Требуй тьму, но не просись на свет

Эти длинные коридоры его малость пугали, и не напрасно — они бесконечно менялись, тянулись и создавали петли, Мастер мог бы ходить там днями напролёт и не найти ни тупик, ни выход. Воланд его успокоил: — Этот дом ваш в той же мере, что и в моей. Вы никогда здесь не заблудитесь. Они вышли в самый обычный коридор. Свет был тусклым — от малого количества свечей, но дорогу было разбирать легко. Более того, Мастер узнавал это место. Тогда возник другой вопрос: в каком коридоре он петлял с Коровьевым? Словно читая его мысли, Воланд ответил. — Здесь есть места вне времени. Нельзя сказать, что, попав туда, можно быть там вечность и не состариться, но это ближе к правде и вашему пониманию вещей. С того места можно попасть в любое другое. От вашего нового дома до старого. — Нет больше старого дома. — Напрасно вы так думаете, тот подвал уже давно пустует. И если вы захотите туда вернуться, вы знаете путь. — Разве могу я вернуться туда? Воланд улыбнулся и кивнул. — Да, можете. Вопрос в том, захотите ли? Мастер не предполагал, что в его распоряжении есть такая свобода передвижений. Он прекрасно знал по какой причине и кому принадлежит, и не смел с этим правом спорить. Он лишь хотел немного пространства и имел смелость его просить у мессира, но то, что тот готов его вот так отпустить «наверх» не укладывалось в голове. — Вы, должно быть, шутите? — не поверил Мастер. — Нисколько, — Воланд остановился возле двери и позволил Мастеру потянуть её на себя, чтобы войти туда первым. Спальня расширилась до приличных пределов. Воланд остановился, чтобы осмотреться. — Более того, не в этом ли было ваше требование? — Если бы я знал. — А вы не знаете? — Воланд шагнул ближе. Мастер замер. Он не мог понять, какую эмоцию выражает чужое лицо: раздражение, любопытство, усталость. И всё Мастер не знал, и от всего испытывал долю скуки. И даже умерев, продолжал быть флегматичным с проблесками инициативности. — И даже не догадываетесь? — Единственное, чего я сейчас желаю, так это вас на своей кровати. Воланд рассмеялся. — Что? Что? — переспросил он. Мастер обхватил его лицо руками и потянул к себе, целуя губы вместо ответа, впрочем, именно это и должно было стать ясным ответом, но Воланд вмешался, острыми клыками прихватив нижнюю губу. Он не прокусил её, но сделал достаточно больно, чтобы со стоном Мастер отстранился и отступил. Но Мастер только прервал поцелуй, а Воланда притянул ближе, сместив руки с лица на затылок и плечо. И снова потянулся за поцелуем, выдохнув «можно?» перед тем, как прижаться к губам. «Можно». Так бы ответил Воланд, не будь занят чужим языком. Мастер отчего-то в его руках вскоре начал дрожать, но продолжил жаться, отвечать и, наконец, издал тихий стон, как только Воланд в ответ руку положил на его затылок. Клеймо разгорелось с новой силой. Жар когтями впился в кожу и оставил свои красные следы. Воланд бы хотел охладить этот пыл, но его руки были предназначены для другого. И Мастер эти руки готов был целовать и прижимать к себе, оставляя на коже ожоги. Когда поцелуй прервался, Мастер уже смотрел пьяно. Его глаза немного блестели, взор затуманился и стал очень тёмным, что не нужно было задавать вопросы, чтобы узнать, какое следующее желание возникнет у человеческого разума. Предупреждая все просьбы, Воланд произнёс: — Я хочу вас взять. — Возьмёте. Тепло разлилось в груди от этого покорного ответа, и разгорелось сильнее, когда Мастер добавил: — Но и позвольте мне... Нет, не взять вас. Позвольте быть с вами в эту ночь. И хоть Мастеру нравилось принадлежать, выдохнул он шёпотом следующее продолжение: — Я покажу вам, что это значит в человеческом понимании. Уверен, вы знаете, что такое тепло и нежность, верно? Но ощущали ли вы её на себе? Человеческое тепло, дорогой Воланд. — Нет. Как и не ощущали вы, что может даровать нежить. И в подтверждении своих слов, Воланд пальцами провёл по хламиде, и та, словно разрезанная надвое, повалилась к ногам, оставляя Мастера полностью обнажённым. Касания Воланда стали немного небрежными, но в них всё ещё ощущалось покровительство и забота, и от этого вдвойне быстрее билось сердце, заодно с ним пульсировала и метка на затылке. Воланд провёл когтями по груди, оставив неглубокие царапины. Провёл по ним языком и подул сверху, словно это помогло бы коже зажить, но защипало лишь сильнее, а потом кожа стала такой чувствительной, что последующие поцелуи по всему телу прокатывались волной. На контрасте действия Воланда снова заставляли тело дрожать. В одну секунду Мастер задерживал дыхание от боли, в другую громко выдыхал, потому что становилось так хорошо, так приятно. Горячие руки исследовали его тело, медленно подталкивая к постели. Она казалась нетронутой и новой. Мастер упал на неё спиной и потянул за собой мессира. — И как понять теперь, что это не сон? — Мастер руками путался в мантии Воланда и никак не мог добраться до его кожи. Не мог её снять, потому что не имел понятия, как это сделать правильно. — Даже если и сон, многое ли это изменит? — Многое, — возразил Мастер. И на какое-то мгновение по его телу прошёл холодок, он добрался до костей, заставив убрать руки в стороны. Уперевшись на локти, Мастер приподнялся. Его лицо оказалось так близко к Воланду, что можно было и поцеловать его. Но куда важнее было ответить. — Если бы я проснулся сейчас или после в своём подвале и понял, что это только сон, я бы не нашёл себе покоя. Неужели я могу быть с вами только находясь без сознания? Неужели я могу вас целовать, только воображая об этом? Я бы сделался жутко несчастным, если бы вдруг всё это оказалось фантазией. Вымыслом моего воспалённого разума. Ещё хуже бы стало, если бы я очнулся в больнице, а в не подвале. Мастер подумал о том, что дал бы им себя убить, если бы не смог сделать этого сам. Тоска легла на душу новым слоем, и Воланд снял его, как снимают одежду. — Хорошо, хорошо, — согласился тут же он, — вы правы, мой дорогой. Но не волнуйтесь. Вы слишком мертвы для того, кто может очнуться. Вам это не грозит. Мастер, облизнув губы, спросил прямо: «что же мне грозит?», и к его удивлению, Воланд улыбнулся опасно широко, словно этого вопроса и ждал. Он хотел предупредить Мастера, что не стоит надеяться на что-то лёгкое и простое. Не стоит думать, что Дьявол будет о его теле заботиться. Нет, совсем нет, Воланд собирался и живого места не оставить на том, кто себя ему же и продал. Обычный порядок вещей был нарушен в тот момент, когда до души Мастера добрались когтистые лапы смерти, а не руки в кожаных перчатках. Но то был намеренный шаг, как шаг Мастера с парапета вниз. — Расслабьтесь, не нужно так напрягаться, — Воланд тихо посмеялся, ведя рукой от груди до низа живота. Тело Мастера под его ладонью становилось напряжённым и немного выгибалось навстречу движению. Словно Мастер хотел этого контакта даже сильнее, чем сам Воланд. — Эти реакции я контролировать не в силах рядом с вами. Воланд опустил руку ниже, основанием ладони провёл по твёрдому члену и задержался на внутренней стороне бёдер. Там нежная кожа легко поддавалась любым манипуляциям, и даже лёгкие царапины вызывали учащённое и тяжёлое дыхание. На удивление, Мастер бёдра развёл, а не попытался сжать его руку между. — Послушный, — усмехнулся мессир, и в награду обхватил основание члена пальцами, лаская неторопливо и бережно, так, как, в общем-то, ласкать не планировал… но сложно удержаться, замечая эти жесты. Эти взгляды снизу вверх. — Я доверяю вам, — ответил Мастер. Раскрытая ладонь свободной руки тут же приглашающе прикоснулась к его подбородку. Мастер не нашёл решения лучше, чем прильнуть. Вжаться щекой в горячую ладонь и прикрыть глаза. Воланд немного подождал, и двинулся дальше: его пальцы поднялись выше, обвели линию скул, виски, дугу над бровью. Мессир не надавливал, желая ощутить под своей рукой покорность. Вспомнить хрупкость человеческого тела. И его отзывчивость на предложение быть ближе, чем под сердцем. Быть внутри. — Ничего не бойтесь, — Воланд проделал обратный путь, погладив снова и щеку, и линию челюсти. Его ладонь легла на шею и только тогда Мастер ощутил первое давление. Он лёг обратно на спину, раскрыв губы, чтобы дышать полной грудью. Воланд сжал шею по-настоящему, но вместе с тем рука на члене пришла в движение: от самой головки до основания мессир размазывал естественную смазку, которой было по ощущениям больше, чем по виду. Мастер раскрыл губы шире в беззвучном стоне и руками сжал постельное бельё, чтобы не схватиться за Воланда. А хотелось, как же хотелось замедлить и ослабить его движения. Обычно было проще: прелюдии происходили постепенно, но Воланд мелочиться не стал, и это был совершенно новый опыт. Мастера потряхивало, через раз ему разрешалось делать жадный вдох и через раз ему удавалось толкнуться в руку самостоятельно. Жадным взглядом Воланд изучал его лицо. По ощущениям Мастер стоял у края перед абсолютным исступлением, и он был готов туда шагнуть, позволить себе слишком быстро излиться в кулак, но, к счастью, Воланд остановился сам, не дав ему сгореть в наслаждении так быстро. — Вы одеты, — прохрипел Мастер. Его рука снова исчезла в складках мантии. Через неё он ощущал чужое тело, но никак не мог его представить. Воланд будто только сейчас осознал, что всё это время был одет. И ему понадобилось не больше нескольких секунд, чтобы отправить ткань в сторону. Полы сами разошлись на нём, ткань заскользила по телу, обнажая постепенно плечи, грудь, живот и ноги. С кровати хламида повалилась на пол. Мастер мог только смотреть на то, что перед ним открылось. Как тайна, которую прятали в старом и дорогом ящике. Хотелось думать, что туда не заглядывали ещё люди. Мастер с благоговейным трепетом провёл по чужой груди. Потом он заметил, что за спиной Воланда что-то мелькнуло. И это что-то вскоре опустилось на постель. Тонкий хвост с заострённым концом почти соприкоснулся с его бедром. — Я могу? — Мастер взял хвост в свою ладонь, оценивая вес, оценивая ощущения кожи. — Сколько же ещё секретов вы скрываете от меня? — Меньше, чем вы думаете, — улыбнулся Воланд. — Вам нравится то, что вы видите? — Мне нравитесь вы, — ответил Мастер, и снова погладил хвост. Теперь, когда тело Воланда было перед ним открыто, Мастер испытывал острую потребность в том, чтобы всё изучить. Коснуться каждого сантиметра кожи, сравнить с теми ощущениями, что были у него до. Когда вечером в доме Лиходеева, они касались друг друга, они были слишком одеты. Да и Воланд выглядел тогда иначе. Его человеческое обличье точно было привлекательным, но, справедливости ради, Мастера не пугала и новая личина. Свита назвала её «истинной», но Мастер знал — истина была и раньше. То, какие формы выбирал Воланд, уже говорило многое о нём. Даже во лжи люди раскрывали правду о себе. Кто-то умел изящно выкрутиться из самой сложной ситуации, кто-то неумело пытался перешагнуть через маленькую ложь, но всё равно спотыкался и падал. Мастер прижал руку к чужой груди, но не отталкивая, а пытаясь разобрать пульс. Было же в конце концов у Дьявола сердце? И умело же оно заходиться совершенно сумасшедшим ритмом? — Вы уделяете не тому внимание, — усмехнулся Воланд и руку Мастера направил вниз. Тот не стал спорить и вскоре ладонью плотнее прижал чужой член к животу. Странно было думать, что всё это, что он ощущал сейчас пальцами, вскоре должно было оказаться в нём. Воланд смотрел, ждал от Мастера ещё каких-либо действий, но, потеряв терпение, за плечи вжал его в кровать. — После вас на мне останутся раны. И синяки. — Останутся, — совершенно легко согласился Воланд, и чего он не ожидал, так это улыбки на чужом лице. Улыбки, означающей «надеюсь, они не заживут». Улыбки, говорящей «оставьте больше». Воланд протянул руку в сторону стола, поманил оттуда какой-то предмет, и он, лавируя по воздуху, огибая предметы, вскоре оказался у него на ладони. На человеческой ладони без когтей. На вопросительный взгляд Мастера, Воланд только заметил, что раны должны быть снаружи, а не внутри. — Больнее всего было наблюдать, как раскалывается ваш разум, — признался он, и пальцы зачерпнули из баночки густую смазку. На его руках она согревалась быстро. — Вода, может быть, и собрала, как мозаику, ваши кости обратно, но всё остальное... Нужно было время. Воланд не хотел терять годы на восстановление. Не хотел видеть эту внутреннюю раздробленность. Страшно видеть раны, которые не обеззаразить своей рукой, на которые не подуть, чтобы не болело. Там, внутри, было всё нежным и хрупким, даже если снаружи тело казалось крепким и подготовленным к невзгодам. Это же Воланду мог сказать и Мастер: ты находился в Эдеме, в саду божьем, твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд, и золото, всё, искусно усаженное у тебя в гнездышках и нанизанное на тебе, приготовлено было в день сотворения твоего. Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять… [1] почему теперь ты здесь? Почему в твоих глазах вековая усталость? Почему на тебе печать непрощённого? Почему ты не выдерживаешь то, что выдерживает всего лишь человек? Ничего не холодило кожу Мастера, но почти всё её согревало. Почти всё оставляло обжигающие следы. Смазка тёплой густотой дорожкой легла ему на бедро. От самого колена до паха пальцы дразнили своим контактом и прервали его, почти добравшись до потяжелевших яиц. Они поджались, когда Воланд подхватил Мастера под ягодицу и приподнял его корпус над кроватью. Выгнув бровь, он наблюдал за тем, как Мастер пытался приноровиться к такому положению, для устойчивости упираясь руками в кровать. Его вид жалобно намекал «я не смогу вас коснуться», но Воланду было и не нужно. Его пальцы раздвинули ягодицы и погладили сжавшийся вход. Закрытые края сфинктера обхватили фалангу указательного пальца в протесте, но Воланд всё равно продолжил надавливать, проникая внутрь на все три. Мастер зашипел с непривычки, но боль на удивление не ощутил. Что он ощутил, так это хвост, опутывающий спиралью его ногу. — Только не говорите, что ещё способны удивляться, — посмеялся Воланд и, казалось, это всё звучало только у Мастера в голове. Он попытался двинуть свободной ногой, но Воланд когтями провёл по ней, предупреждая, что будет больнее, если Мастер хотя бы шелохнётся. «Нельзя». — Я хочу вас касаться. — У вас будет такая возможность. Сейчас же, — одна рука внутри, другая — снаружи, одна растягивала, другая заставляла сжиматься. Воланд с ухмылкой провёл по члену, а потом по животу, пачкая Мастера в его естественной смазке, которая продолжала выделяться, несмотря на то, что ни к каким активным ласкам мессир не прибегал. Он время остановил, любуясь человеческим телом. Живым. Реагирующим. Его телом. — Сейчас же, — продолжил Воланд повелительно, — вы возьмёте себя в руки, расслабитесь и сами подхватите свои ноги. Будьте раскрытым, пока я не разрешу вам сжаться. Вы меня поняли, мой дорогой Мастер? Мастер со свистом вобрал воздух и еле заметно кивнул, его лицо горело от чувства стыда. Неловко он провёл ладонями по своим бёдрам и замер, коснувшись колен. Воланд вплёл пальцы в его волосы у виска и до боли сжал. — Ну же, я жду, — он сотряс приказом всю комнату. И Мастер, смотря в чужие тёмные и горящие огнём глаза, подхватил свои ноги под коленями и приподнял, раскрываясь для Воланда, раздвигая бёдра и теперь всё отчётливее ощущая движение одного пальца внутри. Хвост змеёй от ноги перешёл на руку. Кончик погладил его кожу нежно, в одобрении. Но щеки у Мастера не перестали гореть смущением, даже когда мессир всем своим видом уверил, что такое положение — нормально. — Надо было взять вас в палате… тогда… у стены. Взять, как и хотел, — не то прошептал, не то прошипел Мастер. Воланд протолкнул в него второй палец, заставив скулить от натяжения. Мастер сжал эти два пальца в себе. — Что же вам помешало? — Видимо, моё нетерпение. Если бы не оно, может быть, сейчас вы не пытали бы меня. Воланд приподнял в удивлении брови. — Насколько я знаю, в земном представлении в Аду всё именно так: грешников пытают на каждом из кругов. И этому нет конца. Что же вам не нравится? Костяшки пальцев промяли неподатливые стенки, и вновь вернулось ощущение скольжения внутри. Мастер пальцы сжал на своей коже, но не сдвинулся с места, и лишь громче задышал, потому что эти пальцы приносили не боль, которую он ожидал, а тянущее наслаждение. Мастер вжался затылком в кровать, а Воланд снова заговорил: — Пытка? Это для вас пытка? — пальцы надавили на простату. Мастер выгнулся в пояснице, едва дыша он прошептал «чёрт». — Не чёрт, а Дьявол, мой дорогой. Оскалившись, Воланд рукой упёрся Мастеру в грудь. Его когти впились в кожу в районе сердца — чуть левее центра, а вторая рука активнее задвигалась внутри. К двум пальцам добавился третий, отозвавшийся в теле лёгкой вспышкой. На мгновение стало больно — но только на мгновение. В следующий же момент Мастер ощутил, что рука мессира на его груди стала горячее. Он не запаниковал, потому что знал наверняка, что Воланд не сможет прожечь ему кожу и добраться до грудной полости вот так. Он не собирается вырывать ему сердце, которое только недавно по ощущениям вернул. Мастер даже не закричал, он только стиснул челюсть и ноги подтянул ближе к себе. Воланд остановился, давая ему привыкнуть к ощущениям и, видимо, оставляя время для себя, чтобы не разгореться от желания близости ещё сильнее. На груди остался отпечаток от ладони. Небольшая томительная передышка сыграла лишь на руку: Мастер шумно выдохнул, заставляя себя не выпрашивать ласку ещё. Он ждал, когда мессир предложит ему всё сам. Тогда, когда это будет уместнее всего. Это было странно и захватывающе одновременно — наблюдать друг за другом со стороны и осознавать, что по сравнению с остальным временем, наедине друг с другом они становились другими. Воланд вытащил пальцы, обманчиво обвёл припухшие края ануса, успокаивая раздражённую кожу. В одну секунду стало легче дышать, но в следующую вновь получилось только задыхаться. Все три пальца с хлюпаньем погрузились внутрь. Царапающе, Воланд провёл от груди до живота. Обхватил истекающий смазкой член, и в такт движениям внутри, начал Мастера ласкать. Мессир проверял его терпение на прочность, и пока что был полностью удовлетворён результатом, ведь Мастер не пытался толкаться в его ладонь, не пытался урвать больше, чем ему сейчас предлагали. — Дьявол, — с ухмылкой и хрипло произнёс Мастер, и ему захотелось притянуть Воланда поближе. Просто вжать его в себя и… и, наверное, больше не отпускать. — И весь для Вас. — Для меня, — кивнул Мастер. — А я даже коснуться не могу вас, душа моя. — Своим нутром касаетесь. Даже сжимаете, как в объятиях. Лицо Мастера вновь стало выражать неловкость. Воланд улыбнулся, словно чужие слова никак не всколыхнули его бессмертное нутро, словно в груди сердце не забилось быстрее. Как ни в чем не бывало, он раздвоенным языком провёл по своим губам, и стал опускаться ниже. Уверенным жестом растолкал ноги Мастера шире, и тот не поверил в то, что реально видит. Воланд высунул язык и направил его член к своему рту. Головка скрылась за мягкими губами, зато язык приласкал выступающие вены. Ноги задрожали и удерживать их в собственных руках стало сложнее. — И какой же круг предполагает пытки, которые получаю я? Воланд выпустил его член, поцеловал бедро, потёрся щекой, а потом и своими рогами. Это было... совершенно новое чувство. — Седьмой круг. Второй пояс, — совершенно спокойно ответил Воланд. — Флегетон. — Изучали мировую классику, профессор? — Это то малое, что может привлекать наверху. Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, и они отрицательно покачают головами. [2] Мастер усмехнулся, уловив в чужом голосе иронию. А Воланд больше не стал медлить, вновь горячим языком обведя головку. Хриплый стон из груди Мастера вырвался подневольно. Воздух вокруг стал пылать. Им невозможно было дышать, а если получалось его вобрать во всю грудь — потом не получалось сделать выдох. Воланд поднял на Мастера взгляд, ему важно было убедиться, что тот жадно за ним наблюдает. Покрасневшие губы плотно сжались вокруг члена. Мастер выпустил ногу из своей хватки и уложил её на чужое плечо, и тогда смог пальцами провести по мягким и влажным губам. Воланд раскрыл рот шире и позволил толкнуться членом себе в рот. Мастер замер, а Воланд задержался на месте, на той глубине, которая была приятна партнёру, после чего плотным кольцом из губ обхватил его ствол и втянул щёки. Головка упиралась точно в корень языка, из-за чего слюны становилось больше. Она стекала к основанию и пачкала яйца Мастера, но Воланда это не смущало. Он, как и положено, просто задвигал головой по всей длине. На какое-то время Мастер даже позабыл, что сам лежит раскрытым до предела. Пальцы внутри него двигались неощутимо, он их осознавал только в моменты, когда Воланд начинал разводить их внутри или намеренно активно массировать простату. — Дьявол, — застонал Мастер сквозь стиснутые зубы. Он выгибался, пяткой упираясь Воланду в спину. Он притягивал к себе, напрашивался на большее и точно собирался в таком положении излиться в рот мессира, но тот отстранился и к трезвому уму вернул Мастера хриплым приказом. — Я не разрешал вам отпускать свои ноги. — Я себе разрешил, — усмехнулся Мастер и тут же зашипел: Воланд внутрь него протолкнул четвёртый палец без предупреждения. — Мне нельзя просить света. Нежности тоже нельзя? — Сейчас вы слушаете и выполняете мои приказы. Беспрекословно. О нежности потребуете потом. Хвост оказался сильнее, чем Мастер подумал на первый взгляд. Сомкнувшись на его запястье, он потянул руку к ноге. Мастер обхватил её под коленом и, следуя движениям хвоста, почти прижал её к своей груди. Язык Воланда прошёлся от уздечки к яйцам. Мастер задрожал, когда края раскрытого сфинктера обожгло влажным касанием. Хвост отпустил руку, проворно скользнул к члену и пережал его под головкой. Самый кончик хвоста начал играть с уретрой. Мастер до побелевших костяшек сжал пальцы на своих ногах. К своей чести, он не стал скулить, но и на месте удержаться не смог, его лихорадило, било изнутри будто бы током, подбрасывало и заставляло не дышать. Это чувство, которому нет определения, кроме как наслаждение, оно было возведено в такой абсолют, что становилось пыткой. Сладкой, невыносимой пыткой. — Воланд, — зашептал Мастер. «Прошу вас» почти сорвалось с языка, но Воланд резко остановился. Язык и пальцы пропали, остался только хвост, пережимающий член и не дающий кончить так просто. — Теодор. — Мой драгоценный Мастер, мне понадобится не одна вечность, чтобы научить вас терпеливости. И послушанию. — Вам не придётся, — Мастер расслабил пальцы, когда руки Воланда легли поверх его рук, раздвигая ноги так, как хотелось ему. — Почему же? — спросил Воланд и тут же от своего вопроса отвлёкся: — Отпускайте. Дальше я сам. Мастер опустил руки на кровать. Вся простынь под ним была смята. И она липла к обнажённой и мокрой спине. — Потому что таким, какой я есть сейчас, я нравлюсь вам больше. Воланд громко хмыкнул, но возражать не стал. Он даже позволил притянуть себя ближе. Мастер не упустил возможность и тут же обнял его своими ногами, а руки вплёл в волосы. Он перебирал пряди, а глазами всё ещё обводил выступающие на лбу рога. — Так и будете меня рассматривать? — приподнял брови Воланд. — Сейчас вам позволено больше… Мастеру не пришлось говорить дважды и распыляться намёками — он понял всё сразу, и тут же костяшками пальцев обвёл линию роста волос. Спустился к рогам, погладил их подушечками пальцев с таким трепетом, словно те могли вот-вот исчезнуть от малейшего давления на них. Но это Мастер воображал зря, поскольку на ощупь рога были твёрдыми и явно в силе не уступали ему. Как бы Мастер не трогал, не гладил и не тянул (чего он, конечно, делать не стал), навредить он бы не смог. Даже если бы у него это желание неведомым образом появилось внутри. Воланд потёрся рогами о ладонь, вжался в раздвинутые бёдра плотнее и мягко качнул тазом, притираясь своим членом к члену Мастера. И тот быстро позабыл про рога, про необычный вид, про то, под кем он рискнул возлежать. — Вы настоящий Дьявол, — Мастер постарался двинуть бёдрами в ответ, но только плотнее прижался к мессиру. — Вы это только поняли? Не расстраивайте меня, mein Schatz. — Нет, конечно же, нет, — Мастер с улыбкой качнул головой, понимание этих вещей настигло его давно, принятие настигло гораздо позднее. — Возьмите уже меня, как и хотели. Воланд носом провёл по его шее, почему-то именно такие едва уловимые касания в теле вызывали дополнительный пожар. Мастер вздрогнул, повернул голову вбок, чтобы открыть к шее хороший доступ. Он знал, что мессир это действие подкрепит поцелуем, а потом и укусом. И так и произошло. Его влажные губы прижались к бьющейся на шее вене, а потом чуть ниже он оставил болезненный укус. Укус на плече, на груди. Его когти прошлись красными полосками по бокам и бёдрам. Мастер потянул Воланда за волосы к себе, накрыл его губы своими и попытался потереться о него снова. Он так долго был возбуждённым, что желание уже отзывалось болью в паху. Он ведь готов был кончить вот уже два раза, и вот уже два раза ему не позволили это сделать. И не позволили просить. Взгляд мессира после поцелуя потеплел. К нему даже вернулась прошлая позолота, а там и оттенки зелёного. Истинный цвет глаз Воланда напоминал яркость летних красок. Но когда он был зол или заведён, глаза его становились либо золотыми, либо чёрными до неузнаваемости. В какой-то степени, Мастер мог читать Воланда, как открытую книгу, написанную разными чернилами. — Вы ведь не боитесь? — Воланд руку просунул под поясницу Мастера, скользнул ниже и оттянул его ягодицу. Член упёрся точно между, и влажная головка надавила на раскрытые края ануса. Сжаться не удалось, потому что напор только усилился. — Нет. Вы ведь мне запретили бояться, — усмехнулся Мастер. Глаза его блестели, но слёзы так и не выступили наружу. Воланд качнул бёдрами, входя постепенно, сантиметр за сантиметром внутрь. Пальцы на ногах у Мастера поджались, он пытался расслабиться, но тщетно — мышцы всё равно очень плотно обхватывали чужой член. Они ощущались второй кожей на нём. Воланд застонал вслух. Застонал с откровенным удовольствием, толкаясь сильнее, лишь бы заполнить Мастера до упора. Он пальцами впился в его бёдра крепко, потом эта хватка могла бы на коже остаться синяками, которые Воланд мог бы задумчиво гладить, но, скорее всего, это будет небольшой слабостью, фантазией, о которой никто так и не узнает. А реальность будет чистой, светлой, как лунная дорожка, падающая из окна на каменный пол. Ухмыльнувшись, Воланд отвесил звонкий шлепок по ягодице Мастера. Замер в нём, точно Дьявол, разглядывающий добычу. Дьявол, который знал, какие слова нужно прошептать, чтобы подтолкнуть человека к греху. — Как же вы красивы, Мастер. Ваше дыхание, ваше сердце, я их ощущаю, — мессир уложил руку Мастеру на грудь, очень медленно он провёл широкую дорожку вниз. Его ладонь надавила на живот, — ощущаю вот здесь, — сказал он. Мастер накрыл его руку своей, вжал в себя сильнее, словно и сам мог прощупать свои внутренности через столько живых слоёв — чужая дерма, кости, сухожилия, а потом собственные слои кожи. Воланд начал двигаться, ладонью ощущая эти толчки. — Я чувствую только вас, — тяжело дыша, прошептал Мастер. — Даже сердца своего не чувствую. От Воланда исходил жар. Он сосредотачивался между разведённых ног. Естественная смазка с члена Мастера пачкала собственную руку, но обхватить себя он не смел — слишком не хотел эти ощущения чем-то разбавлять. Мешать пониманию того, насколько сейчас они едины. Казалось, они даже дышали в унисон. В такт движению таза. В этих покачивающихся толчках, заставляющих Мастера лопатками сильнее вжиматься в кровать. Болезненно-распирающая наполненность быстро Мастеру стала привычной, словно его тело всё ещё было напитано целебной водой, и не просто в моменте исцелялось, но и давало терпимость ко всем укусам, что Воланд на нём старался оставить. Шея ныла, а, значит, мессир не нежничал с тонкой кожей: он оставлял следы от своих острых зубов, он целовал, зализывал и снова кусался, до кровоподтёков, что сходили после контакта с влажным языком. Мастер не знал, что исступление может быть не финальной стадией, а долгим процессом, когда втрахивают в кровать отточенными неторопливыми движениями, ни разу не сбившись с ритма, и при этом уделяют внимание остальному телу. Оно было не то изласкано, не то истерзано со всей дотошной заботой, с которой мог подойти только заинтересованный любовник. Воланд перешёл на немецкий слишком внезапно. Его слова пробились к разуму через толщу собственный стонов. — Immernoch meins. Heiß. Schmal. Sei lauter, lieber Meister. Мастер сжал плечи Воланда и потянул его на себя. Потерянность в ощущениях сошла с лица, и одна конкретная мысль поразила его сознание своей откровенностью. Он подумал ещё раз, прежде чем проговорить мысль вслух. — Скажите, что вы принадлежите мне в той же мере, что и я — вам. В затылке заныло, и Воланд ощутил тоже самое, но вместо того, чтобы поморщиться, на его лице возникла совершенно шальная усмешка. — О, мой дорогой Мастер. Nur mein , — Воланд прижался ближе, всем предплечьем он упёрся в кровать рядом с чужой головой. Какая-то внутренняя граница между ними треснула, а за ней появилось ощущение, что это правда, что не бывает только односторонних связей. Воланд взял то, что возжелал, но отдал ничуть не меньше взамен. Второй рукой он накрыл горящую от всех ощущений щеку Мастера, взглянул ему в глаза, а после поцеловал, языком толкаясь в податливо раскрывшийся рот. Мастер не упустил возможности с плеч руки сместить на спину. Он вновь начал гладить шрамы, и те, пусть и остались на месте, но по ощущениям стали заживать повторно. Словно эти крылья обгорели совсем недавно, и прохладные руки Мастера тушили этот огонь. Эти руки добрались и до внутреннего пожара, не дав сгореть от несвойственных ему, князю тьмы, чувств. «Не обманывайтесь, Дьявол любить не может». Связи, установленные в других измерениях, не могут исчисляться чем-то одним. «Так и я вас не люблю». Эти чувства обнулились и выстроились заново, уже в новом теле, способном накрыть ладонью чужой затылок и ощутить пульсацию на нём. Воланд на время поцелуя прикрыл глаза. Его тело двигалось само, ускоряя движения внутрь. Пытаясь пробиться глубже, чуть сильнее, расталкивая нежные стенки, отвоёвывая каждый миллиметр пространства по смазке, что от ускоренных движений стала хлюпать и выталкиваться наружу. Играючи, Воланд раздвоенным кончиком языка дразнил Мастера и его язык, которым тот пытался толкнуться в его рот в ответ. Мастер старался, возмущённо сопел и выстанывал в поцелуй, и всё равно никак не мог добиться желаемого. Посмеявшись, Воланд оторвался от него и напоследок мазнул языком по влажным губам. — Ich bin dein. Genau wie du – meins. Мастер взъерошил волосы на затылке Воланда и снова утянул его в поцелуй. Ответ был получен, и он грел изнутри. А от грубых движений перед глазами начали плясать искры, или то была игра теней на стене. Впрочем, вполне привычная игра — он часто засматривался на эти узоры. Их же он замечал и в чужих глазах. Воланд прервал поцелуй первым, он губами провёл по подбородку, спустился ниже и оставил на шее ещё один яркий след. Между их телами он протолкнул свою руку и накрыл ею член Мастера, что успел оставить несколько смазанных следов предэякулята. — Воланд, — позвал Мастер. — Мессир… Его подрагивающие бёдра были разведены сильнее из-за непрекращающихся толчков. Они звучали громко по всей спальне. По личной комнате Мастера, что пропиталась сексом. Хвост Воланда снова пришёл в движение. Он погладил сначала одно бедро, потом проскользил по животу, огибая влажные следы, и острый конец хвоста, наконец, достиг груди. Торчащие от возбуждения соски были слишком отзывчивы за ласку. И хвост потирал их поочерёдно до тихих всхлипов Мастера под ним. Он едва держался на грани оргазма. Его взгляд уже был просящим… умоляющим мессира сжалиться и позволить… хотя бы сейчас! Или вот-вот! Кончить в любую секунду. Но ласкающая его рука лишь пережала член, а хвост продолжил играться с телом, проходясь по свежим отметинам и царапинам. По эрогенным зонам, где кожа уже успела достаточно покраснеть от трения. — Воланд, — снова позвал Мастер. Он хотел попросить себя коснуться, продолжить недавнюю ласку, подгоняющую его к разрядке. Ему хватило бы нескольких движений в такт. Но Воланд склонился к его уху, толкнулся в раковину языком, а членом — в нутро. Усмехнулся от того, как задрожал Мастер, и прошептал, опаляя горячим дыханием и шею, и все влажные следы: — Никогда ничего не просите, — жёстко одёрнул он, и поддал бёдрами так, что Мастер сжался и до боли вцепился в его лопатки, но это Воланда только больше распалило, но голосом своим он это не выдал. — Особенно у тех, кто сильнее вас. Мастер едва заметно кивнул. Легче ему от этого не стало. Он ощущал себя на грани потери сознания от переизбытка физических ощущений и эмоций. Ему хотелось этой нечеловеческой руки на члене, что двигалась бы в рваном ритме, в котором Воланд предпочёл его теперь брать. Он раз за разом вбивался в его тело, вставляя на всю длину. А Мастеру хотелось просить, умолять… А потом без всяких сил до самого утра забыться сном. И проснуться здесь же. Воланд смотрел на него. Любовался каждым напряжённым мускулом. Мастер упёрся пятками в постель, выгнулся в спине, постепенно теряя связь с реальностью. Но Воланд приказал открыть глаза, и Мастер повиновался. Он посмотрел вперёд себя, и увидел мессира. Тот был в своём человеческом обличии. Его глаза совсем немного горели азартом, но больше теплом, в котором различимо было желание и беспокойство. — Мой дорогой Мастер, — ласка на член вернулась после этих слов. — Я вижу, чего вы хотите. И я сполна вам это дам. По ощущениям Воланд вошёл в него до упора и замер. Давление на простату оказалось сильным, и Мастер сжался, ощущая, как пульсирует его собственное нутро. Как сфинктер плотно стискивает член, расслабляется и снова становится напряжённым. Эта пульсация так напоминала стук сердца в его груди — бесконтрольный и быстрый. Воланд активно задвигал кулаком по всей длине чужого члена, и накрыл головку ладонью, как только Мастер начал кончать, подрагивая всем телом и делая его руку липкой, испачканной и мокрой. Мастеру показалось, что он не сможет и пошевелиться после оргазма, но почему-то, переведя дыхание, он ощутил себя полным сил. Воланд вышел из него и лёг рядом. Он всё ещё был возбуждённым, но давал Мастеру время на отдых. — Это всё… из-за ужина? Из-за того, что мне наливали? — спросил растерянно Мастер, не совсем веря, что после того, что он испытал, можно вообще шевелиться. Он смог бы даже встать на ноги, хотя в бёдрах всё ещё ощущалась лёгкая дрожь. А кожа на его теле продолжала в большинстве мест гореть. Он взглянул на себя и ужаснулся: чистая молочная кожа предстала перед ним. Ни единой царапины. Ни единого отпечатка чужой ладони на ноге. Или на боку. Или на груди. Воланд посмеялся, заметив, как Мастер принялся себя рассматривать. — Вы так и не поняли? — прямо спросил Воланд. И тут же дал ответ: — Вы больше не человек. По крайней мере не тот, каким себя помните. В противном случае я был бы с вами нежнее. Воланду было интересно проверить на прочность то, что ощущалось гранитом, но в его руках было податливым, как пластилин. Он слепил себе картину человека из деталей, которые мог заметить раньше. Но Мастер всё равно был недостаточно понятен: он делал странные вещи, те, которые бы другие люди на его месте не сделали. Его душа требовала покоя, а не богатства. И эта душа билась в руках Воланда каждый раз, когда он её касался. Билась взволнованной птицей, но никуда не улетала. Мастер вместо того, чтобы задуматься о себе, задумчиво провёл пальцами по лицу мессира. Перед ним была привычная картина: прежнее человеческое обличье, добавилась только небольшая небрежность, будто Воланд долго спал и только-только проснулся. — Думаю, это не так, — покачал головой Мастер, — как человеком был, так им и остался. Изменилась не суть, а оболочка. И пространство вокруг. — Это вопрос времени, — отозвался Воланд, совершенно спокойный, совершенно расслабленный. Он будто был сыт этой близостью и большего не хотел. Но стоило Мастеру пододвинуться ближе, как властная рука устремилась к затылку и погладила метку. — Изменения никогда не бывают заметны сразу. Дайте себе время, чтобы всё осознать. Почувствовать, мой дорогой Мастер. — Единственное, что я ощущаю, так это то, что ваше возбуждение упирается мне в бедро. — Даже для этого осознания вам потребовалось время, — с улыбкой заметил Воланд, и тут же был застигнут врасплох: сухая рука прошлась по его члену вверх-вниз, заставив стиснуть челюсть и ненадолго прикрыть глаза. Рука не исчезла, хотя Мастер мог бы подразнить его и остановиться, но он решил двинуться дальше, отыскав на кровати баночку со смазкой. Член блестел после ещё недавних фрикций, поэтому скольжение по всей длине было приятным и лёгким. Оставался нерешённый вопрос, зачем Мастер зачёрпывает смазку во вторую руку, но и это быстро стало ясным: бёдра растолкали легкими шлепками по ним и пальцы щедро смазали пространство между ягодиц, особое внимание уделив входу. — У вас есть на это силы? — Воланд взглянул Мастеру в лицо. Оно было сосредоточенным, внимательным, а глаза его были полны жажды испробовать новое. — На вас у меня много сил, — совершенно спокойно отозвался Мастер. — У вас на всё будет столько сил, — убедительно и мягко возразил Воланд, но Мастер приложился губами к его щеке и сказал: — Сначала вы. Дурак тот, кто думал, что у Дьявола нет сердца или оно слишком черство. Дурак тот, кто думал, что спустя две тысячи лет можно сделаться только жестоким или равнодушным. Воланд не был ни тем, ни другим, однако отдаваться в объятия Мастера ему было нелегко. Утопать в этом грехе было непросто. Желание сидело внутри распирающим чувством бессмертия — и от него было не уйти. Давно не знавшее ласки и тепла тело снова столкнулось с человечностью. Мастер не спешил брать Воланда так, как тот брал его — в любопытстве, в интересе, в спешке и в неприкрытом желании узнать новое. Нет. Мастер действовал так, как действовал всегда: оставляя поцелуи на шее и губах. Его руки изучали, но без жадности, с тем вниманием, которое может исходить от небезразличной к чужим ощущениям души. Мастер проталкивал пальцы в тело нежно, медля на каждом движении. Воланд выгибался, насаживался на пальцы сам и смотрел с поволокой в глазах. Через пелену возбуждения и неверия, что Мастер всё ещё ведёт себя так, словно они в подвале, словно они выпили бутылку вина и совершенно случайно столкнулись губами. — Что же в ваших мыслях, мой дорогой? Вы так потеряны, что готовы отступать назад? Во всё то, что вам привычно? Мастер улыбнулся. Он поднял голову и совершенно серьёзно взглянул в чужие глаза. — Я не хочу назад. И никогда не захочу, мой дорогой Воланд. Но есть то, что всегда будет требовать моя душа. Этот лунный свет, что падал в комнату, был единственной наградой, доступной для него сейчас. И пусть в эту минуту ему не хотелось ничего другого, уже в следующую тоска могла бы постучать в его двери. Мастеру нужен был покой. Тот, кто блуждал слишком долго в тумане, тот, кто много страдал перед смертью, знал ценность света и тепла. Знал ценность протянутой руки. Знал разницу между добром и злом. И то, что было в руках Мастера сейчас, не отвечало этим категориям по отдельности. Мастеру только предстояло узнать все грани. И лишь одно тяготило его плечи… — Требуйте тьму, но не проситесь на свет, моя любовь, — Воланд провёл руками по горящим щекам Мастера. — Вы не заслужили света. И как больно бы могли эти слова задеть человека, и как совершенно они не коснулись Мастера. Тот повернул голову вбок и в саму ладонь мессира ответил: — Теперь вы мой свет. И требование его было просто. Оно звучало между строк, и наполняло комнату новыми влажными звуками, стонами и сбившимся дыханием. Воланд ответил на поцелуй, его клыки выступили против воли, они зацепили нижнюю губу Мастера, но тот никак не отозвался, продолжив исследовать рот Воланда настойчиво, детально, разбавляя движения языков привкусом металла. — Перевернитесь, — оторвавшись от губ, прошептал Мастер и приподнялся. Пока Воланд устраивался на животе, он смазку со своих рук нанёс на свой член. — Как ваше колено? Воланд подогнул больную ногу, и Мастер уложил под неё небольшую подушку, только после он завалился сверху, всем своим телом накрывая мессира. Первое, что он заметил — это чёрные полосы на затылке. Рукой Мастер отвёл его волосы в сторону, чтобы рассмотреть кожу поближе. На Воланде была такая же печать, что и на нём, только складывалась она в примечательного вида литеру М. — Вы чувствуете это? — Мастер обвёл метку пальцами. Она пульсировала и отзывалась на его касания. — Я думал, что она сошла с вас… после всего. Воланд под ним вздрогнул, но Мастер сделал вид, что не заметил этого. — Давно чувствую, — признался Воланд. — Я не забрал вашу душу себе, как должен был её забрать. Вы пришли сюда по моей воле, а не через Царство мёртвых, потому что не успели умереть в людском понимании этого слова. Вы пили и Живую, и Мёртвую воду. И вот вы здесь — целы и невредимы. И полны сил. Наша сделка не просто не завершена, она никогда не сможет быть завершённой. И эта печать будет напоминать мне об этом. Как ошибка, подумал Мастер, но Воланд одёрнул его от этой мысли: — Мы совершаем поступки, за которые расплачиваемся последствиями. И есть хоть одна причина, по которой я должен пожалеть, что спас вас? Мастер провёл носом по загривку Воланда, поцеловал печать и совершенно уверенно ответил «нет». — Вам не о чем жалеть. — Правильно, — улыбнулся Воланд, голос его будто сгустился и потёк плотной волной над ними. Ответ Мастера порадовал его не на шутку, и он завёл руку за спину, вцепился в чужое бедро и прижал его к себе вплотную. — Не медлите, мой Мастер. Все ответы вам уже давно даны. — И никаких тайн для меня нет? — усмехнулся Мастер в затылок. — Теперь они есть для меня. В ваших словах и действиях есть сила, над которой я не властен и никогда властен не буду. Прикусив загривок, Мастер вжался в Воланда сильнее, желая прочувствовать в нечеловеческом теле совершенно человеческую дрожь. — Достаточно ли этой силы, — зашептал в чувствах Мастер, — чтобы отдать вам приказ? Нет, не просто отдать, а чтобы увидеть, как сам дьявол мне подчиняется? — А вы проверьте. Мастер твёрдо рукой упёрся в постель, приподнялся над Воландом и второй рукой потянул его на себя, чтобы их бёдра оставались в физическом контакте. Губы прижались к одному плечу, потом к другому. Этими поцелуями он наградил и широкие шрамы на лопатках. Всего одно движение отделяло их друг от друга, и Мастер, набравшись достаточно смелости, качнул бёдрами, на ощупь раздвигая ягодицы. Мягкое нутро его член в себя начало принимать беспрепятственно. И Мастер без всякого ритма начал двигаться внутри. Поначалу он старался не торопиться, чтобы не мешать своим же поцелуям, но даже при желании он не смог бы продержаться долго в таком положении. Под одобрительные стоны он начал двигаться резче и быстрее, отчего бёдра Воланда подбрасывало, и он своим членом притирался к кровати, оставляя заметные на простыни следы от своей смазки. Лбом Мастер вжался в его затылок, дышал в него же горячо и сбивчиво, по всему телу посылая ощутимую дрожь. Эти живые мурашки бегали будто бы под кожей, все его нервные окончания приводя в работу. Воланду было хорошо — и он задыхался от этого чувства. Особенно ему нравилось, как в ответ Мастер терзал его тело и выставленные напоказ ягодицы, как всю ярость и боль, которую он испытывал за свою жизнь, он передавал этими толчками. Как отпускал себя и принимал своё нынешнее положение. — Прикоснитесь ко мне, — потребовал Воланд, и Мастер, не прерывая движений внутрь, руку свою просунул под его тело, обхватил горячий и тяжёлый член, и принялся пальцами скользить по головке, сдвигать кожицу, размазывать смазку, ласкать, ласкать, ласкать, уравнивая это с теми чувственными движениями собственных бёдер. Он толкался в него, вбирая его силу каждым движением вперёд. И Воланд позволял, подаваясь навстречу, пока не вжался лбом в постель, пальцами сжимая простынь, и не кончил, беззвучно пачкая руку Мастера, кровать и самого себя. Мастеру понадобилось время, чтобы остановиться. Примерно три вдоха и несчётное количество стуков сердца. Он поцеловал метку ещё раз, вытер руку о простыни и поперёк груди перехватил Воланда. Сжал его крепко в своих объятиях, и задвигался снова. Пока Воланд пытался восстановить дыхание, он вбивался в его тело, целуя и кусая те части, до которых мог дотянуться. — Мой дорогой мессир, — шептал он ему на ухо, — мой любимый Воланд. Эти слова не грели, эти слова способны были обжечь. Будто копируя чужие интонации, Мастер приказал: — Скажите мне, что способны любить. Воланд сжал пальцы в кулаки. Свой голос он узнал, а вот слова вырвались чужие, те, которые никогда бы он не произнёс в таком уязвимом положении вслух. — Способен, мой Мастер. Ещё как способен. Разрозненные мысли не складывались в цельную картину мира, но от Мастера ясности никто и не требовал. Воланд накрыл его руку на груди своей, опустил её на живот и прижал к коже так, что Мастер ощутил, как его член двигается внутри, как он свободно раскрывает самого дьявола, и это ли ощущение, эти ли мысли довели его до финала, — Мастер кончил неожиданно и крепко, заливая Воланда внутри своим семенем, и ещё на чистых рефлексах пару раз вставляя в него свой член. Навалившись сверху всем своим весом, Мастер сгрёб Воланда в объятия двумя руками и замер. Он всё ещё вжимал его в себя, и Воланд был совсем не против этого ощущения. Он всегда был с горячей, почти обжигающей кожей, поэтому в тепле, как решил мировой порядок, он явно не нуждался, ведь с избытком всё живое ощущало от него жар. Но Мастер этот порядок вещей если и заметил, то успешно проигнорировал, даря тепло тому, кто умел лишь обжигать. И согревался об эту кожу своей — обычно едва тёплой, но сейчас не менее горячей, чем у Воланда. Медленно выскользнув из обмякшего тела, Мастер даже не подумал отстраниться. Воланд тихо посмеялся, снова будто бы читая его жадные мысли. — Чего вы боитесь? Что это всё ещё лишь сон? — Говорят, что, когда человек умирает, его подсознание рисует совершенно невозможные картины. Если бы я умирал, думаю, именно такую картину я бы и увидел, — Мастер поцеловал в плечо, только сейчас заметив, что укус на нём обрамлён маленькими каплями крови. Он и не заметил, что в порыве чувств прокусил кожу насквозь. Проведя своим языком, он залечил рану и лишь услышал, как на это действие Воланд усмехнулся. — Я точно бы увидел вас. — С вашим богатым воображением, я бы предположил что-то более грандиозное, чем дьявол, разложенный на чистых простынях. — А что бы увидели вы, предположим, если бы могли… — Умереть? — подсказал Воланд. Мастер кивнул: вслух это слово произносить было тяжело. — Думаю, я бы увидел тьму. Или свет. То, что мне привычно или то, что никогда не будет доступно. Мастер тихо хмыкнул. — Так или иначе, я исходил из этих же соображений. Воланд повернул голову вбок, удивлённо приподняв брови. Тени на стене отражали их положение. Мастер не видел — ни себя, ни мессира, — и это было к лучшему. — Вы уверены? — Сейчас я получил то, что думал мне никогда не будет доступно. — Вскоре это станет для вас привычным, о трижды романтический мастер. Мастер рассмеялся такому обращению, но возражать не стал. Он хотел было перевернуть Воланда на спину, но вспомнил про его больное колено, и решил с этим немного повременить. Дать им двоим время просто побыть вблизи друг друга. Даже если это станет потом привычным, даже если столетия спустя будет не так очаровывать, Мастер не мог подумать о том, что это будет способно ему надоесть. — Вы удивительный, Мастер, — улыбнулся Воланд. И всё ещё было неясно: читал он его мысли или просто понимал их ход. — Можно подумать, что это вам принадлежит дьявол. Нет, в ваших руках всего лишь человек, — усмехнулся Мастер в затылок Воланда. Он приподнялся и всё же помог мессиру, не тревожа больное колено, повернуться на спину, к себе лицом. — Целый человек, — исправил Воланд сквозь тяжёлое дыхание. Они некоторое время смотрели друг другу в глаза. А потом прижались губами в подобии поцелуя. Мастер отстранился, а их тела уже были чисты. — Не оставляете мне шанса и дальше позаботиться о вас, — без возмущения выдохнул Мастер. Длинная ночь подошла к концу. После полуночной луны в небе сразу же разыгрался рассвет. В блеске утренних лучей глаза Воланда стали наполняться привычным золотом. — Успеется ещё, — пообещал Воланд, и не дал Мастеру обернуться, чтобы взглянуть на комнату снова. Чтобы увидеть рассвет из широкого окна новой спальни. — Это теперь ваш дом. — Наш дом, — исправил Мастер, и улыбнулся. — Наш вечный дом. — И вы успеете ощутить на себе мою заботу. И успеете проявить её ко мне. Я буду беречь ваш сон, а вы будете писать новые романы. И тени на стенах не будут вас больше тревожить. Они будут ваши. Мастеру казалось, что голос Воланда наполнился новым оттенком — уж больно мягко он струился по комнате, успокаивая его. И память беспокойная, исколотая иглами память, стала потухать в его сознании. Будто рука, что всё время вдавливала ему грудь, разжалась и отпустила его на свободу. Воланд поцеловал его губы, а после повернул лицо в противоположную сторону от ярких лучей, что преломлялись из-за их тел и отбрасывали громоздкие тени на стены. Две фигуры, с рогами, переплетённые друг с другом, отражались на поверхности комнаты. И Мастер не сразу понял, что одна из этих теней копирует его положение, его движения. Эта тень коснулась своих рогов и тут же одёрнула от них руку. Мастер снова повторил это движение, но не ощутил на своей коже никаких изменений. Он был тем же… и не был им. Растерянный взгляд Мастер перевёл обратно на Воланда и тот, чуть улыбнувшись, погладил его по щекам большими пальцами. — Сон укрепит вас, — сказал Воланд, — потом вы будете рассуждать мудро. А сейчас — не делайте выводов. Просто встретьте это утро таким, какое оно есть. Взгляд так и стремился возвратиться к теням, но Мастер кивнул. В его теле всё ещё оставалась выпитая за ужином вода. Она восстановила в нём все силы. И он поднялся на ноги, совершенно нагой прошёл по комнате до самого окна. Воланд бесшумно прошёл следом за ним. Молча он накинул на плечи Мастера халат, и отчего-то широко улыбнулся. А причина у этого была. И была она совершенно простой: исколотая память затихла окончательно. И никто теперь не мог потревожить его Мастера всерьёз: ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат. [7] Мастер знал, что свет, что падал с окна, не принадлежал этому месту, он был украден совсем из другого мира. Из другого времени. Но готов был позволить этому обману расслабить его тело. — Скажите мне, — всё же нарушил молчание Мастер, — так Дьявол и вправду умеет любить? Воланд рассмеялся, и Мастер повернулся к нему лицом, смотря с любопытством и удивлением. — Это вы мне скажите, умеет ли Дьявол любить, — парировал Воланд, и оскал на его лице мог бы показаться опасным, если бы не голос, что прозвучал уверенно и мягко: — Не думайте, Мастер. Скажите, что чувствуете. — Я чувствую, что он умеет любить. И позволяет мне в ответ любить себя. Мастер прихватил рукой затылок Воланда и притянул его к себе. Стоило ему подумать о втором халате, как тот, словно подхватываемый ветром, поднялся в воздухе и проплыл до самых плеч Воланда. Там уже Мастер накинул его, как следует. Расправил ткань руками и тихо прошептал «так лучше». — Вечность, мой драгоценный Мастер, — напомнил Воланд. Но эти слова никак Мастера не напугали, ничего не всколыхнули в глубине его души. Он наклонил голову и прижался своими губами к отзывчивым губам мессира. Когда он повернулся к окну, там, вдали ему померещился собственный силуэт, размером не больше ногтевой пластины. Он был так далеко и с каждым шагом становился всё меньше и меньше. Кто-то отпустил на свободу всё его прошлое, все горести и печали. И этот герой ушёл в бездну, ушёл безвозвратно, прощённый в ночь на воскресение. Так он и встретил свой первый рассвет.