равно прервал молчание. — Подумайте о том, мой дорогой, на что я способен, чтобы добиться желаемого. Перчатки были холодными, по сравнению с настоящей кожей Воланда, которая могла и обжигать касаниями. Сейчас Мастера могли обжигать только слова. — Подумайте о том, что Маргарита была бы спасена моей волей и без вашего на то желания. Что в любом случае она была бы в порядке, чтобы увидеть ваш роман. Как вы и хотели. Подумайте о том, мой дорогой Мастер, говорил Воланд, что я мог тянуть время, чтобы вы поставили на кон свою душу. Подумайте, говорил Воланд, что я не собирался идти на риск и ждать, что вы захотите остаться рядом сами, я толкал вас на выбор, который был необходим мне. Подумайте о том, Мастер, что… — Вы меня обманули? — спросил Мастер и нахмурился. — Дьявол не обманывает. Дьявол каждому даёт по его вере. И забирает своё. Вы то верите, то не верите мне… и получаете всё это. Воланд развёл руками, и всё пространство, что было вокруг — это то, во что Мастер верил и что заслужил своими решениями. Верил другу — едва не угодил на плаху. Верил в своё сумасшествие — и оказался в доме скорби. Выборочно верил Дьяволу — и позволил ему обвести себя вокруг пальца. — Вы снова это делаете, — устало выдохнул Мастер. Улыбка на его лицо больше не лезла, но оставалось понимание. Он знал, что бессмысленно сейчас прогонять Дьявола, ведь тот действительно мог уйти. Что для Воланда был один человеческий век? Пустяк. Всего лишь неяркая вспышка света. Мастер отступил. — Я знаю, чего вы пытаетесь добиться. Оттолкнуть меня, заставить на вас злиться и в этом чувстве до самого прощения прожить свою жизнь. Потратить век на рассуждения о том, что и когда значили ваши слова. Распутать этот клубок тайны и прийти к вам уже понимающим, готовым и знающим. — Мой Мастер, — выдохнул Воланд, не привыкший ни к проигрышам, ни к уязвимости. — Не нужно. Я никогда не прошу, но вас готов умолять остановиться. Злитесь, мой дорогой. Ненавидьте. Любите. Живите. Но не опускайте руки. — Я не опускаю своих рук, я просто знаю, чего хочу. И кого. Мастер взял Воланда за руку, коснулся прохладной кожи перчатки губами и кивнул в сторону балкона. — Я бы закурил, — признался Мастер. Воланд достал злополучный портсигар. Фильтр сигареты оказался зажат между губ Мастера. Он легко усмехнулся, прикуривая по пути к парапету. Забрался на него, делая первую затяжку и взглянул вниз. А потом внезапно протянул руку в сторону Воланда и помог ему забраться к себе. — Эта ночь слишком длинная, — Мастер отстранил сигарету от губ. Стоило ему только заметить, что время тянется неправильно, как небо очень медленно стало светлеть. Даже краснеть — так вдалеке начинался рассвет. — Красиво, — кивнул Мастер и взглянул Воланду в глаза. — Хотите? Он перехватил сигарету большим и указательным пальцами, чтобы фильтром приблизить её к губам Воланда. Тот затянулся без ответа, и Мастеру показалось, что ещё никто на его памяти не затягивался дымом с таким изяществом. — Вы хуже Дьявола, — рассмеялся Воланд, выпуская дым в сторону города. В его глазах он отражался руинами в огне. — А вы милосерднее любого человека, — парировал Мастер. — Вздор. — Каждому по вере его, мессир. А если я в это верю… — То вы наивный писатель, — Воланд раскрыл губы, чтобы затянуться ещё раз из рук Мастера, но тот приблизился сам и вместо фильтра сигареты, в раскрытый рот толкнулся языком. Поцелуй вышел влажным, долгим, времени снова пришлось остановиться. — Мышление, — тихо отозвался Мастер, — это когда ты упрощаешь вещи, а не усложняешь их.* — Вы не глупец, но поступаете порой ужасно глупо. — Siehst du, ich mache solche Dummheiten, wenn du nicht da bist. — Liebe lässt uns immer wieder Dummheiten begehen.** — Я бы хотел, чтобы одну глупость вы совершили вместе со мной, — Мастер последний раз затянулся дымом и отбросил в сторону ещё горящий окурок. В глубине души он даже не испытывал жалость от мысли, что этот поступок всё обратит в прах. Весь город в огне… это его не пугало. Но окурок исчез, не коснувшись земли: растворился в воздухе, будто его никогда и не было. Мастер уложил руки Воланда себе на грудь, а сам обнял его за плечи. Спиной он повернулся к городу, как можно ближе остановившись у края. — Я могу сделать для вас больше. Вызволить вас отсюда. Отправить туда, где вы будете свободны. — Я бы мог потребовать это вместо вашего имени, — напомнил Мастер, — Теодор Воланд. — Почему же вы этого не потребовали? — Я отвечу на этот вопрос, но не здесь и не сейчас, — руки Мастера прошлись от плеч до локтей, от локтей до чужих запястий, и остановились поверх тыльной стороны ладоней. Воланд вцепился в одежду Мастера смертельной хваткой, когда тот пошатнулся, стоя на парапете. Мастер увидел в чужих глазах мелькнувший страх. — Мы оба знаем, куда я попаду после смерти, — успокоил Мастер. — Для этого не нужно торопиться. Вы напрасно гонитесь за смертью, не успев даже вкусить жизнь. — Я ей пресытился! Вздор, хотел было ответить Воланд снова, но небольшой шаг назад заставил его напрячься. Замереть. Притаиться. Не дышать. Мастер одними губами произнёс «я рад, что вы здесь». — Это жестоко, даже по отношению к Дьяволу, — Воланд покачал головой. — Вы будете всё помнить. Боль может свети вас с ума! — Тогда сделайте так, чтобы не свела. — Я бы мог забрать всю вашу память, оставить вам новую жизнь. Почему бы мне этого не сделать прямо сейчас? — Воланд сверкнул опасной улыбкой. — Ну? В эту же секунду! Вы бы сразу позабыли о своих глупостях. — Или не позабыл. И был бы одинок в этот момент. Пронизанный скорбью и страхом. А потом и болью. Воланд перестал улыбаться. Он молча смотрел в глаза Мастера. Обманываться любили люди, а мессир точно знал, что Мастер говорит правду. Он дал ему выбор, как и обещал Марго, и с тяжёлым сердцем собирался принять его решение. Может быть, на запястьях не осталось шрамов от электросудорожной терапии, не осталось синяков от ударов — Воланд стёр их своей рукой, — но до израненной человеческой души он так дотронуться не мог. Мастер не был ранен физически, он был ранен в своей голове, а это было намного страшнее и губительнее. — Сначала я думал, что хотел бы вернуться в прошлое. В свой подвал, в наши первые встречи, в беседку, в которой мы могли разговаривать часами. Но потом я понял, что, цепляясь за прошлое, я не смогу прожить больше ни дня. Будущее здесь мне не светит. Ни одно место не будет греть меня сильнее ваших рук. А потом бы всё вернулось в это место… и я бы снова и снова пытался бы сбежать на день, на месяц, на годы назад. Но время всегда идёт вперёд. Я пытаюсь плыть против течения, которое сильнее меня. Для чего? Ведь теперь я могу двигаться дальше. По другому направлению. И не один. Не в этом мире, так в другом. Если смерть — это не конец, то есть ли причины бояться? Воланд бы воскликнул, что уйма! Уйма причин! Но Мастер смотрел на него тем взглядом, который был у него в подвале у старого разгорающегося камина. Тогда Мастер умолял Его не уходить. Тогда было страшнее, а Воланд всё равно Мастера отпустил. Толкнул его в стальные объятия людей, и теперь, стоя у края, получал своё наказание. И вместо ответа Мастеру, стал разжимать свои пальцы на больничной робе. Тот сделал один шаг — и время снова дало свой ход. Занялся рассвет, первые лучи не успели коснуться зажмуренного лица. Мастеру страшно было открыть глаза и ничего не увидеть. Этот бесконечный полёт вниз — до того места, где должен лежать человек — он должен был когда-нибудь закончиться! Но вместо холодных объятий земли, Мастер ощутил руки Воланда за своей спиной. А когда решился открыть глаза, перед ним был его письменный стол. Полумрак подвала. Раскрытое окно. В комнату должен был ворваться ветер, но вместо этого ворвался голос. Он произнёс: — Как интересно.