Мы

Голос снаружи кажется хриплым. Хоровод звуков наваливается постепенно вслед за звоном, он танцует на барабанных перепонках и стучит пятками по слуховым косточкам, пульсирует где-то в черепе жгучими волосками крапивы, которые оставляют на поверхности мозга ощущение химического ожога. Левую руку обхватывают чьи-то скользкие пальцы, его тащат, как мешок с крупой, в непонятном направлении, но мышцы кажутся такими слабыми. Появляется ощущение, будто его ленивый, от боли перемолотый в кашу мозг не может отправить сигнал в конечности, чтобы они просто двигались. Приходится вспоминать, как делать вдохи. Он осознает, что не может моргать, как если бы его веки были сделаны из чугуна, но это было не самым страшным и это можно было отодвинуть на второй план. Напрячь мышцы языка, чтобы провести им по зубам, не получается, потому что как только он пытается это сделать, полость рта заполняется кровью, а боль теперь стреляет по нервам отовсюду. Кажется, прикушенный язык — тоже одна из проблем. — Не отключ…! Голос гремит теперь прямо над ухом, жесткий и грубый. Непонятно, куда делась полная фраза — то ли потонула за ненадобностью в бескрайней пустоте его сознания, поглощенного болью и попытками вспомнить, как ходить, то ли оборвалась из-за того, что тот, кто его несет, споткнулся. В его горле что-то булькает и рвется на части, когда собственные ноги путаются с ногами человека, который нес его на себе по неровной дороге — это был определенно парень, хрипотца и сталь в том отголоске каких-то слов врезались в слуховой проход кувалдой, оставляя после себя только звон, тошноту и проломленный череп. Бессвязная речь после запинки, наверняка мат, похожа на бурную реку с сильным течением и острыми камнями на дне, по которым ты идешь с изрезанными ступнями, боясь, что на кровь слетятся пираньи. Появляется чувство, будто он вручную опускает и поднимает диафрагму, заставляя наполняться воздухом легкие, в которых недостаточно места, чтобы мозг не умер от удушения. Если бы трахея каким-то чудом не состояла из хрящевых колец, она бы слиплась от слизи и жидкости, пока что находящейся в его глотке, от которой его пытался избавить тот человек, наклоняя голову. — Держись! — армейская грубость хрустит и трещит, как стекло, в которое попал камень, фраза съедена и проглочена. Безвольно висевшая вторая рука вдруг обхватывает живот, но прочная одежда, похожая на смесь стекловолокна и асбестовой ткани, абсолютно целая и в нескольких местах всего лишь порвана. Он не ранен. Почему его несут вот так, если он не ранен? Давление в ушах медленно пропадает, теперь получается слышать хриплое и сбитое дыхание. Он приоткрывает глаза, но в темноте, в мешанине из склеившихся ресниц, облаков бетонной пыли и слез совсем ничего не видно — только медленно передвигающиеся уставшие ноги кого-то, одетого в плотные сапоги с массивной подошвой. Спазм прокрадывается по пищеводу острым стеклом, царапая слизистую. Он пытается сглотнуть, задержать дыхание, сцепить зубы, зажмуриться — хоть что-то, чтобы этот болезненный спазм пропал. Почему-то в мозг врезается факт "если много блевать — порвется желудок", но едва ли это было где-то вычитано. Страх кусается и пока что только небольшими клыками, целясь в руку и пальцы, словно кошка. Не совсем больно, скорее, терпимо. Щеки надуваются, а губы разлепляются, когда рвота заполняет всю полость рта — язык обжигает так, словно туда вонзилось осиное жало. Желчь едва не просачивается в носоглотку, норовя хлынуть еще и из носа, но вся эта жидкая дрянь вываливается раньше, прямо на штаны и внутрь сапогов того, кто тащил его на себе. Парень останавливается всего на секунду — он слышит чужой вскрик, изломанный и лающий, как будто тот страдал от влажного кашля, слышит ругательства, но движение тут же продолжается. Только-только сфокусировавшееся на носках сапогов зрение снова теряет четкость, когда картинка внезапно делится на три части, а веки начинают дрожать. Он может вспомнить только яркое и пропитанное паникой слово "нет", кислотно-желтое, скрипящее на зубах, как желчь, вгрызающееся в пальцы и ахиловы сухожилия. — … сь!.. — их движение замедляется. Он чувствует, как ноги того, другого человека подкашиваются, и парень останавливается на месте, чтобы не упасть. Его внимание, полностью рассеянное до этого, вдруг снова концентрируется на спасителе. — Мы здесь! — полностью услышанная фраза вселяет надежду на инстинктивном уровне, даже несмотря на то, что замок почему-то скользких пальцев на его запястье внезапно ослабевает. Как будто этот чужой голос встретил других людей, которые помогут — в груди плещется теплая волна. Надежда царапается в его сознании в попытке улечься на дне живота и прекратить поток непонимания, все крутится по брюху, ластясь шерстью и успокаивая, пока не вцепляется когтями в его желудок и не раздирает его в лоскуты, когда ее тянут в пропасть всего лишь одним вопросом. Кто такие эти… "мы"? Обломки бетонных блоков дербанили кожу на свободной ладони и крошевом впивались в колени. Тот парень падал медленно, как в замедленной съемке, словно воздействие чужой силы позволяло ему игнорировать гравитацию хотя бы немного — он может видеть, как чужие ноги, вымоченные в рвоте, мягко врезаются в углы и бетон. Тот парень умудряется обеспечить ему аккуратный спуск, но от приближения к земле его глаза, не способные сфокусироваться, то приближают, то отдаляют картинку, вызывая новый приступ тошноты. Затылок жжется, крошится и трещит от боли, будто там была дырка, через которую вот-вот вытечет мозг. Он смотрит на светлое пятно заляпанных кровью волос, смотрит, как тот парень безвольно падает лицом вниз, проезжаясь носом и щекой по обломкам бетона и кускам стекла. Страх впивается когтистыми пальцами прямо в глотку, сдавливает гортань и ломает позвоночный столб, стирая знание о том, как дышать. Как он должен двигаться, если человек, только что несший его на себе, безвольно упал вниз? Его собственная рука упала на лопатки чужака, какие-то железные наручи на запястьях касаются его голой кожи, а под головой того парня расползается темное пятно, похожее на бездну — она сияет в свете танцующего наверху огня, переливается красным и мерцает, как щупальца медузы в прозрачном море. Протяни ладонь, коснись кончиками пальцев заманчиво извивающихся нитей, лишь бы получить острое ощущение ожога и утолить любопытство, а затем отдерни руку и начни захлебываться в слезах и сорванных, сдавленных криках. Чьи-то имена звучат женским голосом всего в нескольких метрах — громкий, надтреснутый, звонкий и практически визгливый подхватывается еще одним, мужским, который орет те же имена. Он не может отвернуться или поднять голову, может только смотреть, как человек, который, кажется, спас его, сейчас истекает кровью и не может быть спасенным в ответ, и с этим ничего нельзя сделать. Кто эти люди? Где он? Что происходит? Женские ладошки очень маленькие, такие даже, кажется, не смогут обхватить его запястье так, как сделал это тот парень, но они ощупывают его, дрожащим голосом навскидку выговаривая напарнику возможные травмы. Она переворачивает его с такой легкостью, будто это ничего не стоит, и его язык западает назад, но девушка быстро ориентируется и поддерживает его за шею, не прикасаясь к ране, чтобы было легче. Розовый и бежевый мешаются с темно-серым дымом под высоким потолком, и теперь он может разглядеть, что его тащили с вершины, вероятно, с третьего этажа, прямо по угловым бетонным обломкам. Неужели тот парень с серьезными травмами тащил какого-то незнакомца просто так? Как они оба здесь оказались? Шлем девушки отражает ярко-красный, опасный, жгучий. Огонь даже в отблеске пугает его, душит, мешает сохранять спокойствие, и вокруг только паника-паника-паника, резкая, острая, громящая и громкая. — Все в порядке, сейчас уже все хорошо, сейчас мы вас вытащим, — она говорит быстро, ее девичий голос кажется ласковым и до ужаса напуганным, и она совсем не похожа на медработницу, но по какой-то причине продолжает проверять его. И она тоже говорит это ужасное "вас" — кто такие "они", если раньше они, вроде как, не виделись? Казалось бы, это лишь короткое обозначение количества людей, но тяжелый груз, подвешенный, словно на корзину с воздушным шаром, оттягивает это вниз. Незримая тяжесть похожа на кандалы, на туго затянутую петлю, обвившую шею, которая уговаривает сделать шаг в пропасть и обещает не дать коснуться дна, обещает удержать. Кто-то еще медленно осматривает того парня, все удивленно скрипя и бездумно поджимая губы, но теперь он не может увидеть, что случилось с его спасителем. Шумы вокруг носятся и, надрывая от хохота глотки, со всей силы колотят его по ушам — истерический и громкий смех, раскатистый и похожий на гогот стаи гиен, подбирающихся к объедкам после львов, звучит где-то наверху, откуда его тащил незнакомец, и он может видеть только вспышку зеленой молнии, рванувшей в сторону источника звука. Чувство, будто заснул на динамике пожарной сигнализации, дырявит череп и ковыряется в мозгу ржавым скальпелем. Он пытается что-то сказать, но совершенно ничего не удается, и девушка просит его молчать. Получается только покорно закрыть глаза. Ярко-белый ничуть не лучше треснувшего над головой бетонного потолка, а запах, похожий на смесь спирта и озона, душит с той же силой, что и горячий дым, но на этот раз он может дышать, хотя корень языка щекочут трубки. Ощущение жжения на предплечьях не соответствует действительности — когда он открывает глаза, из локтевых сгибов не торчат провода, а вокруг ничего не шумит, не пикает, не гудит. Абсолютно пустое белое помещение, заполненное только его койкой, тумбочкой и переносной тележкой с одиноким медицинским лотком кажется холодным и опасным, даже солнечный свет, хищной птицей пробивающийся в помещение, словно за добычей, не добавляет никакой теплоты. Тени искажаются и изгибаются, словно на листе бумаги, когда занавески, такие же белые-белые, дергаются от холодного ветра из приоткрытой форточки. Сейчас зима? Или осень? Или просто холодное лето? Имеет ли это значение? Он поворачивает голову вправо, в сторону двери одиночной палаты. Плотная, но слабенькая, с одним окном, в коридоре через нее видно двух медсестер — низких девушек с заплетенными в одинаковые пучки волосами, которые закреплены шпильками. Он приподнимается на локтях, осторожно садится, удивляясь легкости в голове, которая больше не болит. Еще мгновение назад у него было ощущение, словно его череп треснул, и паутина сколов охватила всю его голову, собираясь лопнуть от прикосновения, а сейчас — ничего, даже головокружения. Неужели он так долго пролежал здесь? Он садится, опускает плечи, складывает руки на бедрах — одеяло скручивается в низу его живота, больничная пижама кажется свежей, до сих пор накрахмаленной. Его переодели те две медсестры? Он хмурится, открывает рот, чтобы позвать их, но почему-то не может произнести ни звука, как если бы голосовые связки просто разорвались от напряжения — он не знает их строения и принцип работы, и совсем не уверен в том, так ли они на самом деле работают. Он опускает голову вниз, на удобную современную кровать, на широкие ручки, останавливается на пустой тумбочке. Ни записок, ни личных вещей, только пустое и унылое ничто. Правая рука обнаруживает пульт с тремя кнопками: прямоугольные, со стрелками вверх и вниз находятся практически впритык друг к другу, а круглая, красная, с белым значком креста — чуть выше. Кнопка вызова персонала? Он не знает, но наугад пробует нажать на нее, сразу же смотря на дверь, как будто та должна была открыться сию же секунду, чтобы впустить врача, но ничего не происходит ни через минуту, ни через две — те медсестры ушли, кажется, еще в тот момент, когда он осматривался. От скуки он пытается спастись попыткой встать. Его ноги кажутся слабыми, но выдерживают вес, так что он ставит босые ступни на кафельный пол и, опираясь о ручки койки, аккуратно встает, стараясь пройтись, однако провод с трубкой, воткнутые в его нос и достающие до зева, мешают отойти от кровати дальше, чем на метр. Он вздыхает и с досадой садится обратно, задумчиво продолжая оглядываться. На улице, видимо, ранняя осень, но холодный ветер все равно жадно облизывал его ноги и покусывал заледеневшие пальцы рук. Лампа у потолка, ниже, у двери, выключатель с подписью "ультрафиолет", одинокое кресло в углу рядом с окном, больше похожее на старый стул — оно выглядело жалко и сиротливо, залитое белизной и разъеденное холодом. Дверь за спиной беззвучно открывается, о приходе кого-то понятно только благодаря шагам трех человек. Он оборачивается через плечо — среднего роста мужчина с жидкой, сальной прической и лишним весом в идеально выглаженном белом халате смотрится довольно нелепо. Девушка и юноша, видимо, студенты, выглядят, по его мнению, более подобающе для врачей: причесанные, с забранными волосами, аккуратные и чистые, со спокойными выражениями лиц, они располагали к себе сразу же — не то что заспанная и неприятная гримаса врача. На нагрудных карманах их халатов были нашивки с названием больницы, у доктора было вышито имя. Когда медработники становятся перед ним, он автоматически читает "Кимура", вышитое серебристо-серым. — Доброе утро, меня зовут Кимура Макото, я ваш лечащий врач, эти двое — мои студенты на практике. Вы не против, если они сегодня будут проводить осмотр? — голос доктора звучит таким же уставшим и неприятным, как он сам и его волосы. Планшет привлекает врача больше, чем пациент — автоматическая ручка, не касаясь бумаги, водит по каким-то записям, когда он, видимо, читает его историю. Он смотрит на этих студентов и слегка склоняет голову. Девушка выглядит спокойно, она мягко улыбается и держит руки строго по швам, как будто эта стойка отрабатывалась годами. Ее бежевые туфли-лодочки без каблука выглядели изящно и аккуратно, ее халат, в отличие от халата врача, был застегнут, никаких знаков с именем не было — даже таблички, которую, как он думает, должны были выдавать студентам. Парень выглядел на несколько лет старше, его ярко-белые волосы слепили глаза и казались крашеными, но какой дурак будет краситься в такой цвет? Он думает, что это нелепо для будущего врача, ему кажется, что такой неестественный цвет не будет располагать к себе взрослое поколение. Парень ему не понравился, и хотя выглядел тот вполне доброжелательно и приветливо, он сразу понял, что студент нервничал. — Не против. Его голос кажется самому себе незнакомым: слишком низкий, слишком гремящий, строгий, грубый, как у того парня. Он внезапно хочет спросить о нем, но понимает, что не знает ни имени, ни возраста, ни даже того, в каких отделениях они оба находились — если брать в расчет голос двоих, пришедших на помощь, то дела у того парня были далеки от идеала, и он мог находиться даже в реанимации. Это заставило его почувствовать тошноту. Нервозность студента, который вытаскивал из его носа трубки, чувствовалась в дрожащих руках и его жалостливом, сочувствующем взгляде. Он не чувствовал дискомфорта, занятый мыслями о том, что такое сильное волнение о пациенте без единой жалобы — чересчур, и, может, этот парень выбрал неправильную профессию, если он такой сильный эмпат. На его палец цепляют какой-то прибор на полминуты, измеряют температуру, просят пройтись, спрашивают, как он себя чувствует, и ему кажется, что алгоритм действий совсем неправильный, но он не возмущается — он не врач и не учился на него. Честно говоря, он не помнил, на кого учился. Это заставляет его нахмуриться — он же должен где-то учиться, потому что довольно взрослый, но, почему-то, не помнит, как бы ни старался. Судя по его возрасту, он должен учиться в… … сколько ему лет? Он резко выдыхает и опускает голову вниз, широко раскрывая глаза. Плитка на полу и темные-темные линии, разделявшие их — в углах скопились частички грязи, красный волос на белом фоне смотрелся неправильно, отвратительно, выглядел забытым и брошенным. Почему красный? Чей это? Он смотрит на парня с яркими волосами и на девушку с каштановыми, смотрит на седого врача, не обращая внимания на их обеспокоенные взгляды, и поднимает левую руку, касаясь заправленных за уши волос. От неосторожного движения они рассыпаются, как лапша из опрокинутой кастрюли, спадают на лицо и практически закрывают глаз. Красные, кровавые, с секущимися концами, как будто он не ухаживал за ними, как будто они должны быть нездоровыми, наказанными, осужденными за какой-то проступок. Его дыхание сбивается. Почему он не помнит этого? Пальцы, перебирая и путая пряди, касаются неровности кожи — волнистая, сморщенная, похожая на мятую пергаментную бумагу, как будто вместо кожи к его лицу пришили пакет, и тот, не сросшись с мышцами, ощущался чужим, мерзким, неправильным. Он ощупывает лицо правой рукой, стараясь определить края шрама. На границе со здоровой кожей ребристость, плотная и мягкая, словно между этой тонкой пленкой и костью совсем нет никаких мышц. Что, черт возьми, произошло с его глазом? Сколько он проспал в больнице? — Эй, эй, успокойся, — голос парня-студента отражается от белых стен, ледяные руки хватаются за его запястья и тянут вниз. Он часто дышит, тараща глаза на чужака, что вторгся в его личное пространство, и оглядывается — врача и девушки уже не было, и палата была по-прежнему холодной. Руки хватаются за щеки и направляют его лицо так, чтобы они смотрели на лица друг друга. Он вглядывается в серые глаза, такие спокойные и приземленные, похожие на хмурое небо во время дождя, облизывает сухие губы и вцепляется в запястья студента, чьи ладони охлаждают его горящие от страха щеки. — Ты со мной, твое здоровье в порядке, тебе ничто и никто не угрожает. Тем более он, — что-то загадочное и великое скрывалось в том, как парень выплюнул это слово, будто оно было ядовитым. Что-то громоздкое, объятое смертельным и удушающим, ярко-красным, как его волосы, как кровь, как огонь — оно чудилось губительным, жестоким, беспощадным, и хотелось спросить, о чем идет речь, но распухший и высохший язык прилип к небу и зубам, не давая ни секунды на то, чтобы хоть замычать. — Хочешь, позовем твоих друзей? Они ждут внизу, волнуются. Или Фуюми? Он хмурится. Друзья? Фуюми? Что здесь происходит? Почему механический скрип, как в заржавевшем механизме, засвербел в его груди, а горло сдавило с такой же силой, с какой он сжимал руки этого студента? — Кто такая Фуюми? Студент застывает на месте. Его светлые брови слегка сводятся к переносице, а широкие плечи напрягаются, когда он слышит эту фразу, будто знание об этом — важнейшее из того, что должно быть в голове. Парень полностью садится на колени, и хотя чужие ладони больше не прижимаются к его лицу, он автоматически тянется вниз какое-то время, пока не отпускает запястья студента. Тот выглядит преданным, как побитый и обиженный пес, которого наругали за пожеванный ботинок. — Мы оба знаем, что у тебя нет чувства юмора. Это не смешно, Шото. Шото? Короткое, емкое, незнакомое. Это его имя? Первое, о чем он думает — студент спутал его с кем-то знакомым, с кем-то другим, потому что его точно зовут… Его точно… его зовут… … как его зовут?.. — Я… — голос ломается и хрипит, дребезжит, как разрывающаяся на части колонка, как озерная гладь, в которую кинули камень, как стена здания, по которой попали чугунным шаром. Сердце стучит, трепещет, бьется об ребра, расталкивая легкие и проламывая позвоночник в попытке вырваться, упасть в ноги прямо к этому студенту, глаза которого обескураженно и испуганно изучали его лицо. — Я не помню, — он цепляется руками за края мягкого матраса и приподнимается, чтобы отсесть подальше. Его ноги беспорядочно движутся, пиная воздух, пока он пытается убраться, отодвинуться, исчезнуть, пропасть из-под взора этого взгляда незнакомого человека, который, кажется, не взаимно помнил. — Я не помню, я ничего не помню, я не могу вспомнить, — он почему-то повторяет эти слова — они смешиваются друг с другом, дрожат, как будто сгорая от холода, надламливаются, как прутья, и он продолжает повторять их. Сколько ему лет? Как выглядит его мать? Что он любит делать? Знал ли он того парня? Кто ему этот студент и кто такая Фуюми? — Доктор Кимура! — студент быстро приходит в себя и подскакивает к нему со стороны тумбочки, фиксируя руки, которыми он схватился за ручку кровати и одеяло, словно эти вещи могли спасти его от падения. Студент кричит еще пару раз, стараясь удержать его, прежде чем в палату влетает совсем не врач. Именно влетает — парень с бинтами на руках и кучей пластырей на лице и шее с такой силой толкнул вперед хлипкую дверь, что ее ручка ударилась об плитку на стене и жалобно задребезжала. Он смотрит на звериные, по-орлиному суженные глаза, на практически армейскую стойку, но не успевает даже подумать о чем-то, как тот бросается вперед. Забинтованный парень оказывается возле его кровати быстро. Он чувствует шершавые ладони на том предплечье, которое не мог устойчиво удерживать студент, и таращит глаза, когда парень волчьей хваткой вдавливает его голову в подушку, закрывая рот. Он выгибается в спине в попытке уйти, его словно душат, словно приковывают к клетке, словно надевают строгий ошейник и намордник, запрещая дышать. Мычание выходит жалобным, пронзительным, как у плачущей гитары с зажатыми струнами, но хищный взгляд не смягчается, не ломается, не меняется совершенно, как будто этому психу, в действительности, наплевать на его боль. — Что ты делаешь?! — Дыши носом, — грубость и сталь, лед, строгость — они смешиваются и прессуются под силой его тембра, под тяжестью слов, под весомостью его голоса. Он узнает этот тон — тот парень, который с такой преданностью выносил его из обломков, сейчас стоит здесь, не давая вдохнуть побольше, и совершенно не обращает внимания на крик и визг студента-медика. Широкие плечи закрывают обзор на потолок, его лицо, испещренное шрамиками и заклеенное широкими пластырями, заставляло смотреть только в глаза. Красные, горящие, убийственные. Как кровь, как агрессия, как огонь — жарящий, душащий, уничтожающий, выжигающий все сущее. Такие бывают у людей? — Дыши, — грубость смягчается примесью трепета, как будто добавляешь в чай кубик льда или холодную воду, хмурый разлет бровей разглаживается, — носом, — приказ остается, ожесточенная хватка поверх мокрых щек и слюнявых губ — тоже, но он продолжает смотреть в глаза того парня. Доверительные, спокойные, уверенные. Не сжигающие — теплые. Он мотает головой, животный страх пронизывал иглами легкие, сшивая их между собой, запрещая сделать вдох, но ни его взгляд, ни руки студента, который пытался оттащить того парня за плечи, не помогали — его спаситель был непреклонным и диким, со звериными глазами, залитыми кроваво-красным и полными решительности убить. Он делает крошечный вдох. Его не отпускают до тех пор, пока вдохи не становятся нормальными. Он громко шмыгает, хлюпая, делает несколько маленьких кивков, и только тогда хватка на его щеках расслабляется — все трое, включая врача, неотрывно смотрят на его лицо, на котором просто обязаны были остаться следы после такого. Тот парень опирается руками о кровать по бокам от его груди, он выглядит так, будто вся тяжесть мира только что упала на его плечи, вкрутив в позвоночный столб штырь, чтобы не вытащить, не скинуть, не избавиться. Его голова опущена, рваные вздохи щекочут открытые участки кожи, говоря о том, что он не один испугался. — Спасибо, — шепот бессвязный, практически беззвучный, и он не знает, за что благодарит. За какое из спасений? Тот парень усмехается и поднимает голову, смотря на него со смесью заботы и какого-то доброго раздражения — сложность его взгляда трепыхается в груди, как бабочка, пойманная в ладони, которую не хочешь отпускать. Светлая копна, качнувшись от слабого кивка, заставляет опомниться не только его, но и переполошившихся врачей, которые засуетились, как муравьи, чье строение разрушили палочками глупые дети. Когда студент снова хватает того парня за плечи в попытке оттащить, тот уже не сопротивляется, но они по-прежнему смотрят друг на друга. — Вернись в палату и не мешай, такой балаган здесь устроил! Будь я твоим хирургом — убил бы тебя, — студент шипит практически на ухо, а две медсестры, появившиеся из ниоткуда в стандартной форме с жилетами, штанами и резиновыми кроксами, внезапно начинают кружить над ним, как стайка коллибри. — И не упирайся! — Ты не врач, чтобы указывать мне, Нацуо. И этого лысого я бы не послушал, — наглость в голосе того парня заставляет улыбнуться. Ему настолько плевать, что он обращается к старшим по имени? Довольно дерзко, но это придает его дважды спасителю шарм. Тот парень шипит, как гремучая змея, в чью территорию вторгся змеелов, гремит яростью, как коробочкой на кончике хвоста, и ловким движением изворачивается из неосторожного захвата, заставляя студента — Нацуо — выглядеть смущенным из-за неравенства сил. — Что ты, блять, сказал ему?! — возмущение грохочет яростью, которая рождается в желудке и кислотой прожигает пищевод. Они знакомы, однозначно знакомы, если этот парень так волнуется за его состояние. Нацуо замирает, пораженно смотря на них обоих, но затем просто кивает в сторону выхода. Разве это не врачебная тайна? Может, этот парень — его брат? Если это так, то его самоотверженность и волнение вполне объяснимы, но Шото чувствует вину за то, что не помнит о нем совершенно ничего, даже имени, что уж говорить о родстве. Нацуо выводит того парня из палаты. Может, это был единственный способ вернуть пациента на собственную койку, а может студент просто не хотел устраивать здесь еще одну сцену. В любом случае, медсестры уже закончили задирать его рубаху и штанины и подключать к нему какие-то датчики, так что это уже не имело значения.