Сборник непростой любви 2.0

      Легко ли начать ненавидеть другого человека? Сынгван думает, что порой даже слишком легко. Он смотрит на своего бывшего лучшего друга и убеждается в этом все сильнее буквально каждый день.       Они с Сынчолем дружили с самого детства, не отлипая друг от друга весь садик, всю начальную и среднюю школу. В старшей что-то пошло не так. Сынгвану, играющему за школьную баскетбольную команду, вдруг решили выделить ограниченную спортивную стипендию, на которую, как оказалось позже, был настроен и Сынчоль, состоящий в той же команде — по большей части они все делали вместе. Сразу же за этим откуда-то пошел слух, что изначально стипендия должна была достаться именно Сынчолю, но Сынгван подлизался к администрации и выпросил ее на себя — чего, конечно же, он не делал, но, видимо, и так расстроенный Сынчоль был слишком уязвим для подобных утверждений.       Сынгван горько думает, стоила ли их дружба хоть что-то, если оборвать ее было столь просто.       Он до последнего не знал, как чужие злые языки повлияли на Сынчоля, уверенный, что друг просто не мог поверить во весь этот бред, но… мог. И, пока сам Сынгван пытался отказаться от выделенной ему стипендии в пользу Сынчоля, тот, чувствуя себя преданным, все обрастал новыми слоями ненависти.       О которые Сынгван чуть не разбился, когда однажды подошел к своему лучшему другу на тренировке, а тот просто прошел мимо, даже не посмотрев в его сторону.       Сынгван пытался поговорить с ним, но Сынчоль упрямо игнорировал его все время, где бы они не встретились: в спортивном зале, классе или дома — Сынгван пришел к нему однажды и даже, как прежде, был впущен внутрь матерью друга, но довольно быстро оказался на улице под чужие крики родителям больше не впускать его, что лишь окончательно доказало тщетность попыток.       Их команда буквально разделилась на два лагеря: Джонхан, Джошуа, Джун, Минхао и Вону поддержали Сынчоля, решив, что если кто-то настолько хорошо знающий Сынгвана поверил в слухи, то, вероятно, они являются правдой, а Сунен, Сокмин, Чан, Вернон и Мингю остались на стороне Сынгвана, понимая, насколько бредово все звучит. Джихун, менеджер их команды, сохранил нейтралитет, но это мало на что влияло, ведь разрыв уже было не преодолеть.       Тренеру было плевать на их размолвки, а потому тренировки продолжались.       Сынгван смотрел, как Сынчоль веселится с другими, наслаждаясь их обществом и игрой с ними — все, что он прежде делал с самим Сынгваном, — а после горько рыдал в раздевалке, обессиленно опускаясь на пол сразу же, как последний человек скрывался за дверью. Иногда кто-то возвращался, чтобы утешить его, однако это было совершенно бесполезно — Сынгван медленно, но неотвратимо ломался все больше с каждым днем.       Однажды все достигло апогея, когда из-за нервного истощения он потерял сознание прямо посреди матча с соседней школой и родители забрали его на восстановление домой на долгий месяц, запретив какую-либо физическую или умственную нагрузку. Тогда все в команде рассорились окончательно.       Именно в этот период Сынгвану наконец одобрили отказ от злополучной стипендии, перенаправив ее Сынчолю, но сколько бы особенно активно пытающиеся очистить его доброе имя Мингю и Чан не объясняли «компании Сынчоля» почему это произошло на самом деле, те не слушали, уверенные, что причина лишь в ухудшении физического состояния Сынгвана.       Он проходил обследование в больнице, когда ему рассказали об этом, и Сынгван лишь бесцветно рассмеялся от абсурдности чужой слепой веры, решив ничего больше с этим не делать. Он слишком устал бороться за эти отношения, постоянно натыкаясь лишь на острую изгородь из чужой ненависти.       Сынчоль зачем-то пришел к нему однажды прямо в палату, но Сынгван не стал на него даже смотреть. Тот потоптался у входа и вскоре ушел, так ничего и не сказав.       Они проиграли все последующие игры в сезоне, который был их последним в старшей школе, и тогда Сынгван впервые задумался, не мог ли предательский слух быть делом рук кого-то из их соперников — новость о выделенной стипендии была выложена на официальном сайте их школы, доступная абсолютно всем, а предшествующий этому сезон был сыгран крайне хорошо, что не нравилось многим командам из других школ.       Он не стал никому говорить о своих догадках — умные поняли бы и сами, сложив два и два, а упрямые… были слишком упрямы, чтобы замечать очевидное. К тому же, на носу уже был выпуск из школы и вряд ли что-то еще можно было исправить.       Когда-то вся их команда собиралась поступать в один спортивный университет, но, понятное дело, в итоге их пути разошлись в противоположных направлениях. Выбрав два разных учреждения, они впервые сами стали соперниками, столкнувшись в студенческих играх. Все баскетбольное сообщество университетской лиги шепталось о грандиозном расколе подающей надежды команды, но Сынгван лишь стойко держал спину прямо под чужими взглядами и никогда — как и вся его команда — не жал руки членам команды Сынчоля в конце матчей, которые попеременно заканчивались то победой, то поражением — они слишком хорошо знали способности друг друга, а потому исход каждой игры было не предугадать.       Так проходит их первый сезон в университете, а Сынгван все еще не чувствует себя живым, но ничего не может с этим поделать, как бы ни хотел. Он научился принимать уверенный вид человека, которому все ни по чем, но так и не научился им быть, сколько бы ни старался. Все его оставшиеся друзья, конечно, прекрасно видят его состояние: Сунен, например, всегда крутится рядом на играх, поднимая настроение, а Вернон отпугивает своим устрашающим взглядом всех желающих расспросить Сынгвана о старой дружбе с капитаном команды их главных соперников.       Сынгван давно перестал быть уверен, была ли она вообще, эта дружба.       Но вспоминать не перестал. Об объятиях, словах поддержки, куче шуток, понятных только им двоим, и целых бессонных ночах, потраченных на разговоры обо всем на свете.       Он просматривает с сокомандниками трансляции матчей команды Сынчоля с другими командами их лиги, чтобы быть в курсе об изменениях чужих техник и комбинаций, но потом пересматривает все еще раз совершенно один. Словно напоминая себе в очередной раз, что у него было когда-то и чего он лишился навсегда. Сынгван не плачет — перестал после нервного срыва в старшей школе — но что-то внутри него до сих пор тянет тоскливо, не позволяя оторвать взгляд от бывшего друга на экране. Он разглядывает чужое окрепшее тело, порой зависнув на выделяющихся мышцах, и думает, что не смог пережить уход этого человека из своей жизни именно потому, что тот всегда был для него чем-то бо́льшим, чем другом — просто Сынгван понял это, только когда потерял его.       Осознание ничего для него кардинально не меняет, ведь Сынчоль, точно так же лишившись их отношений, смог спокойно жить дальше — настолько неважным, видимо, было присутствие Сынгвана в его жизни, — а добавление невзаимной любви в целый коктейль разрушивших его однажды чувств даже не ощущается во время очередного глотка.       Новый сезон игр начинается с разоблачающей статьи Джихуна, поступившего на журналистику и целый год расследующего произошедшее в старшей школе.       Целое собрание подтвержденных официальными документами фактов о причинах назначения стипендии и ее последующего переназначения, рассказов свидетелей и, наконец, признание виновного из другой школы, который просто выполнял поставленную тренером подлую задачу рассорить игроков сильной команды (а сейчас уже даже и не был связан с миром баскетбола).       Сынгван впервые за долгое время искренне смеется, когда видит эту статью, признавая исключительную иронию судьбы.       На первой совместной игре нового сезона все члены команды Сынчоля сразу отводят взгляд, стоит лишь Сынгвану посмотреть на них. Они проигрывают этот матч, снедаемые виной, но Сынгвану их не жаль. Впрочем, наблюдая за чужой откровенно жалкой игрой, Сынгван этим людям даже благодарен, ведь именно из-за них он однажды научился полностью сосредотачиваться на баскетболе, отодвигая все свои чувства назад. Он не против стать причиной освоения этого полезного навыка в ответ.       Все-таки Сынгван вырос. Он может сколько угодно любить или ненавидеть Сынчоля, но не позволит этому влиять на его связь с баскетболом — игрой, в которую они когда-то влюбились вместе. Единственное, что до сих пор связывает его и с самим Сынчолем, сколько бы Сынгван не отрицал этого для остальных. Он умеет ценить то, что у него осталось.       Сынчоль после выхода статьи, видимо, начинает ценить то, чего он лишился.       Он пишет Сынгвану во всех социальных сетях — тот блокирует его, даже не читая сообщения. Он находит новый номер Сынгвана, но никогда не дозванивается, раз за разом попадая на автоответчик — Сынгван удаляет записи, не прослушивая. Он приходит на все матчи команды Сынгвана, но не может добраться до него ни перед игрой, ни после — настоящие друзья Сынгвана каждый раз стоят нерушимой стеной между ними.       Сынгван никогда не был злопамятным, но он чувствует удовлетворение от чужих безуспешных попыток поговорить с ним — Сынчолю давно пора было узнать самому, какого же на вкус это горькое блюдо.       Сынчоль все же сдается однажды и перестает приходить даже на собственные игры. Сынгван старается не думать об этом, но когда вообще он умел не думать о гребанном Сынчоле, поэтому невольное волнение все равно проскальзывает в его мысли.       Команда Сынчоля, напротив, берет себя в руки и достаточно хорошо отыгрывает очередной матч против Сынгвана даже без своего капитана, отстав лишь на пару очков. Сынгван соглашается выслушать их после, вдохновленный стремлением, выраженным баскетболом — язык, на котором они всегда умели говорить друг с другом.       — Мы можем извиняться хоть каждый день, — выступает вперед Джонхан, — но это никогда не изменит того, как мы поступили с тобой. Подобному нет прощения, и мы будем жалеть о своем неправильном выборе всю жизнь. Мы разрушили нашу дружбу… но мы искренне хотим сохранить то общее, что у нас с вами осталось — баскетбол. Пожалуйста… давайте продолжим встречаться на одной площадке.       Они все дружно кланяются, когда Джонхан горько добавляет:       — Мы никогда не переставали любить играть с вами.       Сынгван все еще не плачет — и не сдерживает смешка, когда слышит сдавленный всхлип Сокмина сзади — но на душе все же становится чуточку легче.       Они впервые за долгое время наконец-то жмут руки друг другу.       — Сынчоль… — подает голос Джошуа перед тем, как уйти. — Мы поставим на ноги этого идиота, — обещает он. — Он обязательно будет здесь на следующем нашем совместном матче. Он хорошо сыграет. Все мы.       Сынгван кивает, прекрасно слыша невысказанное «как раньше». Он очень на это надеется.       Вот только…       Когда Сынчоль действительно приходит, настроенный донести до Сынгвана все свои чувства на близком им двоим языке, команда того… начинает игру без своего капитана. Сынчоль спрашивает у Мингю на начальном сбрасывании мяча, что случилось, но во взгляде, мимолетно брошенном в его сторону, нет ответа. Там только заметное беспокойство, стремительно перерастающее в тревогу. Сынчоль и сам знает, что Сынгван никогда не опаздывает на матчи.       Во время первого тайм-аута вся команда соперников безуспешно пытается дозвониться до своего капитана, а потом внезапно звонит телефон Чана, и лицо того во время разговора становится настолько бледным, что сердце Сынчоля испуганно замирает.       «Он попал в аварию», — буквально читает по чужим губам он, внезапно понимая, что совершенно не чувствует собственного тела.       Все переглядываются, прекрасно зная, что Сынгван не одобрил бы их уход с игры — они должны доиграть ради него, а потом отправятся сразу в больницу, но Сынчоль… Сынчоль бросается к Чану, наплевав на судей и все остальное. Он не тратит времени, узнав адрес, и вызывает такси прямо в баскетбольной форме, лишь скинув кроссовки и быстро натянув уличную обувь с курткой — Джонхан без вопросов прикроет его перед тренером.       Сынчоль слишком хорошо помнит тот случай на матче в старшей школе, когда он так и не осмелился ничего сказать после в больничной палате. Он малодушно решил тогда, что будут еще возможности, но так и не воспользовался ни одной из них. Он потонул в жалости к себе, якобы преданный лучшим другом, даже не попытавшись разобраться в ситуации и не позволив сделать это самому Сынгвану. Он разорвал их связь своими собственными руками. Он никогда не сможет себе этого простить.       Но даже упрямо отказываясь слушать доводы разума о том, что Сынгван никогда бы с ним так не поступил, Сынчоль все продолжал украдкой смотреть в его сторону и любоваться его игрой, наивно уверенный, что ему хватит и этого. Его сердце болело, когда они заканчивали школу, оно разрывалось во время поступления в разные университеты. Но Сынчоль сам разрушил их мечты на совместную игру в будущем. Он пересматривал трансляции с матчей и тихо плакал, осознавая, что оттолкнул самого важного человека в своей жизни из-за какой-то несчастной стипендии.       А теперь он может потерять даже это. Так и не попросив прощения, которого и вовсе не заслуживает, так и не донеся до Сынгвана то, как бесконечно жаль ему за все произошедшее.       Сынчоль всегда думал, что ненавидел Сынгвана за предательство, но потом он понял, что все это время ненавидел лишь себя самого за то, что в предательство это поверил. А Сынгвана — любил. Сколько себя помнит. Поэтому и воспринял подлую новость так тяжело, что, конечно, его не оправдывает. Статья Джихуна была ударом под дых, заставляющим скорчиться от боли и невозможности вдохнуть, хотя теперь Сынчоль и вовсе не может вспомнить, дышал ли вообще когда-то полной грудью после того, как лишил себя Сынгвана. Возможно, тот и был всегда его личным кислородом.       Сейчас Сынчоль задыхается.       Он сдавленно просит таксиста ехать быстрее, сжимая коленями свои дрожащие руки. Он забегает в больницу, добивается от девушки за стойкой регистрации информации о поступивших пациентах и бросается на нужный этаж прямо по лестнице, не дожидаясь лифта. Там родители Сынгвана, которые лишь удивленно кивают ему, что погружает Сынчоля в еще бо́льший стыд, но он преодолевает себя и тяжело опускается на стул для посетителей у дверей реанимационной.       Через невыносимо долгое для Сынчоля время появляется врач, который говорит, что Сынгван находится в стабильном состоянии. Что он был переведен в палату и вряд ли придет в себя в ближайшее время — может быть, завтра. Мать Сынгвана просит отвести их, чтобы хотя бы просто посмотреть, и Сынчоль мысленно очень ей благодарен, потому что сам сейчас не способен выдавить из себя и слова.       Он не заходит в палату вместе со всеми, давая родителям уединение со своим сыном, но успевает рассмотреть в приоткрытую дверь словно ставшее еще меньше — Сынгван всегда сильно уступал ему в размерах — тело, покрытое бинтами, на больничной кровати. Сынчоль утыкается лицом в до сих пор дрожащие руки и приваливается к стене коридора, а после медленно опускается по ней прямо на пол. Так его и находят обе команды, приехавшие сразу после окончания игры. Он не может ответить ни на один их вопрос. К счастью, вскоре появляется семья Сынгвана и успокаивает всех пришедших тем, что их сын в стабильном состоянии. Чужой автомобиль въехал в левый бок машины Сынгвана, поэтому у него сломана левая нога, несколько ребер с той же стороны и легкое сотрясение от удара головой о боковое стекло, которое также еще и разбилось, оставив многочисленные, но не слишком серьезные порезы на левой половине его тела.       Когда Сынгван очнется, врачи позвонят его родителям, а те обязательно сообщат всем остальным, поэтому пока можно расходиться и ждать завтрашнего дня.       Джонхан отдает Сынчолю его оставленные в раздевалке вещи, прекрасно понимая, что никуда тот не пойдет, пока не кончатся часы посещения и его попросту не выгонят медсестры.       Все уходят, а Сынчоль медленно заходит в палату и тяжело опускается на стул у кровати. Он бережно берет чужую ладонь в свою, рассматривая красивые длинные пальцы — когда-то он даже шутил, что Сынгвану следовало стать пианистом вместо того, чтобы постоянно травмировать это изящество о грубый баскетбольный мяч. Или не шутил. Сынгван всегда очаровательно краснел из-за его слов, и Сынчоль, слишком смущенный собственными реакциями на это, часто переводил все в шутку. Сынгван просто называл его дураком, а Сынчоль смеялся, но потом еще долго помнил смущенное выражение чужого лица.       Сейчас он все бы отдал за возможность хотя бы раз серьезно заявить о своих чувствах. Он так скучает по краске на чужих круглых щеках, таких мягких, когда он тянул за них, игриво дразня. За последний год старшей школы чужие скулы заострились так сильно — как и весь Сынгван — что Сынчоль, кажется, непременно порежется, если рискнет сейчас прикоснуться.       Это он виноват. И он должен взять на себя всю ответственность.       Словно услышав его молитвы, Сынгван все же приходит в себя ненадолго за пятнадцать минут до окончания часов посещения. Он безмолвно оценивает состояние собственного тела и тихо спрашивает единственное, что сейчас волнует его больше всего:       — Я смогу продолжать играть?       Сынгван не убирает свою руку из ладони Сынчоля по пробуждении, а потому тот успокаивающе сжимает ее в ответ, нежно поглаживая.       — Сможешь, — уверенно обещает Сынчоль, хоть врачи пока и не давали никаких прогнозов. — Я сделаю все, чтобы ты смог.       Он серьезен — любые деньги на необходимые операции и реабилитацию после, какая угодно другая помощь и абсолютная поддержка. Сынчоль определенно задолжал ему это все.       Он тяжело сглатывает.       — Я больше не оставлю тебя. Если ты позволишь.       Сынгван фыркает с легким смешком, с трудом удерживая глаза открытыми.       — Я выехал на перекресток под самый конец желтого света, потому что слишком спешил на игру с тобой.       Сынчоль не может больше сдерживать свои слезы.       — Прости меня, Кван-а, — он склоняется к самой кровати и прижимается лбом к чужой ладони в его руке — все еще в его руке. — Я такой дурак.       — Я знаю, — бормочет Сынгван с улыбкой в голосе, уже практически засыпая. — Ты всегда им был.       Сынчоль поднимает голову и вторит ему улыбкой сквозь слезы.       — Я скучал, — произносят они одновременно, а после Сынгван наконец проваливается обратно в сон.       И, хотя он уже не смотрит на Сынчоля, тот не уходит.       Больше нет.