Сборник непростой любви 2.0

      Сынгван всегда был очень влюбчивым. Очень.       Он может влюбиться в нескольких человек за один поход в кофейню за своим любимым американо со льдом — парень на пешеходном переходе, кто-то, придержавший для него дверь в кофейню, бариста… Все эти красивые, очаровательные, теплые люди.       Разве это плохо? Сынгван просто мерзнет все время, а в чужих объятиях очень тепло. В конце концов, каждая из сторон получает то, чего хочет — Сынгван умеет быть действительно отзывчивым партнером. Конечно, у него ведь было столько лет, чтобы научиться.       Прошло уже… Сколько? Лет триста? Между прочим, по вампирским меркам Сынгван еще очень даже молод. А молодым всегда хочется чужого внимания. И тепла — об этом еще не было сказано?       Его близкому другу, Джонхану, например, уже около тысячи, и он прекрасно чувствует себя в отношениях с таким же холоднокровным Джошуа — Сынгван рад за них, конечно, но не от всего сердца.       Сынгвану вообще не нравятся вампиры, как бы противоречиво это не звучало. Он может дружить с ними и без проблем находится в их обществе — конечно, в каком еще, если все другие общества обычно не проживают и ста лет — но вот отношения… Лишившись однажды своей жизни, Сынгван теперь соблазняется чужой, словно желая почувствовать, попробовать на вкус то, что он сам потерял. И речь вовсе не про кровь.       Сынгван вообще не питается напрямую от людей, если это не крайний случай. У вампиров всегда есть коллеги, работающие в сфере медицины — достать пакеты с кровью довольно легко. Сынгван в целом какой-то неправильный вампир — его чужая кровь не влечет.       Нет, конечно… Конечно, он хочет есть и он ест. Он сразу почувствует, если кто-то рядом поранится. Он посмотрит в ту сторону и, может быть, даже незаметно сглотнет. Но это ведь естественная реакция — кто из людей не пускает слюни при виде целой тарелки его любимой еды? Но когда Сынгван влюбляется в очередного человека, его манит именно энергетика, то, насколько этот человек пышет жизнью. Яркие, динамичные, теплые… Сынгван правда мерзнет.       Хотя это палка о двух концах. Люди, так привлекающие его своей жизнью, жизни этой лишаются очень быстро. Сынгван в первое столетие после своего обращения — такой наивный и глупый Сынгван — думал, что это совсем не проблема. Что он сможет прожить с человеком все отведенное тому время и после отпустить. Так вот…       Это проблема.       Первую любовь Сынгвана звали Мингю — высокий красивый морской офицер британского флота, — и сгинула эта любовь где-то в водах атлантического океана спустя десять лет их отношений. Джонхану действительно пришлось приложить ряд усилий, чтобы достать Сынгвана из горя.       Потом был Хансоль, с которым он прожил почти полвека, раскрыв однажды свою природу. Вторая любовь Сынгвана сильно заболела после пятидесяти лет, и тот был в настоящей депрессии все оставшееся время, прекрасно понимая, к чему все идет. Хансоль отказался от отчаянного предложения об обращении в вампира, сказав, что не хочет провести вечность разваливающимся стариком рядом с красивым молодым Сынгваном, и вскоре покинул этот мир. Сынгван еще очень долгие годы отказывался покидать их общий дом, наполненный совместными воспоминаниями. Пока Джонхан силой не вытащил его оттуда.       И тогда Сынгван встретил Чана. Такой энергичный, такой… солнечный. Сынгван долго сопротивлялся, но в итоге не смог устоять перед чужой всепоглощающей любовью. Он раскрыл себя совершенно случайно еще в самом начале их отношений, и Чан, расспросив его о прошлой жизни, уверенно заявил, что не хочет заставлять Сынгвана страдать, вновь переживая своего возлюбленного. Он попросил обратить его. Сынгван не соглашался, ведь обращение никогда не было стопроцентной вероятностью, но Чан умел быть убедительным. После долгих консультаций с Джонханом Сынгван все же решился.       Третья любовь Сынгвана обращение не пережила.       Ведь оно никогда не было гребанной стопроцентной вероятностью.       С тех пор Сынгван отказался от серьезных отношений. Он не мог совсем перестать общаться с другими людьми, страдая в одиночестве и холоде, но прекращал это общение сразу же, как легкая влюбленность грозилась перерасти во что-то большее.       Прошло много времени, мир поменялся. Сейчас намного проще найти кого-то, кто согласится согреть кровать своим присутствием ночью и без проблем попрощается с Сынгваном утром. Может быть, навсегда, может быть, до следующей короткой встречи, которые продлятся до тех пор, пока Сынгван будет уверен, что ни он, ни его спутник не испытывают друг к другу каких-то чересчур нежных чувств. Он даже в перспективе боится называть это любовью.       Джошуа, увлекающийся психологией, называет это боязнью привязанности. Джонхан просто говорит: «Ты идиот, найди себе уже другого вампира».       Хотя он, близкий к отчаянию родителя, всем сердцем желающего помочь своему чаду (они с Джошуа давно уже негласно «усыновили» Сынгвана), но не имеющего возможности сделать это, предлагал и любое другое долгоживущее существо, но Сынгван просто посмотрел на него в ответ взглядом крайне выразительным, и тема была закрыта. Не с оборотнем же ему встречаться. Нет, конечно, оборотни вовсе не плохие ребята — Сынгван никогда не считал себя расистом, — но, хотя они и могут легко согреть его из-за особенностей своего тела, все же… их запах действительно сложно переносить. У вампиров довольно сильное обоняние, и Сынгван очень старается не морщиться, когда сталкивается со своим старым знакомым — Сынчолем. Ближе к полнолуниям он и вовсе изо всех сил его избегает.       Но Сынгван не хочет и другого вампира. Сынгван хочет… кого-то вроде Минхао.       Китайский студент по обмену в их университете искусств — в очередной своей «новой» жизни Сынгван решил побыть немного в обществе молодых творческих личностей, — человек, настолько «пышущий жизнью», что Сынгвану порой действительно трудно не тянуться к нему.       Хотя назвать Минхао просто творческой личностью значит серьезно оскорбить если не его собственные чувства, то чувства Сынгвана — точно. Потому что Минхао это… это и есть само творчество. Он — воплощение искусства. Сынгван искренне хотел бы завесить всю свою временную (лет на десять) квартиру его картинами. А то, как Минхао танцует… Сынгван заплакал, когда увидел это впервые.       Джонхан сказал ему немедленно покинуть этот университет и переехать в другой город, а лучше — страну, когда Сынгван поделился с ним своей новой… увлеченностью. Сынгван посмеялся тогда, сказав, что не собирается с ним сближаться — тоже, конечно, осознавая свою очевидную реакцию на этого человека и оценивая слишком высокие риски взаимодействия с ним, — будет просто любоваться со стороны.       Потому что не любоваться невозможно.       Карие глаза Минхао настолько яркие, что Сынгван бы скорее назвал их янтарными, а под солнечными лучами они и вовсе кажутся золотыми. Его волосы переливаются от цвета морской волны до виноградного фиолетового. Его тело — буквально каждая его часть и каждое движение, совершаемое им — преисполнено грацией и изяществом. Порой Сынгвану кажется, что он даже слышит легкий перезвон китайских колокольчиков на ветру, когда Минхао где-то рядом, а любое помещение сразу наполняется бодрящей свежестью горной речушки с нотками бамбукового леса и лечебных полевых трав, стоит только Минхао оказаться внутри.       А еще Минхао… очень теплый. Реально очень. Сынгван бы даже сказал «горячий», и дело тут вовсе не в сексуальности, которой у этого человека, конечно, тоже в достатке, просто… у него словно все время повышенная температура, хотя он прекрасно себя чувствует (Сынгван уточнял).       Откуда Сынгван вообще знает об этом? Да просто Минхао тоже по какой-то причине однажды заметил его и, видимо, решил, что им будет очень хорошо в компании друг друга.       А Минхао, увлекшийся чем-то, это Минхао, который отдает своему увлечению всего себя — потрясающие картины и чувственные танцы не дадут соврать.       Минхао приходит к нему в студию вокала, посещает его пары с большим количеством присутствующих и приглашает на все свои репетиции. Если он ничем не занят, то обязательно находится где-то рядом, обычно прижимаясь к Сынгвану своим «горячим» телом, или и вовсе обнимает его, повиснув со спины и удобно пристроив подбородок на макушке или плече. Если Минхао занят — и не важно, общая эта репетиция или индивидуальная — то просит наблюдать за ним со стороны все время танца. Не то чтобы Сынгван в принципе способен отвести от него взгляд, но… Минхао проверяет. Однажды он посадил Сынгвана перед собой и смотрел на него от самого начала музыки, под которую танцевал, до самого конца. С тех пор Сынгван садится только сбоку от греха подальше. Но Минхао все равно не дает ему расслабиться, бросая пристальные взгляды через зеркала на стенах танцевальной студии. Если Минхао рисует… то, скорее всего, рисует он Сынгвана. Знаете, жизнь Сынгвана такая долгая, что ему совершенно не сложно посидеть без движения несколько часов, когда Минхао этого просит. А Минхао умеет просить. Ну или Сынгван совершенно не умеет ему отказывать.       Хотя Сынгван не идет на поводу у собственных желаний и не ищет встречи с этим человеком сам. Минхао, впрочем, это абсолютно не смущает. Его совершенно не останавливает то, что он является единственный двигателем их общения, кажется, даже напротив — вдохновляет. Может быть, Минхао всегда был по натуре своей «завоевателем». Конечно, Сынгвану от этого не легче.       Когда он, в очередной раз попав в ловушку чужих цепких — длинных красивых изящных — рук, пригревается там настолько, что почти засыпает, а после вдруг чувствует мягкий поцелуй в загривок, заставляющий его мгновенно взбодриться и покрыться мурашками, Сынгван понимает — дальше нельзя.       Сынгван хотел бы остаться в этих теплых объятиях навсегда, а значит — пора останавливаться. Пока все не зашло слишком далеко, пока он еще может уйти.       Ничего смешного в словах Джонхана больше нет.       Бросить университет очень легко, закрыться в своей квартире на несколько дней, чтобы пережить первую ломку по чему-то прекрасному, чем он не может позволить себе обладать — еще проще. Сынгван выбрасывает свой телефон, удаляет аккаунты во всех социальных сетях — ему далеко не впервой начинать жизнь с чистого листа.       Но если от формальных «человеческих» связей с Минхао избавиться несложно, то от связи внутренней… Это действительно больно. Сынгван чувствует себя настолько несчастным, что несколько раз порывается плюнуть на все и отыскать-таки свою «персональную грелку», слишком сильно запавшую в душу, но потом он вспоминает Мингю, Хансоля и Чана и все же остается один в своей холодной кровати.       Когда все становится настолько плохо, что Сынгван уже не может не думать о Минхао абсолютно все время своего добровольного «заточения», он решает, что ему нужно отвлечься. В конце концов, он же такой влюбчивый, правильно? Ему совершенно не составит труда сместить свое внимание на кого-то другого, кто просто исчезнет из его жизни на утро. А потом еще. И еще. Забыть Минхао не должно быть слишком сложно, правда ведь? Он просто человек. Сынгван — вампир, он быстро переживет его, затерявшись в нескончаемом потоке чужих рук. Не таких красивых, конечно. Не таких теплых. Не таких…       Сынгван идет в клуб. Столько чужих тел, и ни одно из них не вызывает желания смотреть, не мигая, но это не важно. Главное, что сам Сынгван все еще привлекает чужое внимание. Подходящий «привлеченный» появляется довольно быстро, и, хотя Сынгван не испытывает привычного воодушевления, он ведет его в свою квартиру, просто потому что так нужно.       Когда Сынгван открывает дверь, первое, что он замечает, запах. Хорошо знакомая горная свежесть, те самые вкрапления бамбука и трав. Второе — сам Минхао, невозмутимо сидящий у стены напротив. Тот смотрит на «гостя» Сынгвана, и взгляд его становится острее. Сынгван невольно сглатывает от напряжения.       Минхао поднимается, плавно подходит к нему вплотную (как всегда) и одной рукой затягивает в квартиру, пока другая — одним движением выталкивает незнакомца за дверь и сразу закрывает ее.       Минхао берет лицо Сынгвана в свои ладони — заставляя того едва ли не скулить от привычного тепла — и заглядывает прямо в глаза заметно смягчившимся взглядом.       — Тебе не нужен кто-то другой, — просто говорит он, и Сынгван понимает — все.       Он больше не может сопротивляться. Может быть, если Сынгван сейчас позволит ему все, чего тот захочет, то Минхао, наконец завоевавший свой трофей, просто уйдет после сам?       Сынгван позволяет.       Минхао целует его, прижимая к закрытой двери, и прижимается сам, буквально накрывая Сынгвана всем своим телом. Теперь тот действительно скулит — и это он еще что-то говорил в адрес оборотней?       Сынгван буквально тает от чужого мягкого, но непоколебимого напора и рук, пробирающихся под одежду и заставляющих все его тело гореть. Температура кожи Минхао словно становится еще выше, но Сынгвана все устраивает — он ластится замерзшим в снегу котом, прижимаясь все ближе и ближе.       В какой-то момент Минхао вдруг подхватывает его под колени, без труда поднимая под короткий визг от неожиданности, и относит в комнату, на ту самую холодную кровать. Сынгван действительно не уверен, что сегодня та не сгорит. В буквальном смысле.       Потому что Сынгван вот сгорает.       Минхао везде: его руки, губы и язык проходятся по каждому кусочку тела Сынгвана, покрывая его кожу тусклыми метками — из-за своей хандры Сынгван не ел в последние дни, а потому кровообращение не очень хорошее, — что словно еще больше раззадоривает его, побуждая вновь и вновь терзать чужую бледную кожу, дабы метки становились как можно ярче. Сынгвану даже искренне жаль, что они, вероятно, исчезнут к утру.       Хотя он недолго думает об этом, вскоре неспособный думать в принципе. Сынгван не знает точно, сколько все длится — он теряет свой разум на обжигающих волнах наслаждения еще в самом начале, — но приходит в себя он лишь утром.       Метки, что удивительно, не исчезли. Минхао — тоже. Сынгван просыпается, крепко прижатый к его умеренно — в сравнении с ночью — теплому телу, обернутый всеми чужими конечностями, словно плюшевый мишка. Или что-то крайне важное, что не хотят отпускать даже во сне.       Сынгван тяжело вздыхает, чем будит и Минхао. Тот сонно открывает свои красивые глаза и, промычав приветствие, целует его в лоб. Сынгван отчаивается еще больше.       — Как ты вообще здесь оказался?.. — едва не хнычет он, понимая, что уже не может ничего сделать.       — Нашел, — пожимает плечами Минхао.       Сынгван решает попробовать последнее средство. Его либо испугаются, либо сочтут сумасшедшим. Подойдет любой вариант.       — Я вампир, Хао, — признается он.       — Я знаю, — невозмутимо отвечает тот.       Любой, но не этот.       — Что? — в шоке Сынгван отстраняется, хотя ему не дают отодвинуться слишком далеко. — Но откуда?       — Ты холодный, — словно это все объясняет, выдает Минхао. — В тебе нет огня жизни.       И, хотя сказанное должно наоборот отталкивать, Минхао вопреки своим же словам лишь прижимается ближе и мягко целует его. Вот в ком огня жизни точно предостаточно.       Сынгван не понимает.       — Что… Но… Ладно, это… — растерянно пытается сформулировать он. — Нам… нельзя быть вместе, ты понимаешь?       Минхао озадаченно хмурится.       — Почему?       — Потому что ты человек, а я вампир и я буду жить намного дольше, чем ты, поэтому мне однажды придется столкнуться с твоей смертью, а я не хочу и… — отчаянно пытается донести до него Сынгван, но чужой палец на его губах заставляет остановиться.       Минхао пристально смотрит на него.       — Разве я когда-нибудь говорил, что я человек?       Сынгван замирает.       — Что?..       Минхао моргает, и его зрачки становятся вдруг вертикальными, а по всему телу словно проносится волна из… чешуек?       — Что ты знаешь о китайских драконах?       Так огонь не был аллегорией?..