Я всегда буду рядом

С окончания лечения Кавински прошло около полугода, начало новой жизни не ждало и все шло быстро, как один день, почти не давая обдумывать происходящее. Дав пару дней на отдых и адаптацию к свободе, Войд поторопился проверить парня на верность и насколько тот будет стабильным наблюдателем. Целью он выбрал малозаметного преступника, промышляющего мелкими нарушениями закона, его он держал в живых ради Винса. Задание до боли простое, преступник безобидный, если подойти к нему в притык, такие условия позволят наблюдать за уверенностью верного пса и его эмоциональной устойчивостью при исполнении. Прошло все с блеском: преступник ликвидирован, его труп был отправлен на ПМ, а Винс действовал холодно, без дрожи в руках и без задней мысли. Но его стабильность стала пылью. Вернувшись в квартиру Войда, он без сил уйти дальше прихожей сел там на пол. Бледный и с глазами полными непонимания, ужаса, и, как бы он не пытался пустить слезу, чтоб сбросить лишний груз, они были сухими. Мораль и совесть давили на его голову и сердце, оставаясь в них лишь песчинками, но еще очень громкими, чтоб поспорить с устоями, навязанными Войдом.

«Он совершил мелкую ошибку, он заслужил второго шанса.»

«Нужно следовать законам. Они нас оберегают.»

«Я тоже мог быть на его месте.»

«Власти виднее.»

«Он такой же человек, ему было больно.»

«Лишь шестеренка, которую легче заменить, чем чинить.»

Брюнет наблюдал за этим, присев рядом, читая каждую мысль Кавински, заглядывая ему в душу, ожидая, когда его будут готовы слушать. Винсент поднял взгляд с мольбой о поддержке и успокоении.       — Ты молодец, все хорошо. — он обнял парня, прижимая к себе. — Что заставило тебя так занервничать?       — Я ведь был таким же… — дрожащим голосом ответил Кавински, доверяя свои переживания Войду.       — Ты совершенно другой. Тебя подвели на кривую дорожку, а он сделал свой выбор сам. — брюнет подхватил Винса на руки. — Давай сегодня поужинаем в ресторане, ты это заслужил. Войд был доволен результатом, хоть и его личный наблюдатель дома очень нестабилен, переполнен эмоциями и находится в почти круглосуточном стрессе, прислужил он хорошо — держался до последнего — этого достаточно для первого раза. Стыдно ли Войду за такое использование Винса, слом его человечности, когда он только-только собрал себя по кусочкам? Очень даже. У него от собственной мерзкой радости результатами ком в горле встает, но он не знает другого исхода для сохранения жизни того, ему становится проще, когда он вспоминает, как стоял перед выбором ликвидации Винсента и спасении его таким образом. Снова перед глазами стоял этот жалкий потерянный и потрепанный образ парня, у которого на лице была написана мольба о помощи, тяга к жизни и собственная слабина — неспособность вырваться без помощи близких, которых словно никогда и не существовало. Перед алыми глазами, пылающими вспышками неконтролируемых эмоций, Войд был любящим и нежным спасителем, который вытащил его из какой-то грязной свалки, готовый поддержать, благодаря которому теперь у Кавински было все: не просто жизнь, а еще и хорошая работа, рабочие часы и даже семья. Так оно и было, Войд и правда был всем для молодого наблюдателя. Часики быстро копились, он смог быстро съехать из общежития в собственную маленькую квартиру в центре города, закупиться дизайнерской одеждой. Им было приятнее иметь свои личные пространства, это было чем-то романтичным, когда они успевали соскучиться друг по другу, обменивались утренними сообщениями, звали на внезапные свидания и устраивали ночевки. Утром Кавински пришло сообщение от его милого, с приглашением переночевать у него и напоминанием взять себе новую пижаму. Радости парня не было придела, на тот момент они не виделись полмесяца после травмы Войда при исполнении, да и еще он много работал в последние дни настолько, что, пересекаясь в офисе, он бывало забывал поздороваться, бегая с бумагами и с перевязкой на челюсти. И вот, он после уже обыденно отсидел положенное время в центре отслеживания имплантов, последив за подозрительными личностями, побежал приводить волосы в порядок, успевая только состричь крашенные кончики, приводя длину волос в привычное положение. Винс знает, что Войд считает его хобби к экспериментам с внешностью инфантильным и глупым, хоть и не высказывается, потому после долгого расставания не решился его лишний раз раздражать. Наблюдатель влетает в квартиру своего, можно даже сказать, мужа со сверкающей улыбкой:       — Войд! Я так соскучился! — он бросает сумку со своими вещами на пуфик в прихожей и быстро идет дальше в квартиру, замирает на месте, заходя в гостиную. — Кто это?! На диване сидел какой-то ребенок на вид лет двенадцати, зашуганный, нервно поправляющий длинные пряди своей челки за уши, потирая зрительные апдейтеры под глазами от нервов, он сидел как на иголках, словно его прямо на месте собираются расстрелять. Рядом сидел его горячо любимый Войд за печатной версией книги, которую блондин забыл на прошлой их ночевке, и со свежим шрамом, что разделил его губы на две неравные части и проходил от носа до подбородка.       — Знакомься, это Калеб. — брюнет отложил книгу, подогнув страницу, подходя к шокированному любимому. — Я его усыновил пару дней назад из неблагополучной семьи, которой был занят в последнее время. Калеб, это Кавински. Наблюдатель и мой хороший приятель. Говорил он скрыто и завуалированно. Винс приподнял бровь, обрабатывая информацию. Войд слишком высок в иерархии, чтоб заниматься семейными делами, значит, родители предатели? Ох уж эта добрая душа, решила спасти ребенка от стирания, взяв его под свою опеку? Совсем как и Кавински. Войд никогда бы и ни за что не признался Винсу, что предатели здесь не родители, а сам малец, что и правда не особо счастливый без внимания взрослых, до боли любопытный и сунувший свой нос куда не следует. К этому ребенку у будущего Инспектора не было такой же жалости, как к Винсенту, ему лишь повезло оказаться очень сообразительным и сговорчивым, чтоб его могли использовать. Со вздохом брюнет наблюдал, как Кавински хмурится, злится, его рот искажается оскалом в попытках скрыть свои чувства за маской, но внезапная ревность вырывалась наружу. Это его лучик света, и он не хотел с ним делиться, даже если это бедный и несчастный ребенок.

Это он особенный и единственный для Войда.

Это он будет получать все внимание Войда.

Это его территория.

Калеб сжался весь, наблюдая за реакцией наблюдателя, уже поняв, что это не «хороший приятель». Ему и так не особо было спокойно, оказавшись в доме приемника нынешнего Инспектора, за которым он следил, вынюхивая секреты Империи, соревнуясь с сестрой в раскрытии тайн. Здесь он из-за договора с Войдом, ради сохранения разума сестры и своей жизни. Новый член семьи был для Кавински не просто нежеланным ребенком, он представал полноценным соперником, как бы Войд не пытался его вразумить словами, он не слушал. Калебу приходилось наблюдать за этим ревнивым до ужаса псом, пока названный отец терпел, потихоньку начиная не выдерживать. Как бы эта парочка не любила личное пространство и жизнь по отдельности, Винс с того дня не ночевал у себя, оставаясь в квартире любимого, даже когда тот был на ночном дежурстве, не давая спокойствия ребенку, что целые дни проводил на учебе или запирался у себя. Калеб нехотя сам подмечал, что в новой семье царит любовь и согласие, если он сидит тихо и не подает виду о своем существовании, иногда невовремя заглядывая на кухню, ловя их на брачных играх — нежных объятьях, поцелуях и иногда небольших танцах, пока они заняты совместной готовкой. Его даже забавляло, когда слышал ворчание Войда из ванной, пока тот замазывал засосы на своей шее, после того как на Кавински снова нападет переполнение чувств. Совсем скоро, как по щелчку, кое-что изменилось, он даже сначала не понял, что именно. Войд продолжал играть отца, но холодного и отстраненного, заботясь лишь о базовых потребностях Калеба и его учебе, требуя многое. До Винса же только дошло, насколько его спасителю плевать на существование подростка — он ради приличия не мог сказать ему «доброе утро». Вечное недовольное лицо блондина сменилось на сочувствующее, он больше не делал показательные жесты, будто бы помечая Войда, но продолжал жить с ними, все же сохраняя дистанцию, но проявляя уже опеку над подростком: готовил ему обеды в школу, отвозил в торговые центры, чтоб обновлять одежду и другие мелкие моменты. Войд уставал от наполненности его дома, он хотел иногда побыть один, не зная, как сказать об этом любимому, он оставался ночевать на работе, чтоб спокойно вдохнуть глоток свободы, чувствуя, как его руки порой трясутся от желания кому-либо врезать, опасаясь навредить кому-то из своей резко образовавшейся семьи. Ему порой тяжело понять, как действовать в этой ячейке, ведь у него ее никогда не было, он действует с Винсентом, положившись на чувства, но Калеб рядом его словно сковывал, и избавиться от него нельзя. Держа рядом, он следит за каждым его действием, контролирует его обучение и надеется получить и его верность, чтоб вырастить новую элиту, даже приемника. Вся свалившаяся ответственность и тяжелая работа в физическом и моральном плане колотилась внутри, желая вырваться криком и приступом насилия. Не повезло мальцу в самый пик, отвечая на устный опрос отца по книге Света, ошибиться в формулировке. В тот момент время замедлилось. Он не понял, что ошибся, но в ужасе раскрыл глаза на замахивающуюся руку. Его и раньше могли ударить в родной семье за пойманный косяк, но здесь в него летит тяжелый имплант руки. Не успев прикрыть лицо хотя бы руками, в сантиметре от него конечность останавливается. Блондин удерживает искусственную руку двумя своими, еле справляясь, чтоб остановить ее.       — Ты в своем уме?! — слышно крик Винса сквозь звон в ушах после испуга. — Ты сейчас на ребенка своей железякой замахнулся?! Войд словно одумался, ничего не сказав, молча пошел в свой кабинет, чтоб успокоиться и не сорваться еще. Его всего трясло от переполняющей ярости. Кавински остался с Калебом, обняв его, пока тот приходил в себя после страха и уже тер щеку нервно, побледнев в лице. Несколько минут, и они уже сидят на диване в обнимку, малец не может перестать прижиматься к Винсу, на душе ему стало легче, получив от того успокоение и поддержку. Винс гладил его волосы, сам встревоженный вспышкой обычно сдержанного Войда. Этот момент их заставил понервничать, но и сблизил. Они не говорили, но поняли, что приняли свои роли родителя и ребенка. Блондин взял на себя заботу о Калебе целиком, не только поддерживая его в живых, как Войд, но и начиная обучать бытовым вещам: готовка и стирка, да и о заботе за собой, показав, как пользоваться уходовой косметикой. Наконец ребенок смог забыться, чувствуя себя в безопасности под опекой взрослого. Войд был рад, что они поладили, его этот факт очень сильно успокоил, вдохнув полной грудью, перестал чувствовать мандраж, желание распустить руки. Причины и факторы, создавшие их семью, утонули в новых порядках и воспоминаниях. Стоило им привыкнуть друг к другу, и вот, уже Калеб в шутку зовет Винса «мамой» и строгого, но также показавшего свою заботу Войда «отцом», каждый раз удивляясь, когда тот позволяет его обнять или говорит о нем, как о сыне на людях. Винс снова стал большую часть времени жить в своей квартире. Возобновляя трепетное ожидание встречи с любимым, каждый день надеясь на приглашение на ужин или даже прямую просьбу разделить постель. Но это только дома. На службе Войд отрывался по полной, срываясь на допросах, превращая их в пытки, становясь монстром в глазах коллег, что стали отдаляться от него ради блага своего, боясь сказать что-то поперек, видя этот кровожадный взгляд. Кавински ничем не лучше, начав впадать в пьянящее чувство эйфории при исполнении приказов, хоть пытаясь скрывать свое надвигающееся безумие, от его целей не оставалось и лужи крови до попадания их до центра производства ПМ.

***

Это был тяжелый день для них двоих, их свидание на крыше было испорчено и очень сильно оттянуто. Встретиться смогли только к полуночи, измотанные и со следами попыток оттереть пятна крови на одежде.       — Эти придурки… Как долго эти крысы скрывались, что смогли накопить столько сил для отпора?.. — Войд сидел у края, слушая, как сзади к нему подходит его милый, пока он смотрит через фронтальную камеру на свое лицо, левая сторона которого была перемотана бинтами, скрывавшими следы того, как его зашивали. Оно ужасно болело, усиливаясь от воспоминаний сегодняшнего дня, что не предполагал с утра такое окончание.       — Это уже неважно. Они мертвы. — холодно сказал Винс, присаживаясь рядом и прижимаясь к Войду, откладывая его коммуникатор, начиная оттаивать, позволяя разуму прийти в себя. Посмотрев на лицо любимого, он пустил слезу. — Даже видя, как они сделали тебе больно, мне жаль их… Все еще больно выполнять свою работу. Не могу подавить мысль, что они достойны шанса на исправление…       — Это недостаток человеческого разума и тела… Я рад, что они не смогли тебя тронуть… — Брюнет приобнимает за талию Кавински, носом утыкаясь в его мягкие волосы, пропитавшиеся запахом крови. — Я бы хотел перестать быть человеком…       — Не чувствовать боль, ценой потери чувства любви? — смеется наблюдатель, просунув руку под плащ любимого, достав из внутреннего кармана припрятанную бутылку коньяка. — Успел зайти до закрытия.       — Если я перестану быть человеком, то все равно буду любить тебя. — с мягкой улыбкой вздохнул Войд, открыв бутылку железной рукой. — Я всегда буду рядом, ни на кого не променяю.