Требуй тьму, но не просись на свет

Причудливым образом, когда Мастер взялся за свою рукопись в следующий раз, очнувшись ото сна не столько печального, сколько глубокого, она была уже закончена. Он перебирал исписанные больничные листы — и все они были заполнены от верхних до нижних краёв. — Мессир желает вас видеть к ужину, — прощебетал чей-то голос рядом, и не успел Мастер обернуться полностью, как столкнулся нос к носу со светлым иностранцем. На глазу у него был монокль, отчего-то разбитый, но это, казалось, нисколько Коровьева не смущало. Он улыбнулся Мастеру и заговорщицки понизил голос, словно кто-то мог их сейчас подслушать. — Я понимаю, что вы, быть может, ещё растеряны, ведь этот подвал навевает массу воспоминаний, как приятных, так и не очень… Он говорил и говорил, и пусть Мастер не привык доверять людям, не умеющим держать язык за зубами, внутренне, он знал, что этому человеку может верить. Быть может, потому что и человеком этот иностранец не был. И порой носил громкое имя Фагот. — Но прошу заметить, — продолжал Коровьев, — дверь вашего подвала неспроста открыта. И не стоит верить всему, что можно высмотреть из окна. Порой выглянешь, подумаешь, что всё неплохо, но как выйдешь на улицу, то можешь угодить и под трамвай, и в больницу. Понимаете меня, герр Мастер? Впрочем, даже если и не сейчас, то поймёте потом. Обязательно поймёте! Коровьев отступил на шаг. Со стола, где обычно лежали канцелярские принадлежности, он подхватил оставленный Воландом портсигар и, разрешая чужие сомнения, протянул его Мастеру обратно. — Это ваш подарок. Носите его с собой, чтобы помнить, где и у кого вы сейчас находитесь. Мастер кивнул. Коровьев поспешил вон из подвала. Он приоткрыл дверь едва-едва и в узкую щёлку проскочил, словно тень. Мастер не разглядел, что такого опасного могло твориться на улице. Даже свежий воздух не успел проникнуть в подвал — настолько мало Коровьев открыл дверь и настолько быстро её захлопнул. Мастер остался один. Рукопись его более не интересовала: он знал, какими словами она была заполнена. Ничто на этом столе или в этом подвале не могло привлечь к себе такого внимания, как плотно закрытый портсигар, на крышке которого красиво переливалась «W». «Открой его», — говорило сознание. Всегда наполненный несколькими сигаретами, портсигар переливался в неярком подвальном свете. Он был как звёзды, до которых можно было дотянуться рукой — это что-то немыслимое, нереальное, но оно происходило прямо сейчас. Мастер достал сигарету, покрутил её в пальцах, словно она могла вот-вот испариться и он ждал этого момента, чтобы понять — это очередной сон во сне среди мириады иных кошмарных сновидений, только вот сигарета оставалась в руке, и ничего другого не осталось, как сжать её фильтр между губ и оглянуться в поисках огня. Зажигалки на столе не нашлось. Впрочем, отыскать возможность прикурить Мастер мог в каждом свободном пространстве подвала: начиная от небольшой кухни, заканчивая овальным столом. Но двигаться, если честно, было тяжело. Мастер испытывал слабость, которую никогда не испытывал прежде. Словно его кости внутри были раздроблены, мышцы растянуты, а сухожилия разорваны — всё его тело лишилось анатомической целостности и собралось в этом месте заново. Прямо в эту секунду, пока он предавался странным воспоминаниям. Сжимая в губах фильтр, Мастер дотронулся до своего лица. Это был он. Потом коснулся плеч, осмотрел свои руки. Туловище. Ноги. Домашняя одежда была чистой, выглаженной, а на плечи был наброшен тяжёлый халат. Послышался скрип. Мастер поднял голову и увидел перед собой кота, он сжимал в подмышке шахматную доску и чего-то ждал, но, видимо, так и не дождавшись необходимого, хмыкнул и пошёл дальше. — Играть больше не предлагаю, — обидно заметил Кот. Доска легла на стол, прямо поверх открытой рукописи. — А прикуривать от плиты настоятельно не рекомендую. Чинить примус я не нанимался, включите очень сильно — сожжёте себе лицо. Раз! И от писателя ничего не останется! Это пострашнее, чем сжечь рукописи. Те-то не горят, а вот кожа… я видел, как люди тлели за секунду, не больше! Кот пригладил свои усы, и только после Мастер лучше к нему пригляделся, чтобы заметить интересную деталь: на коте был до ужаса знакомый галстук. Он был небрежно подрезан, чтобы заканчиваться там, где заканчиваются предположительно рёбра. — Это мой галстук? — уточнил Мастер, доставая изо рта сигарету и указывая Бегемоту на шею. — Это обвинение в воровстве? — воскликнул Кот и схватился лапами за сердце. — Попрошу! Я пользуюсь вашими воспоминаниями, но чужого никогда не беру! Вещица показалась мне интересной, и я её одолжил! Знаете, в чём разница между одолжением и кражей вещи? Мастер покачал головой: сложно было сосредоточиться на собственных мыслях. Болело где-то изнутри. Он не понимал, проснулся он уже давно или только сейчас. И, кажется, напрасно он ожидал вечера, хотя бы по той причине, что он не знал даже, какое сейчас время. За окном уже было темно. Если это и есть вечер, то тянулся он бесконечно долго. — Разница в том, чтобы не оказаться пойманным. — Значит, если бы я не заметил галстук, то это была бы кража? — Но вы заметили, значит, вещь я верну и это будет просто одолжением. Вы ведь человек нежадный, верно? Мастер зачем-то кивнул. Кот важно пригладил свои усы. — На этом, я надеюсь, инцидент исперчен. Не разбейтесь с мессиром о быт. Я с жизнью в расчёте, и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид. Счастливо оставаться. [1] — И это всё? — удивился Мастер. — А что ещё? — ответно удивился Кот. Сигарета со смятым фильтром в пальцах выглядела жалко. Кот закатил глаза. — Я позову Геллу. У неё всегда есть с собой, чем прикурить. — Что происходит? — нахмурился Мастер. Кот, собственно, повторил его непонимание, но вскоре ответил: — Мы подготовим вас, уважаемый Мастер, к ужину. Мессир нечасто приглашает кого-то ещё за один с ним стол. Но не переживайте. Покурите, позвольте себе отдохнуть, а потом, как придёт время, соберитесь с силами и предстаньте перед мессиром в своём лучше виде. Если захотите: сыграйте с собой в шахматы. Кот лапой постучал по столу. Мастер перевёл с Бегемота взгляд на доску, а когда хотел снова взглянуть на Кота, тот уже был возле двери. Он прошмыгнул в неё, не оставив и шанса разглядеть то, что находилось за дверью. Какой-то совсем неизвестный мир. Не та улица, которую Мастер мог рассмотреть из окна. Взглянув снова на сигарету, словно в ней были свернуты вместо табака все ответы на его вопросы, Мастер вскочил и уверенным шагом, игнорируя собственное недомогание, почти добрался до двери. Стоило ему только протянуть руку вперёд, чтобы обхватить ручку, как дверь приоткрылась сама и на пороге застыла красивая женщина, в полупрозрачном одеянии. Улыбка её была яркой, потому что ярко были накрашены губы. Дверь за её спиной захлопнулась, а она осталась в подвале — она была единственной преградой между истиной и самообманом. Мастер вдохнул побольше воздуха, чтобы задать вопрос, но Гелла его опередила. — Желаете что-нибудь ещё? — в её руке блеснула зажигалка, и вскоре показался маленький огонёк. Мастер прикрыл его рукой и закурил. Как же приятно было затянуться дымом. Словно целую вечность он мечтал утолить эту жажду, и теперь смог это сделать. — Снимите этот безвкусный халат, — посоветовала Гелла, и Мастер повёл плечами. Халат соскользнул с рук и упал на пол. И на нём же растворился, словно пролитый напиток. — Азазелло принесёт ваши вещи. Как вы себя чувствуете, герр Мастер? Мастер осмотрел Геллу снова. С их последней встречи что-то в ней до ужаса изменилось. Нет, не внешне. В интонациях речи, в постановке слов. Она будто бы говорила теперь сдержанно и уважительно. Она говорила с ним, как с равным. — Эта дверь будет открыта, — сказала Гелла, повернувшись к выходу. — Но раньше, чем вас пригласят, не заглядывайте за порог. А уж тем более его не переступайте. К ужину ещё не всё накрыто. Она скрылась из виду, попросив Мастера отвернуться. Тот не стал спорить, решив не искушать свою судьбу: она и так не была к нему особо благосклонна. И если Гелла теперь была чуть теплее холодного мрамора, то судьба оставалась твёрдым и прохладным гранитом, покрытым трещинами, металлом без защитного слоя от коррозии. Судьба была временем, которое всегда шло против человека. Судьба была местом, которое выбрасывало китов на берег, а людей — на самое тёмное дно. Всегда «не там» и «не в том». В этом и крылась судьба и её беспощадный рок. Мастер отошёл к приоткрытому окну. Пейзаж за ним оставался неизменно мёртвым: он не двигался, но впускал в подвал свежий ветер. Забирал с собой выпускаемый из лёгких дым. Мастер так глубоко задумался, что совсем не заметил, как дверь снова отворилась. Молчаливо вошла массивная фигура. На диван были брошены вещи, ворчание привлекло к себе внимание. «Чёрт бы побрал этого кота». Азазелло ушёл. И неспроста. Потому что вот в чём было дело: вещи на диване были изрезаны и изодраны. Мастер окинул их равнодушным взглядом с передней, и до него дошло, почему всё обернулось таким образом. Правда, он мог только гадательно предположить мотивы Бегемота, а, тем временем, всё было довольно просто. Когда Воланд вернулся, настроение его было скверным. Мало кто мог видеть его таким взвинченным и молчаливым. Один его взгляд сотрясал стены и заставлял все слова застревать комом в горле. Даже Бегемот не обмолвился ни словом, а нарушил тишину только тогда, когда партия шахмат не оказалась разыграна. — Наш гость не в себе, — заметил кот. Он схватил со стола пенсне и нацепил себе на нос, с видом учёного он продолжил: — совершенно не здоров. Человек — это уже диагноз. А наш человек… человек вдвойне! — Он не гость, — прервал Воланд. Голос его звучал грозно. Трещина на линзах очков разошлась сильнее и кот, охнув, положил пенсне обратно на стол. — Как скажете, мессир, — примирительно ответил Кот. — Но от всех последующих слов я отказаться не вправе. — Что с ним? — Воланд посмотрел на Бегемота и тот, стушевавшись, отвернулся. Стараясь идти твёрдо, он сцепил свои лапы за спиной, и стал отвечать. — Бредит. Не отличает реальность ото сна. Сам себя едва узнаёт. Потерян. Память не восстановлена. Я прописал ему постельный режим, с вашего позволения. Воланд кивнул, соглашаясь с Бегемотом, и тому стало проще измерять комнату шагами. — У меня вопрос, мессир, — Коровьев вмешался в разговор. Воланд перевёл на него взгляд, не повернув при этом головы. — Если наш гость — не гость, то кто он? — Мастер, — спокойно ответил мессир, однако линзы на очках совсем сделались плохими, разошлись тонкой сетью трещин и рассыпались на стол. Коровьев взглянул на Кота, будто бы пытаясь сказать «это всё ты». — И он здесь не гость. Теперь это его дом. И поскольку он совсем с ним не знаком и не знаком должным образом с вами, необходимо устроить небольшую экскурсию и ужин. Гелла? Гелла вышла из угла, как обычно люди выходят из проёма без дверей — просто шагнув вперёд. Она остановилась перед мессиром и немного склонила голову вперёд. — Накрой стол, — приказал Воланд. — И подготовь Мастера к ужину. — Да, мессир. — Позвольте и мне принять участие? — вмешался Кот. Воланд ответил отказом, резким и неукоснительным, не дающим Бегемоту вставить своё «но». — Как скажете, — обиженно возвестил Кот и, гордо подняв голову и хвост, прошёл к выходу из спальни. У самой двери он остановился и заметил: — но если что-то пойдёт не так, то знайте, что это вина неправильной расстановки сил! Фагот взял со стола свой монокль, от которого осталась только одна оправа. — Лучше бы ты исправил эту оплошность, — ответил он. Кот обиженно подскочил на месте. Развернулся лицом к говорящему и поднял лапу к потолку. — Попрошу! Он был таким до того, как я взял его в лапы! — Требую новый монокль! Или такое же пенсне! — Требую уважения и доверия! — прикрикнул Кот. Шерсть на его спине встала дыбом. — Достаточно! — вмешался Воланд. И после этих слов Бегемот скрылся из спальни. А напряжение осталось. И остался страх угодить под горячую руку мессира: нечасто тот поднимался наверх, а возвращался в состоянии подобно человеческому. Люди влияли на всё: на природу, на животных, на нечисть. Удивительные существа, способные быть очаровательными в те моменты, когда не ощущают никакой опасности. Но стоит чему-то мелькнуть рядом не тем цветом или формой — и опаснее зверей не найти. — Этот ужин уже утомляет, а он ведь ещё не начался, — вздохнул Воланд. — Всё пройдёт на высшем уровне, мессир. Воланд задумчиво кивнул. Между ними осталось висеть неозвученное «если вы не ошиблись в человеке». И Воланд точно не ошибся, но всё случилось слишком быстро. Невовремя. Мастер поторопил события, не отошёл от прошлых травм, как нанёс себе новые. Воланду вновь пришлось забирать часть памяти и постепенно её возвращать, словно кормить человека с рук. И теперь, когда человек освоился и всё вспомнил, ему нужно было показать его новый дом. Нужно было его проверить, как и всех прочих. Верно Азазелло заметил: «он вас не знает, мессир». Не знает. Но то, как он его знает — не знает уже свита. Никто не видел Воланда таким, каким видел его Мастер. Дьявол не бывает уязвим, но что-то в этой истории пошло не так. Что особенного он разделил с Мастером, что теперь ощущал жжение на собственном затылке? — Оставьте меня, — приказал Воланд. И тут же в комнате не осталось никого. Фагот забрал своё испорченное пенсне и комнату покинул последним. На мессира он не взглянул, но услышал, как Гелла заметила: «лучше сейчас к нему не лезть, и подготовить Мастера». — Я проверю, как поживает наш… сосед, — Фагот широко улыбнулся. Даже за глаза он не смел теперь называть Мастера «гостем». Слова Воланда были не просто законом — они были фундаментом этого места. — Сначала помоги мне, — Гелла улыбнулась тоже, но улыбка у неё была немного загадочной и тонкой. Уголки губ лишь намёком выдавали её истинные чувства, коих было немного, но все они были открыты для тех, кто спускался сюда, в пятое измерение. — Азазелло забрал вещи из подвала в переулке на Арбате. — А что же с нынешнем хозяином подвала? Улыбка Геллы не изменилась, но вот глаза её загорелись опасным блеском: — Отправился на ужин нашему дорогому Бегемоту. — Весь? — деланно ужаснулся Коровьев, а после тихо рассмеялся. — Дела! И стоило ли мне такое пропустить? Азазелло скуп на истории в красках! — Если там и были краски, то только кровавые, — усмехнулась Гелла. Прошло некоторое время, прежде чем они оказались в просторной комнате, заполненной коробками и вещами. Гелла не без брезгливости отодвинула одну из них ногой и едва ли не подпрыгнула, когда из неё выскочил Кот с криком «нашёл». — Что же ты нашёл? — спросила Гелла, в редких исключениях она была поймана врасплох. — Ты разве должен быть здесь? — А где мне ещё быть? — поинтересовался Кот. Зеркало у стены пошло рябью, и из него вышла массивная фигура. Азазелло окинул взглядом присутствующих, сдержанно кивнул и поставил ещё одну коробку на пол. — Что же, у Мастера столько вещей? — Даже близко нет, — хмыкнул Кот. — Я позволил себе дерзость внести некоторые правки в список необходимых вещей. — Хитрец что-то задумал! — наклонился к уху Геллы Фагот. — Уж я-то его знаю. Кот сделал вид, что не услышал шёпот. Коробку, которую Азазелло недавно поставил на пол, он обхватил своими лапами и понёс прочь из комнаты. — Куда и что ты понёс? — преградил ему путь Фагот. — И что ты нашёл? Кот с грохотом бросил коробку на пол и оскалился: — Точно! Как я рад, что ты спросил меня об этом! — он стал хлопать себя по бокам, словно искал карманы в одежде, которой, конечно же, на нём не было. Ещё минуту он так паясничал, а потом у него в лапе появился совершенное новенький монокль. — Это тебе, дорогой Фагот, — торжественно объявил Кот. Коровьев совершенно без всяких сомнений забрал монокль из лапы Бегемота и примерил на себе — сел он идеально в глазную впадину, словно и всегда там был. Кот, тем временем, подтолкнул коробку ближе к выходу, и сам последовал за ней. — Сказал же, что я всё исправлю, — гордо ответил Кот. Он выставил коробку за дверь, а сам вернулся в комнату. Гелла уже разбирала одежду Мастера: несколько костюмов, галстуков и рубашек. — Этот мне нравится, — Кот указал на однотонный тёмно-красный галстук. — Он не подойдёт к костюму, — покачала головой Гелла. — Очень жаль, — Бегемот грустно вздохнул, но стоило ему потянуть лапу к галстуку, как по ней же прилетел звонкий шлепок. — Ведьма! — воскликнул Бегемот. Фагот рассмеялся и указал Коту на дверь. — Пора нам заняться своими делами, мой дорогой. — Точно, — не обиделся Кот. Его клыкастая улыбка не предвещала ничего хорошего. Он гордо последовал к выходу, переступил даже порог и схватился за дверь, чтобы её захлопнуть! Но замер. И замерли все остальные, занятые своими раздумьями. — Чуть не забыл! Неизвестно откуда, Кот достал новёхонький браунинг, направил его на Фагота и выстрелил, не дрогнув ни душой, ни лапой. Оглушающий звук пронёсся по комнате, а за ним и второй — так Бегемот хлопнул дверью. За ней стал слышен его голос. — Вот теперь всё, как надо! Фагот моргнул. Пуля застряла в линзе его монокля, не дойдя до глаза всего несколько миллиметров. Подумать только! Он снял монокль, и пуля со звоном выпала из линзы и покатилась по полу. — Вот же мерзавец, — сказал Азазелло. У него за поясом как раз не оказалось оружия. Фагот облизнул палец, протёр линзу — дырки в ней не осталось, а вот трещина так и не заросла. Как бы он не тёр — она оставалась на месте. — А мне так даже больше нравится, — улыбнулся он. Гелла вернулась к костюмам взглядом. Ещё с минуту Фагот разглядывал подаренную вещицу, потом вернул монокль на место, а именно в глазную впадину и вышел в длинный коридор, чтобы навестить Мастера и справиться о его здоровье. Больной был всё ещё больным и, увы, излечиваться не торопился. Ничего, тогда подумал Фагот — у него было хорошее лекарство, помимо слов, но пока он ограничился только последним, гадательно заметив, что окно — это не окно. А дверь — это не дверь. И вот, возвращаясь к Мастеру, стоило бы отметить, что дело было просто. Не для него, но для Бегемота точно. Тот, появился в подрезанном галстуке неспроста. Ровно до того, как проскочить в подвал, он также проскочил в просторную комнату, из которой Гелла сделала не то гардеробную, не то кладовую — сплошь коробки и вещи. Вещи и коробки. Бегемот вооружился ножницами, подправил все костюмы и рубашки, нацепил на себя понравившийся галстук и обрезал его прямо на себе. И скрылся восвояси, чтобы не попасться Гелле на глаза раньше времени. И хорошо! Фортуна явно ему благоволила. И ничего, что Мастер узнал на нём свой галстук сразу, это было даже хорошо. Поддержало беседу! Кот скрылся и стал выжидать, когда Гелла появится в коридоре, когда она захочет войти в комнату и забрать костюмы. К счастью, появилась она быстро, гордо смотря только вперёд. Кот встал у неё на пути и вежливо заметил: — Герр Мастер изволил бы устроить перекур, но в подвале его совершенно нет огня. Гелла недоверчиво окинула Бегемота таким взглядом, что шерсть на затылке зашевелилась. Панике Кот не поддался, театрально вздохнул и развернулся, чтобы уйти. — Ладно, так мессиру и передам, что наш новый жилец сгорел заживо, схватившись за сломанный примус в надежде закурить из подаренного портсигара. Вот это будет история! Я, глядишь, и сам стану писателем. Напишу о зловредной Ведьме, что сгубила всю нечисть и людей заодно! И назову её Гелла! — Паршивец, — выдохнула Гелла, но совсем беззлобно. Бегемоту даже показалось, что она улыбнулась. А, может, это была игра теней на её лице. Но гадать было лишним: Гелла пошла дальше, не заглянув в комнату, а Кот прошмыгнул в неё. Изрезанные вещи переложил в коробку. И именно её взял Азазелло спустя время, чтобы перевернуть над пустым диваном в подвале и ужаснуться клочьям, что вывалятся вместо одежды. — Чёрт бы побрал этого кота, — выругался Азазелло и также быстро покинул подвал, как и ворвался в него до этого. Мастер остался в стороне, помня предостережение Геллы: не стоит заглядывать в открытую дверь, не стоит выходить туда, где не будет улицы. Рукой Мастер уперся в подоконник и выглянул в сад, он был всё таким же, каким он его помнил до больницы. Тропинка не заросла травой. Розы не иссохли и не опали на землю. Что же по итогу истлело: сигарета в руках или он сам? Пейзаж за окном наводил на печальные мысли. Мастер выбросил окурок в окно и тот исчез, мелькнув, как падающая звезда, всего секунда и в предвечерье не осталось ничего, кроме затянувшегося времени. Во взгляде Мастера читалось нетерпение, когда он смотрел на дверь. Он кого-то ждал с такой силой, что не обращал внимание на свиту, на предметы в комнате. Он едва вздрогнул, когда с шумом в комнату ворвался Кот. За ним следовала Гелла. Потом в комнате оказался Коровьев, а за ним и Азазелло, сжимающий в руке револьвер. — Русская рулетка, — спокойно произнёс он и направил дуло на Кота. — Я бы крайне не советовал стреляться с котом! Я же могу и не промахнуться! — Ты не кот, ты бес, — прошипела Гелла. — А ты не вампирша, а ведьма! Посмотрите только! Вы напугали нашего дражайшего Мастера! Вся свита медленно обернулась к Мастеру, а Кот, воспользовавшись ситуацией, выскочил за дверь. — Прошу нас извинить, — вставил Фагот. Он с улыбкой закрыл окно. — К ужину вот-вот всё будет накрыто. Мы поможем вам собраться. — Это особенный ужин? — спросил Мастер, не особо понимая ценности в образовавшейся суете. Его взгляд угасал каждый раз, когда сталкивался с изрезанными вещами. Это всё были тонкие нити, что связывали его с прошлым. Он думал, что там его лишают света, но, лишившись его на самом деле, вдруг осознал, что недостаток не есть полное отсутствие. На вопрос Мастера Коровьев искренне воскликнул «конечно». — Этот ужин особенный! И вы должны выглядеть соответствующе! Мы наберём для вас ванну. А Гелла принесёт новые вещи. Скажите, какой цвет вы предпочитаете? Мастер пожал плечами. Чем больше он пытался понять происходящее, тем сложнее ему становилось стоять на ногах. — Полностью с вами согласен, что цвет не имеет значения, — подхватил Коровьев ту мысль, которую Мастер не успел даже подумать, не то, что произнести. — Как вы относитесь к чёрному? К мантии? И снова с вами соглашусь, что одежда не столь важна, но сейчас весьма необходима. Вы не против? Гелла всё принесёт! Последнее Фагот произнёс с нажимом, так, чтобы Гелла его поняла и выскочила за дверь. Азазелло остался в комнате. Коробку и вещи он кинул в камин и разжёг его выстрелом одной пули. Коровьев же подхватил Мастера под руку и усадил на стул, после чего прошёл к ванне и включил воду. Из внутреннего кармана своего пиджака он достал интересной формы бутылёк и почти всё его содержимое вылил в воду. Запахло цветами. Мастер прикрыл глаза. Не успел он и обдумать происходящее, как остался в передней совершенно один. Только чуть приоткрытая дверь манила своей пустотой. Мастер не стал шагать, внутренне понимая, что это ничто иное, как проверка на доверие. На то, насколько Мастер глуп. А глупым он не был, поэтому снова прикрыл глаза. Фагот вернулся без стука, суетливо бросил лепестки роз в ванну и те стали таять, образовывая красную пену. — Вот всё и готово, — неловко прокашлялся Коровьев и кивнул Мастеру на ванну. — Прошу вас, герр Мастер. Мастеру помогли подняться на ноги, он вдруг ощутил себя совершенно ослабшим и опустошённым. — Вы знаете, что со мной творится? — глухо спросил он. — Как же не знать, — улыбнулся Коровьев. — Вы тратите очень много сил на память об этом месте. Мы вносим изменения, а вы стараетесь всё сохранить, как прежде. Вы отторгаете это место, а это место отторгает вас. Прошу вас, поднимите ногу. В одежде, как и был, Мастер забрался в ванну. Фагот помог ему опуститься в воду по самую шею, откинуться на борт и замереть, потому как вода, впитавшаяся в хлопковую ткань, начала пениться и разъедать материал. Кожу ничто не трогало, ему даже не было больно, первый испуг стоило прервать на корню. — Всё хорошо, — произнёс Фагот, надавливая Мастеру на плечи. Страх Мастера отрезвил. На удивление он ощутил себя внезапно проснувшимся ото сна. Оглядев подвал лучше, он стал замечать изменения: не было больше письменного стола. Не было старенького дивана, вместо него простиралась двухспальная массивная кровать. Даже ванна была не его — она была больше. Настолько, что он свободно мог вытянуть ноги. — Как вы себя ощущаете? — Коровьев наклонил голову к плечу. — На удивление… хорошо. — Я бы предложил вам выпить, но до ужина не стоит, иначе вы захмелеете и будете излишне расслаблены. — Что мне стоит ожидать от ужина? — Ничего, — вежливо ответил Фагот. — А там уже будет видно: ничего хорошего или ничего плохого. Мастеру не было понятно, как понимать чужие слова, но вместе с тем ему и не следовало задавать все эти неуместные вопросы. По извилистым лабиринтам, он знал, его теперь будут вести за руку и рассказывать, как не заплутать, но карту в руки не дадут: он должен уповать на себя, но знать, что теперь не один. По крайней мере, сложно было ощущать себя одиноким, будучи обнажённым в комнате с посторонними… людьми. Коровьев, тем временем, достал опасную бритву с плоской заточкой и остановился у Мастера за спиной. — Запрокиньте голову, — посоветовал он, но Мастер покачал головой и потребовал принести ему зеркало: побриться он был в состоянии сам. По крайней мере, руки его не дрожали, а тело больше не было таким ослабленным. Мастер не пытался противиться тому, что происходило подле. Подвал менялся. Изменилось даже окно, что уж говорить о виде из него. Фагот прислушался. На широкий бортик ванны он поставил баночку с удивительного рода смесью, что по запаху отдавала хвоей. Она пенилась, и Мастер растёр её по своим щекам, а после забрал из рук Коровьева лезвие. Внимательно, как мог, он смотрел в небольшое зеркало, что вытянул перед ним Коровьев своей рукой. В отражении предстал он. Человек годовой давности. Не был он таким, будучи в больнице, но был таким перед тем, как бросил свой роман в объятия огня. Мастер острым лезвием прошёлся по правой щеке и перешёл на левую, когда треск из камина резко сошёл на нет и стена под тихие скрипы, стала оттеняться в сторону. Это напоминало разинутую пасть беззубого зверя, что отступал в испуге. Он пятился назад, рябел, а после замер, и стена в дальней комнате выправилась. Азазелло взял в руки массивный молот и ударил по этой стене с таким грохотом, что вся комната подпрыгнула и мастер вместе с ней. Лезвие полоснуло левую щеку. Мастер зашипел, но больше от испуга, чем от боли. В зеркале показалась красная полоса, а после по лицу покатилась капля крови, она текла из разреза, как слеза. — Позволите? — спросил Коровьев и, не дождавшись ответа, забрал лезвие из рук Мастера. Но этим не ограничился. Он перебрался к нему за спину, наклонил голову и легко дунул на щеку. Порез медленно стал рассасываться, не оставив после себя ни красного следа, ни шрама. Пришлось отчерпнуть ещё немного пенящейся массы и нанести на левую щеку ровным слоем. — Запрокиньте голову, — повторил Коровьев, и на этот раз Мастер прислушался к нему. — И не шевелитесь. Ощущать чужие пальцы было странно: они были тёплыми, но не обжигающими. Руки Воланда, отнюдь, всегда ощущались иначе. И от этой мысли Мастеру стало тоскливо. Он хотел ощутить именно тот жар, который помнил и ради которого, видимо, открыл глаза здесь. — Я ведь не у себя дома, — догадался Мастер, окончательно смирившись с теми галлюцинациями, что теперь составляли его мир. Нет, он не бредил. И он точно знал, что даже если ему и захочется, он не проснётся в больнице, не проснётся в прошлом, не проснётся в том дне, когда решился ставить Понтия Пилата на большой сцене Варьете. Мастер всё силился понять, в чём же причина его главных мучений и в глубине души он знал, что они разрешатся, как только он увидит Воланда. Он должен был его увидеть! — Что вы такое говорите, Мастер, — деланно ужаснулся Коровьев. Он даже лезвие убрал от щеки, чтобы взмахнуть рукой. Он обвёл комнату. — Разве вы не видите? Теперь-то вы дома! Это ваш настоящий и бессменный дом! Мастер оглядел незнакомое для себя место. В дальней стене, по которой ударил Азазелло, образовался самый настоящий камин. Ещё одним выстрелом он заново его растопил. Он уходил, возвращался, приносил какие-то коробки, разбирал их. Что Мастер заметил: Азазелло у стены поставил зеркало во весь свой рост, и вскоре стал уходить и возвращаться из комнаты не через дверь, а через это самое зеркало. Коровьев вернулся к своему занятию. Он ещё несколько раз провёл лезвием по щеке, убедился, что кожа осталась гладкой и убрал опасную бритву в сторону. Снял свой пиджак, а рукава рубашки подогнул ровно на три раза с каждой стороны. Потом он опустил руки в красную воду, в которой Мастер и лежал, и промочил его лицо. — Я мог бы сам, — хотел было возразить Мастер, но Коровьев снова надавил ему на плечи, заставив замереть на месте. — Ну что вы, что вы, вам не стоит напрягаться и о чём-либо волноваться. Мы сделаем всё сами на высшем уровне. Поберегите свои силы, они вам ещё понадобятся. После влажных рук, на кожу лица легло мягкое полотенце. Коровьев промокнул кожу, оглядел Мастера и довольно усмехнулся. — Другое дело, — радостно произнёс он и хлопнул в ладоши. Следующее он крикнул уже себе за спину: — Гелла! В это время Гелла уже решила свои главные хлопоты и смотрела на кота с долей благодарности и уважения, хотя ещё минутами раннее мёртвой хваткой была вцеплена в Бегемота, и даже вырвала с его бока целый клочок шерсти. И причина для этого была! И не одна. Комната, которая временно в себе хранила все необходимые для Мастера вещи, напоминала базар! Список, который состоял из трёх пунктов перешёл в список из тридцати пунктов. Кто знал, что нашло на Бегемота в этот вечер, но он вмешался в каждую деталь. Бедный Азазелло принёс вещи не только из подвала, но и из ближайших магазинов. И теперь это всё он был вынужден перетаскивать из одной комнаты в другую. Испорченные вещи он сжигал в камине, а новые оставлял в шкафу. И всё бы ничего, но для праздничного ужина подходящей одежды не было, потому что подходящее уже превратилось в прах! — Ах ты, — шипела Гелла, загоняя Бегемота в угол. Он говорил, что всё под контролем, но Гелла его не слышала. Глаза её наливались яркой зеленью от злости. — Обезумевший хитрец! Сейчас я тебя сама съем. — Коты очень непитательны! Неприкосновенные животные, напомню! — кричал Бегемот. От одного угла он перепрыгивал к другому, схватившись у самого потолка за люстру. Та опасно скрипела, шаталась, но выдерживала его вес. — В какое предсердие мне ему выстрелить? — поинтересовался Азазелло, вернувшийся за очередной коробкой. — Во все! — ответила жаждущая расправы и крови Гелла. Но Кот был проворнее, по крайней мере, он не попал ни под одну пулю, но оно было и ясно почему: Азазелло даже не думал стрелять. Гелла схватила Бегемота у самой двери, толкнула к стене, а после вцепилась в его шерсть. — Коробка! — взревел Кот. — За дверью! Азазелло! И пока Азазелло внёс коробку, раннее вынесенную из комнаты, Бегемот лишился целого клочка шерсти. Зато Гелла была довольна, даже глаза перестали гореть. Она окинула взглядом принесённое и сухо поинтересовалась у Кота: — Что это? — Вещи! Для ужина! — Кот пригладил свой бок. — У меня, между прочим, имеется вкус! Гелла раскрыла коробку и достала оттуда аккуратно сложенную чёрную мантию, так смутно напоминающую ту, в которой Воланд встречал обычно самых дорогих гостей. — Это то, что нужно. — Я знаю, — гордо ответил Кот, задрав голову. — Она мне стоила моей шерсти! — Прости, — улыбнулась Гелла. Голос Фагота прервал их любезности. Некогда было больше медлить. Они своей компанией шагнули к зеркалу и уже секундой спустя стояли в просторной комнате, даже близко не напоминающей подвал. Гелла поднялась по лестнице в расширенную переднюю, на правом предплечье у неё висела мантия, а в левой руке она держала сложенное в несколько слоёв мягкое полотенце. — Прошу, — произнёс Коровьев, протягивая руку Мастеру, чтобы помочь ему подняться. Бледность с человеческого тела сошла, оно наполнилась красками, будто впитало в себя оттенки красного из просторной ванны. Перебираясь через высокий борт, Мастер полагался на руку Фагота, который даже не пошатнулся, хотя вес всего тела был сосредоточен в этом рукопожатии. Гелла проворно накинула на влажные плечи полотенце, Коровьев принялся растирать его тело, собирая розовые капли с кожи. Они все стремились вниз, разливались по полу, но на нём же и растворялись, будто впитывались в дерево. Хотя нет. Мастер опустил взгляд вниз и понял причину прохлады — его ступни стояли на камне, а не на дереве. — Не переживайте, так даже лучше, — ворвался в тишину размышлений Фагот. Он отошёл с полотенцем в сторону, а Гелла обошла Мастера, остановилась у него за левым плечом. Она не касалась его кожи, не расправляла на его плечах ткань, она только подкинула вещь и та, коснувшись кожи Мастера, осталась на нём. Не успев моргнуть даже одним глазом, Мастер оказался одет в чёрную хламиду. — Это ещё не всё, — снизу прокричал Кот. Он вбежал по лестнице и у самых ног мастера опустил пару лёгких сандалий. Холод камня перестал ощущаться ногой. Мастер почувствовал себя красиво упакованным подарком, с разницей только в одно ощущение: он желал быть подаренным, желал увидеть того, кому собирались его вручить. — Не торопите события, — сказал Фагот, но эта фраза заставила Мастера напрячься. Точно так ему говорил Воланд, он повторял это так часто, что его голос вновь зазвучал в голове. «Не торопите события, дорогой Мастер». — Сейчас Гелла накроет на стол, а мы с вами немного пройдёмся, — Фагот сделал жест рукой, мол, следуйте за мной и шагнул к двери, той самой, от которой Мастера ещё недавно держали в стороне. — Может быть, у вас накопились вопросы, герр Мастер? Вопросы. Пожалуй, у Мастера было слишком много вопросов, чтобы задать их все. Но кое-что его всё же интересовало слишком сильно: — Как долго я здесь нахожусь? — Смотря, по какому времени вы ориентируетесь, — Коровьев улыбнулся и поправил галстук-бабочку у себя на шее. Он открыл дверь, и Мастеру показалось, что передняя настолько вытянулась, что он не может рассмотреть, что за темнота находится за порогом. И что он никак не может до неё дойти. Ему сделалось тоскливо, потому что время, проведённое здесь, тоже было растянутым и неясным. Сколько он спал? Сколько он бодрствовал? Может быть, последние годы жизни он пребывал именно в аду, а не в настоящем мире, в котором не могло быть столько неправильных вещей. Наконец, дверной проём оказался перед ним на расстоянии вытянутой руки. Фагот пропустил его вперёд и, прежде чем выйти самому, бросил взгляд на Бегемота и Азазелло, ведь требовалось до начала ужина распаковать все вещи. Комната, к счастью, стала достаточно вместительной даже для списка в тридцать пунктов. — Могу предположить, мой дон, что вы желаете узнать про земное время? Мастер кивнул. Длинный коридор, распростёртый перед ними, серостью смутно напоминал балкон психиатрической лечебницы. Мастер шёл вдоль массивных стен с высоким потолком, и ему казалось, что он идёт сквозь годы своей жизни. Он видел безликость и отпечатки лунного света на ней, словно ночное светило пыталось разобрать это место своей рукой, но у него ничего не вышло. Это место было сильнее. И теперь Мастер должен пройти его, как полагается гордому господину. Если уж и спускаться по всем кругам ада, то смиренно, спокойно и с честью. Воланд говорил: каждому по вере его. И Мастер своё получил. — Миновала зима. Прошла тёплая весна. Сменилось лето на осень. И, боюсь, мимо прошли ещё холода, прежде чем ваш сон был по-настоящему разрушен, — Коровьев сцепил руки за спиной. Он шёл плечом к плечу с Мастером, и, пусть, его взгляд на себе Мастер не замечал лично, но он ощущал его каждую секунду. — Говорить о земном времени с его цикличностью сложно. Но, будьте уверены, ещё ходят трамваи, машины не летают, а, прекрасные женщины не тают в воздухе и не громят чужие квартиры. Мастер усмехнулся. Он сам посмотрел на Коровьева в открытую, чтобы заметить приподнятый уголок его губ: да, Коровьев улыбался и сам. Впрочем, его редко можно было застать без веселья. В те минуты, когда он не смеялся, его лицо выражало многие другие эмоции, достаточно сильные для того, чтобы перекрыть усмешку, добродушную улыбку или же звонкий смех. — Очень жаль, — ответил Мастер, — я бы посмотрел на мир, где женщины громят чужие квартиры. Я даже знаю одну на примете. — Женщину или квартиру? — учтиво уточнил Фагот. — И женщину, и квартиру. — Может быть, вы желаете узнать о ней больше? — О женщине или о квартире? — уточнил уже Мастер, шутя, и, на его удивление, Коровьев действительно весело рассмеялся. — О чём или о ком угодно. Рискните спросить! — Я хочу знать о Маргарите. Как она? Жива ли? — Жива, ещё как жива! — подхватил Коровьев, будто только этого вопроса и ожидал. В эмоциях он положил руку на плечо Мастера, уводя его из одного коридора в другой. — И должен сказать, что больше в её жизни нет нелюбимого мужчины. Ваш роман натолкнул её на мысль, что жить ей стоит там, где она может не прятать рукопись среди одежды, а гордо показывать её миру. Думаю, вам было бы приятно увидеть её такой: счастливой, в здравии, но и для этого нужно время. Для этого нужно больше зим! А мы с вами не будем торопить время. Тут Коровьев сжал плечо Мастера чуть сильнее, настолько, что тот от боли поморщился, но ничего не сказал. Они плутали по коридорам, рассматривая то, что Мастер только и мог вообразить. Стоило Мастеру подумать, что среди этих стен обязательно должны быть двери, как одна за другой они стали появляться дальше. — Это место… — Да? — подтолкнул Коровьев не озвученную мысль Мастера. — Эфемерно. — Оно меняется, как и следует меняться любому миру. Или человеку. Правда же? Вот скажите мне, Мастер, вы изменились? Внутри, конечно. Не снаружи. Мастер изменился и снаружи, он это знал. Исчезла с лица та усталость, что всегда на нём была, как маска. Но внутри… внутрь не заглянуть через зеркало! И пусть зеркалом души называли глаза, но в отдельности от чужого лица, мимики и положения тела они несли не так много информации, как остальным хотелось думать. И вот Мастер мог бы вообразить себе зеркало. Мог бы себя осмотреть со всех сторон. Но что до внутренностей? Такое мог разглядеть разве что мессир. — Я вижу, что вы ещё немного растеряны, — Фагот мягко улыбнулся, — это ничего. За ужином у вас будет больше шансов рассмотреть самого себя. Знаете, говорят, что в чужих глазах можно рассмотреть собственную душу, я склонен полагать, что это большая правда, чем отражение души через собственные глаза. Только в сравнении и рядом с другими можно по истине узнать самого себя. Идёмте же. Гелла почти накрыла на стол. Ни в одну из тех дверей, что появлялись, они не вошли. Отнюдь. Этот лабиринт они оставили позади, потому как при первом повороте они вошли в полумрак, после которого появились обычные стены обычного дома. Несколько комнат. Мастер оглянулся назад и почему-то увидел только дверь, ту самую, из которой и вышел. Будто они не ходили по извилистым коридорам, а только покинули его спальню. Фагот направился вперёд. Они спустились вниз по лестнице, где Гелла уже накрывала на стол, а Кот ходил за ней хвостом и хвалил свой галстук. Тот самый, что он забрал из вещей Мастера и кощунственно обрезал ножницами. Скорее всего, садовыми. Мастер медленно обвёл гостиную взглядом. Он для себя обозначил её гостиной, но то, как называли это место остальные, он не знал и даже не догадывался. — В редких исключениях здесь проходят званые ужины, — тихо шепнул Коровьев. — Часто в тесной компании. Порой с особо важными гостями. — Я особо важный гость? Коровьев снова ужаснулся. «Ну что вы опять», — прикрикнул он. — Не говорите так! Вы не гость! Вы такой же хозяин этого места, как и мессир. Как и все мы — вы часть чего-то общего, большого! Называйте себя как угодно, мой дон, но никогда не называйте себя гостем в том месте, в котором вам предстоит коротать оставшуюся вечность. Слова Коровьева легли на сердце Мастера ужасом, а потом тоской. Коровьев подтолкнул его к столу, и Мастер медленно двинулся вперёд. Он заметил, что во главе стола, спиной к нему восседает фигура. Он сразу Его узнал! И сердце забилось чаще. Гелла улыбнулась Мастеру, как только они пересеклись взглядами. Кот же забрался на стул и сел за стол. — Сними это безобразие, — сказал грозно Воланд, глянув на Бегемота. Тот аж на стуле подскочил. — Совершенно не понимаю, что вы называете безобразием. Эту вещицу мне подарил сам Мастер! — Он её украл, — вставила слово Гелла. — Одолжил! — исправил Кот и взглянул на Мастера так, словно ждал подтверждения его словам. — Раз одолжил, то немедленно верни, — приказал Воланд. На секунду Мастеру почудилось, будто время замерло и ждёт от него какого-то шага. Звука. Хотя бы дыхания! И Мастер это сделал — он шагнул вперёд, сужая расстояние между ним и тем желанием, что теплилось внутри. Коровьев ненавязчиво направил его к противоположной от Воланда стороне стола, чтобы они сидели прямо друг напротив друга. И, наконец, оказавшись за столом, ничего страшного не произошло. Время двинулось вперёд, и Мастер кивнул Коту. — Оставь галстук себе, раз он тебе приглянулся. — Премного благодарен, — хмыкнул Кот, и благодарен он был действительно, только выразил это через призму обиды и недоверия к остальным, что усмехнулись ответу Мастера, а должны были… не так очевидно выражать очевидное! — Они вас не сильно измучили? — вместо приветствия произнёс Воланд, и взгляд свой направил к Мастеру. — Они бывают излишне суетливы и создают много шума. Тоска, что сковала Мастера, без всякого ключа отворила свои кандалы и позволила ему выйти на свет разожжённого камина. Десятки свечей горели под потолком. И жадно, как и полагается человеку, Мастер стал изучать лицо Воланда и его одеяние. Так могли смотреть только измученные тоской люди. И только на тех, о ком постоянно слышали, о ком думали и кого, наконец, увидели. Будто спустя годы желанное оказалось на расстоянии вытянутого стола. Мастер ждал этой встречи. Ждал, когда Воланд появится перед ним сам. И, конечно, совершенно ужасно и неправильно было даже помыслить о том, что Воланд способен его покинуть, однако Мастер помыслил. Усомнился. Испугался. Затосковал. И за это даже готов был бы принять наказание. Но ни судьба, ни удача, ни даже весь Массолит не смогли бы наказать Мастера так, как он наказывал самого себя. Ничто на свете не сравнилось бы с человеческой жестокостью, особенно с жестокостью по отношению к себе! — Это правда, — кивнул Мастер, поняв, что тишина начала затягиваться, а его ответа всё ещё ждут. — Но они хорошо обо мне позаботились. — Я рад этому, — ответил тут же Воланд. — И рад видеть вас в здравии. — Любезностями обменялись, а поздороваться забыли, — Кот пригладил гордо свой галстук и взглянул на мессира с хитрым прищуром. — А мы не прощались, — ответил Воланд. Повернув голову вбок, он обратился к Гелле. — Позови Азазелло и садитесь оба за стол. Не прошло и минуты, как Коровьев опустился рядом с Котом и Мастером, напротив села Гелла, а рядом с ней Азазелло. — Выпьем, — воскликнул Кот и наполнил гранённый стакан прозрачной жидкостью. Коровьев же наполнил свой стакан и стакан Мастера, только подхватил со стола совсем другой графин. — Тёплая ванна привела вас в чувство, — сказал Коровьев, подталкивая наполненный на треть стакан Мастеру. — Это же приведёт в спокойствие ваш разум. Ваше сердце… — Даже я слышу, как оно бьётся, — заметила Гелла. Эта столь наблюдательная нечисть видела его насквозь. Мастер взял в руки стакан и принюхался к содержимому. — Смело пейте, — сказал Воланд, и голос его сотряс всю комнату. По крайней мере, Мастеру показалось, что на какие-то секунды пространство пошатнулось. Или же пошатнулся личный мир Мастера. Он сделал глоток, прозрачная жидкость всё его тело наполнила тут же жаром: от первого глотка жар покатился вниз по пищеводу. От второго — ринулся ввысь, по артериям и венам до самого мозга. Мастер зажмурился, а когда открыл глаза, ничего вокруг не изменилось. Никто даже не наблюдал за ним, кроме Воланда. — Чего вы желаете отведать в первую очередь? Взгляд Мастера метнулся ко столу, осмотрел все приборы, наполненные тарелки, после чего вернулся к Воланду. Если он и был бы голоден, то только по нему. — Гранатовых зёрен ему, — прыснул Кот. [2] Воланд молча перевёл на него строгий взгляд, и Бегемот поднял лапу к потолку, запротестовав. — Это даже не шутка, а дельный совет! — Мессир, — обратился Азазелло к Воланду, — не отужинать ли нашему Бегемоту свинцом? Кот недовольно сморщился и зашипел, Фагот тут же налил ему ещё выпить, и Кот, опрокинув в себя целый стакан спирта разом, успокоился и закивал. — Впрочем, — сказал он философски, — только мудрецы учатся на чужих ошибках. Глупцам необходимо получать синяки. В напряжённые переглядывания Мастер вмешался вежливо, попросив подать ему рыбу и наполнить стакан повторно. С одной стороны Гелла принялась наполнять его тарелку рыбой и овощами, щедро присыпая это перцем, а с другой стороны Фагот не стал мелочиться и наполнил его стакан до краёв. Ужин начался с этой подачи и какое-то время протекал вполне мирно. Кот с деловым видом нанизывал на вилку рыбу, потом дольку лимона, а потом виноград «чтобы подсластить» и сверху присыпал это солью «чтобы не было слишком сладко», и съедал всё, не прожёвывая. По крайней мере, слишком уж быстро его лапа тянулась к новой порции. — Креветок испробовать не забудь, — с улыбкой замечала Гелла. Бегемот бросал на неё горящий возмущением взгляд, но ничего не отвечал, поддевая луковые кольца на дольку ананаса. — Как вам дом? — спросил мессир, обращаясь к Мастеру. — Здесь хорошо, — даже не задумываясь, ответил Мастер. — Моя комната стала значительно больше подвала. — Вам это нравится? — Мне бы понравилось в любом случае, — покачал головой Мастер. Ел он не так охотно, как осушал стакан. Прозрачная жидкость напоминала ему воду, с той разницей, что внутри пробуждала какие-то запертые доселе силы. Мастер не ощущал себя ослабленным или растерянным. Даже собственная смерть его теперь не тяготила, ведь он видел мессира перед собой и на языке прокручивал возможность называть Воланда по имени. Никто не мог, а он даже в эту секунду помышлял о таком поступке. — Вы неприхотливы в своих желаниях, — улыбнулся Воланд. — И очень зря, — вмешался в разговор Кот. — Ты лучше пей, мой дорогой, пей, — посоветовал Коровьев и с другого графина наполнил стакан кота. Мастер заметил, что только ему одному наливают из отдельной посуды. — Что это? — он кивнул Фаготу на свой стакан. — Это мёртвая вода, — прозвучал спокойный ответ. — Затягивает смертельные раны. Что снаружи, что внутри. — Это то самое лекарство, о котором вы говорили? — Верно, верно, — просиял Фагот, явно польщённый тем, что его слушали внимательно, несмотря на то что щебетал он очень много, хватаясь в жадности за любую мысль и тему. Но только внимательный слушатель мог уловить единый строй его речей. — Как же приятно, что вы столь наблюдательны. Кот со своего места прыснул со смеху, но ничего не сказал. Вместо него продолжил говорить Коровьев: — А ты не ревнуй. Не всё внимание тебе. — Да больно мне нужно это внимание. Мы, Коты, существа свободолюбивые. И весьма самостоятельные. Даже ужин устроить в состоянии! — Как же, как же, — продолжал улыбаться Фагот. — А что касается неприхотливости, — внезапно опомнился он, и повернулся к Мастеру, — это правда? — Что касается неприхотливости, — начал Мастер, и взгляд его остановился на горящих глазах мессира. Значит, ему он и даст ответ. Потому как при взгляде на Дьявола, всё остальное меркло по щелчку его пальцев. — Думаю, теперь это неверно. Чем лучше я себя чувствую, тем больше желаний во мне появляется. — И чего же вы желаете, мой Мастер? Кольнуло в груди ощутимо. От одного «мой» внутри что-то начало исцеляться и расти. Словно сердце, вырванное чей-то рукой, вложили обратно и сшили с клапанами, поэтому тонким кончиком иглы он ощущал это покалывание — то болезненное, то терпимое. Это не пытка, это Воланд пытался снова его оживить. Своими словами он вшил в него сердце обратно. Глотнув мёртвой воды, если это действительно была она, Мастер строго обратился к самому себе: имеет ли он действительно сейчас какие-то желания? — Сейчас я получаю всё, что желаю. Вашу приятную компанию за ужином. — Ах, как приятно снова собраться всем вместе. Узким семейным кругом, — вздохнул с теплом Коровьев и сам тяпнул стопку спирта. Кот последовал за ним, словно это был произнесён тост, который понимали только они вдвоём. Гелла бегло осмотрела напряжённого Азазелло. И тут-то он перестал молчать: — Стоит дать слово Мастеру, а не разбрасываться собственными выводами. Если бы Мастер не пребывал в такой долгой спячке, то был бы свидетелем разговора, который очень сильно бы его задел. Он бы обязательно вмешался и всё опроверг, но он спал и не знал, как уложили его на кровать в просторной спальне. Как принесли лекарство и как полили его лицо и всё остальное тело. Азазелло тогда сказал: — Он совсем вас не знает, мессир. Это значило «он нам чужой», но мессир бросил грозный взгляд в сторону Азазелло. И тот успел заметить: — Он не видел вас настоящего. На этом моменте, если бы Мастер пришёл в сознание, он бы вскочил и принялся яростно спорить, что он знает, что он видел, что он понимает. Только вот облик человеческий и несоответствующая этому облику тень была бы настоящим ответом. Так кто кого знал? Азазелло имел удивительную способность видеть людей насквозь. Не своим голосом Воланд тогда приказал «всем выйти прочь», и вскоре в комнате никого не осталось. Воланд коснулся пальцами чужого лба, нагнал крепкий сон и отошёл в сторону. Комната стала сужаться, пока не стала точной копией подвальчика, в котором Мастер жил. Воланд ушёл на время, а когда вернулся в следующий раз, увидел Мастера в здравии. Он что-то рассматривал в своих рукописях и совсем не замечал изменений: ни снаружи, ни внутри. — Как интересно, — произнёс тогда Воланд, и губы его растянулись в улыбке. Растягивались они и сейчас, хотя внутреннее напряжение оставалось ужасным. Азазелло неспроста задал свой вопрос: даже в своём бездушье он уважал и ценил мессира и свиту. — Слово вам, Мастер, — подначил Кот и отсалютовал ему наполненным стаканом. — Да, Мастер, — защебетал Фагот, — ваше слово для нас важно. Поделитесь же тем, что думаете насчёт нашего и вашего присутствия здесь? Хорошо ли вам? Не одолевает ли скука? Не хотели бы вы оказаться совершенно в другом месте? Мастер знал точно: он там, где и должен быть. За все свои деяния ему давно уже был уготован Ад, но кто же знал, что все вестники Апокалипсиса станут его друзьями. Что сам Дьявол раскроет свои объятия, коих никогда не раскрывал для него Бог. Где же хвалёная вера или аскетичный атеизм? Мастер ужаснулся бы, если в эту же минуту раскрыл бы глаза в больнице или же своём подвале. Если бы его встретил доктор Стравинский или глухое одиночество. Даже если бы его не ждал этот ужин и боль во всём теле и сознании, он бы всё равно шагнул вниз, в распростёртую пустоту, канул бы в небытие, и пусть для писателя — человека искусства — это самое страшное — умереть в безызвестности, это всё равно было бы лучше каторги, шоковой терапии или жизни в стране с самым вкусным пломбиром и отточенным пыточным конвейером. Мастер не опустил своего взгляда и с долей романтизма ответил: — Я там, где должен быть. — Имеет ли Мастер представление, среди кого он находится? — строго спросил Азазелло. — Давно догадываюсь. — Догадки, — презрительно усмехнулся Кот. — Я ожидал от Мастера большего. — Довольно, — прикрикнул Воланд и строго осмотрел свою свиту. — За этим столом отныне всегда будет место для Мастера. — Мы будем только рады, — воскликнул Фагот. Но не стоило обольщаться его речам и добродушию, поскольку взгляд его был ничем не лучше горящего взгляда самого Дьявола. — И рады будем быть откровенными. Видел ли Мастер истинный облик вещей? Мастер покачал головой: — Что это значит? — Допустим, тени, — подсказал Фагот. И взгляд Мастера тут же зацепился за тень на полу, протяжную, отбрасываемую непонятно от какого света. Тень эта принадлежала Воланду и была не согласована с тем видом, который восседал за столом. У тени были рога. У той самой родной тени, что присутствовала во всех уголках его жизни, а теперь и в уголках души. Эта тень окутывала его изнутри, эта тень, опять же, принадлежала Воланду, и эта тень была им самим. — Я вижу, — сказал Мастер. — Но это ещё не всё, — продолжал подсказывать Фагот, он говорил, смотрел на мессира и снова говорил, он ждал от него разрешения и, получив, открывал по одной козырной карте, и кто знает, сколько их всего было у него в рукаве. — Дорогой Фагот имеет в виду, — произнёс Воланд, и губы, растянувшиеся в улыбке, обнажили аккуратные клыки. Раньше Мастер их не замечал. — Что тени не берутся сами по себе. Их обязательно кто-то или что-то отбрасывает. — Кто-то или что-то, — задорно подтвердил Кот и с громким стуком поставил пустой стакан на стол. — Фагот? — вальяжно протянул он и стакан пододвинул ближе к руке Коровьева. — Не позаботишься ли ты о том, чтобы у всех были полные стаканы? Хочу сказать тост! — Снова дурака валяешь? — строго спросил Воланд. — Никогда! — вскричал Кот и ударил себя по груди лапой. — Я отправлю тебя к Абадонну. Тут Кот успокоился, пригладил галстук на груди и с неприсущим ему хладнокровием произнёс: — Мой мэтр, вы слишком строги ко мне. А я, между делом, добр и заботлив. — Вот именно, что между делом, — хмыкнула Гелла. — Повторяю, — строго сказал Воланд, — я отправлю тебя к Абадонну, если снова будешь валять дурака. — Когда это я валял дурака? — обиженно спросил Бегемот. — Не ценят меня в этом доме и за этим столом! Совершенно не ценят, — Бегемот театрально приложил лапу к глазам, — моё уязвлённое чувство достоинства сможет спасти только бензин. Неизвестно откуда кот достал туристический бензиновый примус и приложился к нему, как недавно прикладывался к стопке. — Браво, мы все в восхищении, — воскликнул Коровьев, и что-то Мастеру подсказывало, что восхищение его искреннее. Он смехом заполнил стол, а кот, оторвавшись от примуса, вытер свободной лапой усы и те, по неясной причине, разгорелись, словно трение шерсти дало какую-то маленькую искру. Кот взревел и едва не бросился на люстру, но Коровьев остановил его, набрал побольше воздуха в легкие и так дунул, что бедный галстук с шеи кота развязался и улетел к противоположной стене обеденной. — Благодарствую, любезнейший, — кивнул Кот. — Прекратил театральничать? — сухо поинтересовался мессир. — Это было случайное самовозгорание, прошу ко мне, как к пострадавшему, проявить больше сочувствия и понимания. — О, мы все расстроены, что ты чуть не сгорел, — усмехнулась Гелла, — мы же надеялись, что всё же сгоришь. — Ведьма, — хмыкнул Кот. — Дорогой Фагот, почему стаканы не наполнены? Я так и не сказал тост! Если мессир, конечно, не возражает… Воланд взмахнул рукой, мол, действуй. И Кот встал на свой стул, он хотел было поправить галстук, но того на месте не оказалось. А как жаль! И жаль для Бегемота было то, что никто так и не увидел, что его галстук был в один тон с галстуком-бабочкой на шее Коровьева, который уже поспешно наполнял стаканы с одной стороны стола, а Гелла ему помогала наполнить стаканы с другой стороны. Вскоре все глаза были устремлены на Бегемота. — Хоть мы и впервые собрались такой компанией, я хочу пожелать, чтобы это был не последний раз, и чтобы живые оставались живыми, а мёртвые — мёртвыми. И пусть последние не пугаются своего преображения. Уж лучше сидеть в приятном семейном кругу, чем быть поедаемым червями в земле, а я бывал там, знаю, что это не самые приятные ощущения. — Вздор, — коротко хмыкнул Воланд. — Когда это ты бывал закопан заживо? — Это было в одна тысяча девяносто втором году, если не ошибаюсь. Март выдался холодным. Я умер от переохлаждения, а очнулся уже в тёплой земле, с большим трудом вычистил из себя червей и стал копать землю, чтобы выбраться. Длилось это ровно три ночи, мне пришлось поедать тех червей, что до этого пытались съесть меня. — Удивительно, — произнёс Воланд. — Чтобы так складно лгать, нужно быть либо сумасшедшим, либо гением. — И тем, и другим прекрасно страдаю. Я сяду, — сказал Кот и тут же сел. — Пейте же за своё и чужое здоровье! И помните, что изменчивость — это единственная константа в природе. Этого не стоит бояться. Кот куда-то взглянул, в сторону Мастера, но не на него. Он смотрел будто бы сквозь и что-то замечал. Он будто бы следил и за его тенью тоже, и за всеми тенями в комнате. Убедившись, что всё, как и положено, он выпил спирт и снова принялся есть. На этот раз без причуд он выбрал мясо, и пока расправлялся с ним — молчал. — Что ж, — Воланд снова обратился к Мастеру, — может быть, дорогому Мастеру есть, что добавить? — Совершенно нечего, — покачал головой Мастер. И дело было в том, что он действительно не знал, как мог бы оправдаться за свою слепоту. — Разве что мессиру есть, что ещё мне поведать? — Что вас интересует? — учтиво уточнил Воланд. — Суть вещей, — Мастер стаканом обвёл стол, хотя радиус его интереса распространялся на весь дом. — Я хотел бы увидеть их истинное обличье. «Я бы хотел увидеть ваше обличье». Эти слова читались между строк, но Воланд не собирался так легко уступать. Он взмахнул рукой и за столом совершенно ничего не изменилось. Даже комната не пошла рябью. — Эти вещи вы видите такими, какими они и являются. Моя свита, — Воланд указал на тех, кто сидел по обе стороны от него, — всегда готова к вашим распоряжениям. Коровьева, Азазелло, Геллу и Бегемота вы знаете уже достаточно хорошо. Мастер взглянул на каждого, сидящего за столом, и понял снова: изменений нет. В первую встречу с ним они были совсем другие, но сейчас они были теми, кем на самом деле и являлись. Все, кроме мессира. — Верите ли мне, мессир, — начал было снова говорить Кот, но Воланд его перебил. Коротко он ответил: — Нет, не верю. — И очень зря! Поскольку правду принимают не сразу, а я был волен поделиться ещё одной поучительной историей о Древней Иудее! И не случилось ещё одной душевной истории, в которой каждое слово, включая первое и последнее, было бы абсолютным обманом. Тарелка у Бегемота без разговоров опустела быстро. Пустыми стали и остальные тарелки. Мастер только заметил, что Гелла пьёт совершенно красное вино: почти черное при этом тусклом свете. Самое яркое в обеденной — это были её глаза, которыми она осматривала пустоту. Она ни на ком не задерживала взгляд дольше пяти секунд. Только Бегемот время от времени перетягивал на себя её внимание, и она улыбалась едва заметно, так, чтобы теплоты от неё не увидел никто. Время шло, и Мастер решил, что этого довольно. Он поблагодарил за вкусный ужин и уже было собрался встать, как Воланд приказал ему строго: — Останьтесь. Куда же вы торопитесь? — И правда, — потерянно замер Мастер: торопиться ему было просто-напросто некуда. Даже его подвал разошёлся до размеров приличной спальни, что могло бы порадовать, но выглядело слишком чужим. — Довольно ребячества, — вдруг повелительно сказал Воланд и взгляд его стал суров. — Хватит ходить вокруг да около. Скажите уже то, что вас терзает! Мастер терзало слишком много вещей, чтобы ответить сразу, но тени на полу говорили за него: произнеси, произнеси, произнеси. Скажи, скажи, скажи. Потребуй, потребуй, потребуй. Рискни. Поинтересуйся. Хоть что-нибудь. — Я хочу, чтобы вы сейчас же показали мне себя, — Мастер выпрямился и голос его стал грубее. Он сам себя в этом требовании не узнал. — Чтобы я увидел вас настоящего, в своём дьявольском обличии. Наступила оглушающая тишина, и разрезана она была всего одним приказом: — Оставьте нас. Гелла встала первой, за ней встал Азазелло, потом поднялся Коровьев, раскланялся и ушёл. Последним вскочил кот. Он набрал себе на тарелку закусок и скрылся из виду, за ним со стола полетела посуда — и наполненная, и пустая, и грязная, — пока стол не остался чист. На нём сохранилась лишь ваза с ослепительно тёмно-красными розами, какие всегда цвели в саду у Мастера летом. — Значит, мой нынешний облик вас не впечатляет? — Воланд рукой упёрся в стол, чтобы подняться. Трости в руке у него не было, как, впрочем, и не было перчаток. Он прошёл к Мастеру и уложил горячую ладонь на плечо. Через хламиду его кожа ощущалась куда лучше, чем через слои майки, рубашки, жилета и пиджака. Словом, это было несколько больно, но к этой боли Мастер был привычен. Он даже не поморщился, просто поднялся, чтобы смотреть на Воланда прямо. Как и любой Дьявол, он не отводил от Воланда своего взгляда. — Впечатляет, — ответил Мастер и пальцы приблизил к чужому лицу, но не коснулся. Сначала он спросил: — могу ли я дотронуться до вас, мессир? — Может ли он дотронуться? — со смехом воскликнул Воланд, но в один миг стал серьёзен. — Думаете, что слишком многое изменилось с нашей последней встречи? Ох, мой Мастер, знали бы вы, как я был на вас зол, но как я вас понимал. В каждом вашем шаге я видел отражение причин и следствий. И я видел, что сам толкал вас к краю! Могу ли я теперь вас винить за смерть? Могу ли я винить вас за то, что вы были так глупы и доверились мне? Вы продали себя, Мастер. Продали мне. На целую вечность. И неужели думаете, что теперь не в праве меня касаться? Мастер выслушал все слова, его рука совсем немного подрагивала от сотрясающегося вокруг воздуха. Воланд умел говорить страшно, умел говорить нежно и умел говорить так грустно, что на осколки крошилось сердце. — И всё же, — произнёс Мастер, и наконец его пальцы погладили впалую щеку. — Вы злитесь на меня. — Злился, но не столько на вас, сколько на самого себя. — И напрасно, — Мастер опустил руку, но Воланд её подхватил и уверенно вернул на своё лицо. Щеки коснулись не пальцы, а целая ладонь. — Дьявол, который сокрушается по человеку. Где это видано? Воланд рассмеялся. — Не будьте так наивны. И вы поступили глупо, так быстро сделав свой шаг. Я бы мог подарить вам свободный ото всех оков век, а вы же решили поставить точку в своей недописанной истории. Какой же вы теперь писатель после этого? Мастер большим пальцем провёл дугу под левым глазом, он отчего-то был пустым, чёрным, будто бы мёртвым, и вглядывался в него сквозь кожу. — Видимо, хороший, раз приглянулся Вам. Не терзайте себя. Я умер задолго до того шага. Не телом, так душой. Изъели, нет, сожгли её внутри, а после заплатками прикрыли дыры и сказали «будешь здоров, если будешь послушен». Но от выдуманного диагноза не спастись, нет лекарств от того, чего никогда не существовало. Так было бы Мастеру место на той свободе, которая уже ничего для него не значила? Мастер открыл совершенно другой мир. И этому, другому, было, что поведать. — Это вам не стоит себя терзать, мой Мастер. Как вы себя ощущаете? В новом амплуа… Ваша душа отныне принадлежит мне. Мастер пожал плечами, даже не став к себе прислушиваться. — Как сложна ни была партитура и хрустально враньё, оказалось, душа — проститутка. И я выгнал её. [3] Воланд снова рассмеялся. Его облик постепенно таял в руках. Кожа приобретала новый оттенок, он провёл пальцами от зоны роста волос дальше по голове, и Мастер увидел выступающие на лбу рога. — Как долго вы были одни, мессир? — Я не был один: моя свита постоянно была рядом, и при этом успевала приглядывать за вами, — руки Воланда тоже претерпели изменения. Теперь они не только обжигали кожу, но и слегка её царапали вытянутыми когтями. — Мне сказали, что прошла не одна зима. Это там, а здесь… вы ведь не ждали моего пробуждения слишком долго? — В таких вопросах не уместно слово «слишком», мой Мастер, — улыбнулся Воланд. Мастер погладил уголок его губ, и подушечка пальца задела торчащий верхний клык. Воланд не проткнул его, но дал понять: он способен разорвать человеческую кожу в два счёта. — И всё же, мне жаль. Я напишу для вас историю без грустного конца, раз грустный уже был. — Нет, это было не грустно, совсем не грустно. Перед Мастером стоял теперь не Воланд, вернее не тот, кого он привык видеть под амплуа иностранного профессора. Теперь перед ним стоял тот, кого величественно называли мессиром. Он был опасен, но Мастер остановил себя на мысли, что эти острые грани привлекают его не меньше человеческого обличья. Он был сумасшедшим, и как бы сказал Стравинский: не в его природе выбирать нормальные вещи. — Патология, — по слогам бы прочитал психиатр, и внёс неутешительный диагноз «религиозный бред». «Желание сжечь Москву дотла». — Как же хочется вас поцеловать, — мягко усмехнулся Мастер. — Так целуйте. Смелее. Словно Мастер ждал этого весь ужин, отрешённо гадая, какая вечность прошла в Аду и дозволено ли ему приближаться к мессиру так близко. Мастер заметил, что никто из свиты не позволял себе близкого нахождения. Их максимум — один стол, поровну разделённый на всех присутствующих. Одна еда и одна выпивка, но ни рукопожатия, ни объятий, ни уж тем более поцелуев. Гелла натирала больное колено мазью, если на то была необходимость. Она была физически ближе всех остальных.  Потом шёл Кот, которому не лень было получать взашей. Мастер был где-то вне этого списка, с дозволением большего, но не посягнувшего даже на минимум. Воланд начал смеяться, видя на чужом лице неуверенность. — Не разочаровывайте меня, мой Мастер. Вас так пугает настоящий облик? — правый глаз, будто налитый золотом, загорелся огнём. Мастер сам себя готов был сжечь в желании близости, поэтому желание мессира не казалось ему пугающим. Однако. Между ними была невидимая стена, которую можно было ощутить в движениях, она будто бы сковывала их двоих. Мастер двумя руками, противясь, обхватил лицо Воланда и приблизил к себе. Их губы были на одной линии, а дыхание смешалось в ту же секунду. — Меня не пугает ваш облик. — Что же тогда? — Воланд на контрасте ощущал прохладу чужих пальцев. Скорее всего, они были тёплыми, но по сравнению с его кожей могли казаться ледяными. Всё познаётся в сравнении. Бог вездесущ. А Дьявол кроется в деталях. Мастер набрал полные лёгкие воздуха. — Или вы теперь меня боитесь? — усмехнулся Воланд, и именно эту усмешку Мастер попытался стереть своим пальцами, поглаживая приподнятые уголки губ. — Смотрите прямо, отвечая мне. — Не боюсь. Просто не верю, что это действительно происходит. Что я не очнусь сейчас же в своей палате. Или в своём подвале, под грудой рукописей, как под могильной землёй. Я не видел столько света за свою жизнь, сколько вижу его в ваших глазах. Где бы я ни оказался, я буду чувствовать себя без свободы запертым. — Не смейте говорить, что жалеете… — перебил Воланд. Слова вырвались шипяще, переходя на хрип. Голос Воланда не то, что дрогнул… хотя, быть может, и дрогнул. Мастер лишь сильнее сжал его лицо, чтобы тот не отстранился. — Не жалею. Разве можно винить тьму за то, насколько она привлекательна? Эти таинственные тени, в которые хочется шагнуть. Которые хочется изучить. При свете нет никакой загадочности. Никаких тайн. Никакого интереса. Но без света и нет жизни. — Умеете же вы запутывать, Мастер, — вздохнул Воланд. — И Дьявола проведёте вокруг пальца. Но не обманывайтесь сильно этими чувствами и не забывайте, кто перед вами стоит. — Я полон сомнений, но я уверен в том, перед кем я нахожусь и кого желаю. Ваш облик, какой бы он не был… привлекателен, — Мастер оставил одну руку на щеке, а вторую поднял выше, мазнул пальцами по виску, а после погладил тонкую кожу под вытянутыми рогами. — Что будет, если Дьявол полюбит человека? Кто от этого союза станет несчастен? — Мастер не хуже Дьявола улыбнулся, не хуже Геллы, что могла в полуублыбке скрыть угрозу, веселье, поддержку и страх. Наконец, он спросил ещё: — и станет ли? Станет, хотел сказать мессир, обязательно станет. Такова натура любви — без страданий и преодолений она вянет, как цветок в засуху. Но Мастер и так прошёл долгий путь, прежде чем принять и увидеть действительность, и пусть в его разуме ещё были сомнения, Воланд качнул головой. — На этот вопрос вы сможете ответить сами. — Подскажите мне. — Поцелуйте меня. И словно именно эти слова должны были стать первым шагом, чтобы Мастер сделал другие шаги. Он хотел свободы, но требовать её не смел, не знал, какими словами мог бы её упросить, и чтобы она, обнажённая, значила для него. Мастер наклонил голову и прижался к губам Воланда. Он уже его целовал. Он уже знал, что это такое, как оно влияет и что значит между ними. Легко было втянуть его нижнюю губу, легко было сплестись с ним языками. Мастер вздрогнул, когда ощутил, что теперь язык Воланда был раздвоенным у самого конца. Он прошелся по губе Мастера, клыки слегка задели тонкую кожу, и стоило только расслабиться, как лёгкая боль оглушила его своим появлением. Мастер дёрнулся и прервал поцелуй. Пальцами он коснулся своей губы и увидел на подушечках кровь. — Помните? — произнёс Воланд, когда их взгляды пересеклись. — Я сделал для вас две вещи, одна из них должна была вам ответить на вопрос, насколько всё реально. А вторая — насколько реален я. Вам пора научиться меня слушать, Мастер. Голос Воланда вновь стал повелительным. Он шагнул к Мастеру и тот с трудом подавил желание отступить. Впрочем, если бы он это сделал, он бы просто упёрся бёдрами в стол. — Вы всё ещё сомневаетесь в происходящем? — цепко Воланд обхватил пальцами Мастера за нижнюю челюсть. Он делал намеренно больно, желая увидеть в чужих глазах страх, но Мастер не был напуган. Это был редкий случай того, когда он всё понимал. — И всё ещё наивно меня не опасаетесь? Говорите о любви… но жаждете свободы. — Любовь не должна быть клеткой. Даже золотой. — Не торгуйтесь с Дьяволом, Мастер. Душу обратно вам не вернуть, — строго одёрнул Воланд. И сказал: помните одно —дьявол любить не умеет. За редким исключением, он может позволить любить себя, но взаимности ожидать не стоит. — Так я вас и не люблю, — тут же ответил Мастер, упиваясь удивлением на чужом лице. — Я вами одержим, как и положено человеку, который вступает в связь с Сатаной. — Раз одержимы, то и привязаны ко мне. — Так и есть, — Мастер тяжело сглотнул тот металл, что был у него на языке, — и я буду с вами, если позволите мне. И я с радостью бы покидал это место и возвращался обратно, как в свой дом. Я долго был заперт, мой дорогой мессир, так позвольте же мне быть счастливым и свободным рядом с вами. Воланд усмехнулся. Он вытер кровь с губы Мастера, а после её слизал со своего пальца. — Вы удивительный человек, — всё же ответил мессир и толкнул Мастера дальше, так, что тот упёрся в стол. — Можно подумать, что вы и правда не напуганы. Видимо, вы мало понимаете своё положение. Воланд смотрел прямо в глаза и с удивлением обнаружил, что Мастер тоже смотрит прямо, что не отворачивается, не пытается поставить всё на паузу. Уставший от жизни, но ещё не уставший от смерти. Впрочем, был ли Мастер теперь достаточно мёртв или достаточно жив? Его тело всё ещё претерпевало некоторые метаморфозы, которые были незаметны даже тёмному, неподвижному глазу. Воланд острыми когтями почесал затылок, едва-едва царапая кожу, так, чтобы по телу Мастера прошла ощутимая дрожь. — Я сделаю вам больно, — совершенно строго и сухо произнёс Воланд. Мастер снова вздрогнул, но не от страха. Его тело горело от недостатка касаний. А мессир новым контактом не спешил его награждать. — В разумных пределах. Я же не хочу вам навредить. Мастер не стал даже придумывать ответ. Он прикрыл глаза, когда рука Воланда забралась под его хламиду и коснулась обнажённой кожи живота, а потом и груди. Он снова провёл когтями, на этот раз оставляя красные следы. Эти полосы в один миг воспалились, и Мастер тяжело выдохнул, разрываемый от противоречивых ощущений. Видимо, Воланд со своей стороны ощущал подобное от его противоречивых слов. — Сделайте больнее, — выдохнул Мастер, и напряжённо замер, когда понял, что его слова звучат, как приказ. Он быстро исправился: — если того желаете. О, Воланд желал. Нет, говорить об этом он не собирался, он показал это действиями: его сухие губы прижались к шее Мастера, лаской он перетёк на ухо. Раздвоенный язык приласкал ушную раковину, мягкую мочку, а потом скользнул снова вниз, и Мастера отрезвил укус в основание шеи. Кровь потекла вниз, под чёрную мантию, густо размазалась у ключиц. Неведомо каким образом, эта кровь пошла и до груди, где её встретили пальцы Воланда. Рука из-под мантии исчезла быстро. — Этого вы добивались? — весело и громко поинтересовался Воланд. Рука была его испачкана. Мастер потянул его пальцы к своим губам. Обхватил осторожно, не желая поцарапать ни свой язык, ни мягкие дёсны, ни ребристое нёбо. Воланд замер, рассматривая Мастера, как ожившую картину древности: какой-то греческий бог сошёл с полотна и пытался соблазнить самого Дьявола. Не стоило целовать подушечки пальцев, не стоило прихватывать его фаланги, втягивать щеки и посасывать кожу. Не стоило смотреть так покорно и позволять боли просто быть. Увы, Воланд был слишком жаден до таких жестов. Что хуже — он был ужасно голоден, и никак это чувство подавить в себе не мог, да и не хотел, если быть откровенным. — Мой Мастер, — обманчиво нежно позвал Воланд, но пальцы протолкнул в рот по языку настойчиво, дальше корня языка, отчего горло сжалось. Он не добрался до задней стенки, но добавил дискомфорт, и с пониманием этого, начал имитировать фрикции на языке, то толкая пальцы в рот, то вытаскивая их до первой фаланги. Губы у Мастера заблестели от слюны. Особенно уголки, по которым Воланд щедро прошёлся языком, прежде чем высунуть пальцы. Он так увлёкся, что не заметил, что на шее Мастера остались только разводы крови и не было никакой раны на месте укуса. Или заметил, но намеренно не придал этому должного значения. Лично Мастер себя уже не ощущал, только стол за своей спиной и Воланда перед собой. — Идёмте ко мне, — предложил Мастер, и для этого подался вперёд, чтобы Воланд не налегал, а дал ему пространство. Чтобы он позволил увести себя в спальню. Воланд со смешком свободной рукой начал вести от своего подбородка выше по лицу, когда его ладонь накрыла глаза, Мастер вдруг понял, что происходит. Воланд живьём снимал с себя свою маску, вновь возвращаясь в человеческое обличье. Мастер обхватил и вторую его руку, сказав строго остановиться. — Не нужно. Я хочу видеть вас таким. Мастер знал и ощущал чужую уязвимость, и именно поэтому ничего о ней не сказал. Когда знаешь и уверен, не нуждаешься в подтверждении. Тут всё было ясно и очевидно: шипение, угрозы, недоверие. Это всё были синонимы незащищённости. Надо же, даже Дьявол бывает уязвим. Мастер поцеловал сначала одну руку, потом другую. Чужие когти впивались в его запястья, а он не отпускал эти длинные красивые пальцы из своих. — Идёмте же, — повторил Мастер. Одумавшись, добавил скромнее: — отведите меня обратно. В мою спальню.