Мы

Тот парень больше не приходил, а студент-медик, Нацуо, не отвечал на его вопросы. Шото впервые после того, как очнулся на плече спасителя, стал задумываться о том, кто он такой. Тогда, в том разрушенном здании, его волновали только собственная боль и состояние того, кто нес его на себе. Здесь, в больнице, думать о самом себе, вернее, о своей личности, было глупо. Все, что он знал — его зовут Шото, у него, кажется, красно-белые волосы, а еще у него есть шрам, который, не много не мало, занимает почти четверть его лица. И как бы он ни пытался вспомнить хоть какую-то информацию, он понимал, что попросту не знает ее. Это было похоже на принцип письменного экзамена. Ты можешь ответить на первый вопрос, потому что, вспоминая и размышляя, ты находишь в своей голове какой-то вычитанный или усвоенный факт, но не можешь ответить на второй, потому что просто не проходил этого и ты не знаешь, сколько бы ни пытался вспомнить информацию или прийти к логическому выводу. Шото просто не знал, кто он, словно никогда не проживал эту жизнь и родился вчера, появившись из пробирки с заранее прописанной кем-то историей, которую ему пока не озвучили. Он ждал несколько часов, но к нему никто не приходил. Шото чувствовал себя пленником, прикованным к стене, и он не мог не размышлять. Хотя, казалось бы, о чем может думать человек, у которого нет воспоминаний? Тот парень, Нацуо, не был похож на его друга, но откуда-то знал какую-то часть его жизни. Он мог предположить, что тот парень в действительности может оказаться его братом, но, поскольку Шото до сих пор не видел ни одного зеркала, а рассмотреть себя в окне было невозможно из-за света, сравнивать их лица он не мог — к тому же, лицо его спасителя было покрыто широкими пластырями. Нацуо сказал, что у него есть друзья, и некая Фуюми, видимо, не входит в это число — может, это его девушка? Если это так, то логично будет сделать вывод о том, что эта Фуюми и Нацуо были братом и сестрой, раз студент столько знал про него, но при этом не выглядел так, будто был его другом или хоть сколько-то близким. Шото устало горбится, скрючиваясь, кладет локти на колени и зарывается пальцами в длинные и спутанные сальные волосы, с отвращением морща нос. Еще два факта, которые он узнал о себе: во-первых — он действительно ненавидит грязь, во-вторых — каждый раз, когда его начинает тошнить от количества размышлений, красная табличка с жирной черной надписью "НЕЛЬЗЯ" всплывает перед его глазами, постоянно мигая под звуки сирены, чтобы сдержать рвоту. Это нельзя было назвать успехом, но если взять в расчет то, что еще семь часов назад он не знал даже своего имени, то это было практически полноценной автобиографией. Пустая белая комната стала сжиматься вокруг него, когда голова заболела. Медсестры увезли тележку с одиноким, забытым лотком для инструментов, который стоял там непонятно для чего, и из-за этого палата стала выглядеть пугающе. Шото неспешно встает с кровати и с завороженной осторожностью сует ноги в какие-то отельные белые тапочки, которые всучила ему студентка — поношенные, с погрызенным носком и грязной подошвой, как будто она отдала свои, но Шото просто поблагодарил ее. Жесткая дешевая ткань щекотала кожу, когда он, шаркая по полу пятками из-за огромного размера обуви, обходил кровать, чтобы сесть рядом с тумбочкой на корточки. Он медленно открывает сначала дверцу, затем ящик, в последнюю очередь — шарит рукой в глубине полки, но она абсолютно пуста. Ничего, что могло бы остаться от предыдущего пациента, и ничего, что могли бы оставить друзья или семья — ничего, что могло бы помочь ему узнать что-то о своей жизни. Шото разочарованно вздыхает и с интересом подходит к окну неспешной утиной походкой. Медсестры в свой последний визит закрыли форточку — пожилая женщина все кудахтала о том, что он, ко всему прочему, может еще и заболеть, пока более молодая женщина проверяла его состояние. Та тетушка действительно была похожа на птицу: острый нос, заплетенные колоском волосы, напоминавшие гребешок, слишком нечеловеческие круглые глаза и невероятная худоба. Женщина была примерным описанием выражения "ест, как птичка", и эта шутка тогда показалась ему настолько забавной, что он усмехнулся, хотя и не стал произносить это вслух — его хорошее настроение спровадило их быстрее. Было странным то, что некоторые факты были стерты из его головы начисто, а некоторые, вроде крылатых фраз или знания о том, как писать или читать, очень точно присутствовали. Когда Шото поместили в какой-то аппарат, высветив над головой текст, пока он лежал на спине, ему сказали, что он должен попытаться. Хотя он не знал, был ли это какой-то фрагмент из книги или просто наобум написанный кем-то абзац, но ему удалось найти пару ошибок в написании. Это заставило его помрачнеть, хотя то, что память он потерял не полностью, вселяло хоть какую-то надежду. Шото снова приоткрывает форточку, приподнявшись на носочки — занавеска вальяжно, лениво дергается, отказываясь пропускать в комнату холод, но он упорно подводит лицо прямо к открытому пространству, за которым видна улица. Здесь, на четвертом этаже, можно было рассмотреть людей, но, кажется, приемные часы давно закончились, а внизу не мелькали даже врачи. Шото не знал, сколько сейчас времени, но солнце уже клонилось к горизонту, сжираемое кронами деревьев, которые отсюда казались черными. Пустое нечто разевало пасть, поглощая свет с присущей ему прожорливостью, чтобы обжечься и почувствовать тепло хоть на несколько ночных часов, пока планету от темноты будет защищать Луна, которая всегда доказывает, что Солнце еще живо. Что для него еще есть надежда, и что завтра начнется новый день, полный таких же эмоций. Шото с волнением оборачивается через плечо и отскакивает от окна, когда ручка, аккуратно дернувшись, позволяет посетителю открыть дверь и войти внутрь. Он ожидал увидеть врача, медсестер, того же Нацуо или тех, кого тот упоминал ранее, но мужчина выглядел совсем не так, как тот, с кем стоит шутить. Мужчина выглядел устало. Его красные от сухости глаза слегка слезились, и чернь под ними складывалась в паутину морщин. У него тоже был шрам, но не такой, как у Шото, и не на том глазу — тот был дугообразный, больше похож на полумесяц, он выглядел аккуратно и придавал чужаку только мужественность и какую-то плотную на ощупь несгибаемость. Она заполняла собой комнату и душила по мере того, как незнакомец делал крошечные шаги, она обволакивала хозяина полностью, выстраивая над ним купол, который даже с такого расстояния отталкивал Шото к окну в ногу с посторонним. Мужчина не надевал халат, его черная свободная водолазка и нестрогие брюки выглядели такими же помятыми, как он сам. Шото заинтересованно рассматривает кучу ткани, которая повисла на его плечах, прикрывая шею, и склоняет голову набок — едва ли это был какой-то шарф, потому что этот мужчина с длинными взлохмаченными волосами явно был далеко от мира моды. Этого он не мог знать, но мужчина выглядел не слишком опрятно и чересчур устало, чтобы быть моделью или вроде того. Недельная щетина на его лице — прямое тому подтверждение. — Что ты делаешь? — вопрос звучит таким же усталым и тусклым, каким был и взгляд — мутный, почти неслышный. Шото обращает внимание на желтую износостойкую ткань в его левой руке, которую поначалу проигнорировал, слишком занятый шеей мужчины. Он немного хмурится, затем, переведя взгляд с человека на окно и обратно, неуверенно прочищает горло. — Я окно открывал. — Зачем? Разговор казался все более неуместным и глупым. Еще двадцать минут назад Шото готов был лезть от скуки на стену и мечтал, чтобы кто-то пришел и утолил его любопытство, потому что вопросов становилось все больше и больше. Но теперь он тут, смотрит на мужчину, который, очевидно, знает его, но спрашивает при этом, для чего он открыл окно. Он хотел закатить глаза и съязвить, но не стал этого делать — только нахмурился еще сильнее. — Кажется, холод мне нравится больше. Это не было правдой, потому что холод заставлял его чувствовать себя скованным, будто на его запястья нацепили кандалы, и пошевелить даже пальцем — совершенно невозможно. Ложью он тоже не назвал бы это, потому что лучше холод, чем жара и духота, приходящая с ней. Мужчина чуть щурится и совсем немного склоняет голову набок, его волосы теперь спадали на лицо так, что тени закрывали раскосые глаза. Шото не мог видеть его радужки, и его постоянно расширенные зрачки даже тогда, когда света было слишком много, просто сбивали с толку. Неужели так бывает? — Хм. Понятно, — Шото снова хмурится, задумываясь о том, что этому человеку понятно. Мужчина проходит вглубь палаты, ногой захлопывая дверь, которая в очередной раз слезливо завывает от такой небрежности по отношению к ней, а Шото все продолжает наблюдать за ним. Он закинул на одинокое кресло желтую ткань, которую принес с собой, и раскрыл ее, сложив края на спинке, подлокотниках и скинув часть на пол. Шото заинтересованно всматривался в то, как мужчина ловко залезал внутрь своего спальника и застегивался изнутри практически до носа. Его особенно длинные передние пряди застряли в бегунке, меж зубцов, и мужчина кривил от раздражения бледные губы и все дергал за края, чтобы избавить себя от неприятного ощущения. Когда он закончил с этим, то принялся ерзать на месте — ткань скрипела и шуршала, когда он двигался, волосы, торчащие из отверстия, болтались и, электризуясь, поднимались вверх, и этот хмурый и уставший мужчина выглядел так смешно в своей попытке комфортно разместиться в этом неудобном маленьком кресле, что Шото не смог сдержать улыбки, которую, впрочем, тут же скрыл, чтобы не нарваться на неприятности. — Как вас зовут? Зачем вы здесь? — он продолжал стоять возле окна, разглядывая недовольного мужчину, который тут же поднял на него странный взгляд — такой же, каким смотрел Нацуо. Это была гнилая на запах смесь сожаления и сочувствия, приправленная желанием помочь. Шото хотел сморщиться и фыркнуть, но, по сравнению с важностью, состоящей в том, чтобы узнать что-то новое о своей жизни, отвращение к чужой жалости могло потерпеть. Шото мог проглотить язык и стесать зубы в мелкую крошку, если это значило, что за свое молчание он получит знания. Веки мужчины подрагивают, когда он закатывает глаза, чтобы был повод отвернуться. — Вы здесь, чтобы я не сделал никакую гадость? — обвиняющий тон звучит по-детски угрюмо и обиженно, но Шото действительно чувствовал себя наказанным ребенком. Он ничего не сделал, он в принципе ничего не мог сделать за то время, что помнит себя, а это сравнительно мало, если честно, так почему его заперли здесь, как в углу, и приставили к нему надзирателя? Мужчина вздыхает. Усталый взгляд теперь выглядит немного иначе — чуть более раздраженный и чуть менее понимающий и сочувствующий. Шото знает, что они были знакомы, и теперь знает, что этот человек не любит пустые разговоры. Или разговоры в принципе. Но у него так много вопросов, что он не сможет просто взять и оставить это все. — Чтобы не совершил глупость, — поправляет его чужак и закрывает глаза. Шото поджимает губы от разочарования — вот теперь его действительно назвали всего лишь ребенком. — Айзава Шота. Я в ответе за тебя, так что ложись спать. Остальное — завтра, — кротко и по делу. Шото хмурится, шрам на его лице, тем не менее, остается на прежнем месте, и вторая бровь совершенно не двигается — это было странное чувство, потому что он не мог в полной мере контролировать свои мышцы в этой области, и как только он напрягался сверх меры, чтобы левая часть тоже пришла в движение, шрам неприятно сморщивался и шелестел. На самом деле этот кусок соединительной ткани не издавал никаких звуков, но фантомный противный скрежет, похожий на шумящий пар при закипании, все равно звенел в голове. Его лицо наверняка выглядело странно с одной нахмуренной бровью — может, поэтому его волосы были такими длинными? Он отращивал их, чтобы закрывать шрам? Почему больными они выглядели только с левой стороны? От размышлений болела голова, и выводы становились все более и более нелогичными, потому что, в самом деле, может, его волосы сами по себе такие из-за плохой краски, а он просто накручивает себя, потому что ему действительно больше не о чем думать. — И закрой чертово окно. Шото вздыхает, но послушно тянется к форточке, чтобы захлопнуть ее и повернуть ручку. Мысли человека всегда крутятся вокруг того, что он знает или помнит, но что делать ему в такой ситуации? Все, что у него есть — три имени, два факта и дюжина предположений, вокруг которых он носится, как наседка, надеясь, что из этой бесполезной дряни в виде стухшего яйца вылезет его прошлая жизнь. Но пока что все, что делают окружающие, это макают его башкой в холодную воду, чтобы он прекратил высиживать и вернулся к простой жизни в духе ешь-гадь-спи. Шото кривит губы, подходит к выключателю и гасит свет. На улице все еще было довольно светло, когда он улегся в кровать, аккуратно сложив тапочки у тумбы, и если сначала он думал, что засыпать будет долго из-за того, что еще слишком рано, то с утра он понял, как сильно ошибался. Первой, кого он увидел, была та самая медсестра, похожая на птицу, которая неаккуратно поднимала его правую руку, чтобы сунуть туда градусник. Что-то надломилось в его сознании и ярко-ярко засветилось, так, как светится палочка ХИС — голубой неоновый свет, взорвавшись где-то в сердце, с дикой скоростью хлынул по артериям, вместе с кровью и кислородом разносясь по всему телу. Шото не успел подумать о том, что он делает, прежде чем вскинул правую руку, вырывая ее из слабой хватки не ожидавшей того медсестры, и направил ладонь прямо в ее лицо. Электронный градусник выпал на одеяло на его бедрах, женщина, вытаращив свои широкие глаза, отшатнулась от него, он практически мог слышать, как ее хрупкие кости скрипят от неожиданного действия, и его запястье обдало холодом, но ничего не произошло. Волосы Айзавы шелохнулись и, наэлектризованные, взметнулись вверх. Шото дернулся от вида ярко-красных глаз, на мгновение блеснувших в его сознании. Мужчина держится за ленты, лежащие на его плечах, и это делает его смутно похожим на быка, напротив которого стоит назойливый и высокомерный тореадор, машущий перед мордой своей пыльной тряпкой. Шото, испугавшись такой внезапной злости, тяжело задышал и отполз назад, к стене. Подушка смялась в области поясницы и съехала вбок, свесившись с кровати, когда он вжался лопатками в низкое изголовье койки, вцепился пальцами в одеяло и заозирался, подтянув к себе ноги. Градусник с глухим стуком упал на пол, и Айзава, вздохнув, закрыл глаза, а когда снова открыл их — свечение пропало, зрачки, до этого по-кошачьи суженные в две маленькие точки, снова закрыли собой всю радужную оболочку, едва опустившиеся волосы создали тень. Мужчина убрал руку с лент и сел обратно на узкое одинокое кресло. — Продолжайте свою работу и не принимайте близко к сердцу. Сами знаете, какие они резкие, — Айзава, тем не менее, не закрыл глаза, как того ожидал Шото — он чуть наклонил голову, чтобы создать видимость дремоты, но продолжил наблюдать исподлобья, будто контролируя ситуацию. Шото решил не обращать на это внимания, потому что не понимал, что произошло, и просто перевел взгляд на спокойную на вид женщину. Она наклонилась, подняла градусник и медленно подошла ближе, осторожно переставляя ноги и протягивая к нему руки. Это было похоже на походку цапли, и Шото чувствовал себя странно, когда сравнивал человека с животным. Он кивнул, забрал электронный прибор, чтобы этого не пришлось делать ей, и сунул его под мышку, угрюмо опуская взгляд на свои бедра. Он не понимал большей части того, что делали врачи, которые записывали какие-то показатели, но терпел все это с особой стойкостью. Его таскали по кабинетам, лепили на него датчики, что-то спрашивали, брали кровь, мазки, еще какие-то образцы и прочее-прочее-прочее — уже после третьего специалиста Шото ходил с опущенной вниз головой, в уме считая про себя шаги от одного кабинета до другого, потому что знал, что та девушка-студент, которая была в паре с Нацуо, сопровождала его. Айзава следовал за ним тенью, ему даже разрешили присутствовать на обследованиях, хотя они явно не были родственниками — после короткого разговора врачей и студентки они просто вздыхали, оценивающе смотрели на мужчину и продолжали делать свою работу. Шото не знал, что происходит, но спрашивать ему не хотелось. Вряд ли кто-то ответил бы ему, если говорить честно. В палате уже не было ярко-желтого спальника, когда он вернулся. По какой-то причине Айзава решил больше не наблюдать за ним, что немного расстроило. Шото практически не разговаривал уже второй или третий день, отвечая только на вопросы врачей, и ему жутко хотелось увидеть хоть кого-нибудь, кто не стал бы его игнорировать. Он чувствовал себя так, будто сходит с ума: он готов был драть на себе волосы, чтобы понять хоть что-нибудь, биться об стены, чтобы заставить мозг работать, разораться на все отделение, лишь бы ему сказали что-то о нем самом. Но ничего из этого Шото не делал — только разбито сидел на краешке кровати и таранил взглядом деревья за окном, верхушки которых с такой высоты и такого ракурса казались зеленым ковром. Хоть бы аквариум с рыбкой сюда поставили, в самом-то деле. От нее толку было бы больше, чем от всех в этом здании, кто мог говорить. Когда Нацуо, отчего-то немного согнувшийся, словно ему было больно выпрямиться, и доктор Кимура заходят в его палату, Шото чувствует себя маленькой белой мышью, на которую смотрят лаборанты. Он напрягся, вжав голову в плечи, и хмуро посмотрел на отводящего взгляд студента, который поджал губы, а затем дернулся, едва дверь пошатнулась. Его сердце замерло и заскакало по грудной клетке. Он хотел сглотнуть, чтобы смочить пересохшее горло, но ни одна его мышца не дрогнула, когда Шото попытался это сделать. Тело, тем не менее, непроизвольно дернулось назад, хотя он был уверен, что совершенно не знал вошедшего. Плотная черная рубашка выглядела так, будто готова лопнуть на широких плечах — он внезапно задумался, а действительно ли существуют такие высокие мужчины. Он уверенно шагал вперед, величественно расправив плечи так, словно за спиной были крылья, хмурый взгляд по касательной прошел по макушке врача, едва достававшего ему до уровня груди, и остановился на Шото. Взгляд смягчился, но сталь в его глазах ощущалась привкусом крови и гари на кончике языка, как будто его тело было сильно против того, чтобы находиться здесь. Шото не шелохнулся. За спиной мужчины шла аккуратная девушка, которую тот словно прятал от всех, закрывая гордой осанкой. Хрупкая на вид, она остановилась рядом с Нацуо и схватилась тонкими короткими пальцами за рукав его белого халата, опуская голову вниз — прямоугольной формы очки с тонкой оправой съехали на ее нос, и она поправила их краем плеча. Шото настороженно наблюдал за тем, как мужчина встает позади Нацуо и той девушки, а затем складывает руки на груди — воинственная аура бойца заполнила комнату, пытаясь вдавить его поглубже в кушетку. Шото зацепился за шрам, пересекающий левую часть лица, словно стрела. Разодранные губы, кое-как сращенные меж собой, отсутствие брови, поврежденный глаз и такая же ребристая поверхность, которую нельзя было называть кожей. Шото старался не пялиться, ему было страшно вот так глазеть на чужой шрам — он почувствовал тошноту, когда представил, чтобы кто-то вот так рассматривал его собственный, но поделать с собой ничего не мог. Как этот мужчина его получил? С кем он сражался? Он служит в армии? Это телохранитель той девушки? Почему эти двое здесь, если врач явно собирается озвучить диагноз? От непонимания снова закружилась голова. — Физически Тодороки Шото в полном порядке, Исцеляющая Девочка залечила черепно-мозговую травму и перелом диафиза большеберцовой кости, — кратко оглашает врач, смотря в свой планшет. Он хмурится снова, когда понимает, что впервые услышал свое полное имя. У него была сломана нога? Он не помнит, чтобы чувствовал боль в ноге. И… девочка? Его вылечила девочка? Он же не ослышался, так ведь? — Поэтому долгое время было непонятно, чем была вызвана амнезия, однако… — Что значит: "непонятно"? — голос гремит по палате, громкий, оглушающий, тяжелый, похожий на дым от взрыва. Сведенные к переносице брови — вернее, одна из них, та, что уцелела — выглядят пугающе, и Тодороки хочет закрыть уши ладонями, чтобы спрятаться от раскатистого рева, который расплывался и вырисовывался перед глазами звуковыми волнами. — Вы же сами только что сказали про травму. Кимура Макото тяжело вздыхает, выглядя слишком усталым и раздраженным, чтобы спорить. Нетерпеливость этого мужчины, прервавшего объяснения, наверняка казалась для врача недовольством капризного ребенка, которому вечером запретили сидеть перед телевизором ради того, чтобы досмотреть мультфильм. Тодороки сложно было представить это. — Амнезия не работает так, что человек после удара, аварии или происшествия внезапно забывает всю свою жизнь, — раздражение в голосе доктора шкворчит и шипит, как бекон, закинутый на раскаленную сковороду. Он тоже чувствует внезапное раздражение, словно диагноз ставят кому-то из этой троицы, но Кимура поворачивается к нему, бегло осматривая. — Долгое время мы не могли понять, что он помнит, есть ли амнезия вообще, как она действует и чем она вызвана, но никаких отклонений в результате исследований выявлено не было. Могу с уверенностью сказать, что это действие чужой причуды. Причуды. Знакомое слово вертится на языке, и Тодороки с надеждой пытается ухватиться за него, потому что он, возможно, что-то вспомнил. Его дыхание прерывается, когда глаза начинают бегать по палате. Похоже на чувство, как будто ты хочешь что-то сказать, но мысль просто ускользает, юрко скрывается в щели, как мышка, вильнувшая напоследок хвостом, и ты пытаешься воссоздать события, при которых эта самая мысль вообще появилась в голове. Доктор Кимура продолжает что-то объяснять, пока взгляды того мужчины и Нацуо становятся все более тяжелыми, а взгляд девушки — все более разбитым и грустным. Он внезапно вспоминает про причуды, но разочарованно выдыхает, опуская плечи. Это не то ощущение, на которое надеялся. Это воспоминание совсем отличается — оно похоже на тот тип фактов, о существовании которых забываешь, потому что это обыденность. Вроде моргания или сглатывания слюны. Когда задумываешься об этих действиях, то удивляешься и начинаешь следить за этим, только и всего. Хотя он не может пока классифицировать ощущения от воспоминаний, потому что прошлая жизнь так и не ударила его по голове, но они же должны различаться. — И что нам теперь делать, если вы не знаете, как отменить действие чужой причуды? — этот мужчина не кричит, но в его голосе, дыхании, положении головы и взгляде так много ярости, похожей на звериную, что Тодороки замирает — если бы он был на месте доктора, то неосознанно отшатнулся бы от обращенной к нему ненависти. Мужчина смотрел на Кимуру так, будто это он был виноват в его амнезии. — Вы так подробно описали ее возможное действие, но не можете сказать, как нейтрализовать это! Нацуо, все еще чуть сгорбленный, стоял с опущенной головой, но, стоило голосу немного повыситься, тот слегка повернул ее, сменив положение подбородка, и шикнул. У Тодороки по позвоночнику прошелся ледяной пот, но Нацуо, напротив, даже не вздрогнул и не попытался отвести взгляд, когда внимание мужчины обратилось к нему. Он был похож на огромного белого медведя, который когда-то пострадал от рук браконьера — исполинский, грозный и свирепый, готовый без предупреждения броситься в атаку. Мужчина кротко прорычал что-то, но перестал препираться и перебивать, подчинившись напористому взгляду Нацуо. Тодороки внезапно почувствовал уважение. — Нужно найти тех, кто спас этого молодого человека, и спрашивать уже у них. Если носитель причуды жив, то Сотриголова может попробовать помочь. Или, по крайней мере, разобраться в этом. — А если он уже мертв? — Тодороки подал голос впервые за все время, что находились здесь эти двое, кого он не видел раньше. Девушка медленно подняла голову, как будто сама побоялась спросить об этом, а мужчина, кинув на него непонятный взгляд, вернулся к разглядыванию врача с сальными волосами. Нацуо поджал губы, но Тодороки уверен, что он уже знал ответ — если этот человек учился в медицинском, то он просто обязан был. Его голос не кажется таким напуганным, каким был сам Шото. Он открывает еще один факт о себе — он отлично скрывает эмоции, но это не очень-то сильно радует его. Тодороки не знал, кто такой Сотриголова, не знал, почему Нацуо выглядел напряженнее, чем должен был, и ему уже надоело чувствовать это бесполезное, болезненное неведение. Еще не было ни одного человека, который ничего бы не утаивал от него, и это надоедало только больше. Единственное, что он знал — Кимура говорил о том парне, и Нацуо был с ним знаком. — Уверен, что на I-Острове найдутся специалисты, которые смогут разобраться в этом. Я всего лишь среднестатистический врач, — он вздыхает и поднимает руки, в одной из которых был сжат планшет — видимо, заранее, чтобы мужчина не рассыпался в раздражении. Но он молчал, лишь сжимал скрещенными на груди руками ткань рубашки, отчего костяшки пальцев выглядели белыми. Тодороки думал, что она сейчас лопнет, даже медленно отсчитывал время с трех до одного, но это тоже так и не произошло. — Я оставлю вас. Мне нужно оформить выписку. Кимура уходит, переваливаясь с одной ноги на другую, как раненое животное. Нацуо остается в палате и безмолвно смотрит вниз. Тодороки теряется в звоне тишины и напряжения, которые давили на уши так, будто он ехал на машине вниз с горы. Хотелось что-нибудь спросить, узнать, выпытать, но он, почему-то, молчал, словно его язык был отрезан или ему запрещено было разговаривать. Нацуо шевелит руками и подталкивает девушку вперед, его чистый и глаженый халат приятно шелестит, как страницы книги. Девушка неловко покачивается на носках своих кед, слегка потерявшая равновесие от неожиданности, но покорно подходит ближе и садится в его ногах. Она выглядела так, будто сейчас упадет от волнения. — Ты… ох, — она осеклась, потому что точно хотела спросить, помнит ли он. Тодороки, почему-то, думает, что ни в коем случае не стал бы отвечать на этот вопрос, ему казалось, что краткое "нет" попросту разобьет ей сердце, а она и без того выглядела довольно хрупкой. — Меня зовут Фуюми, — девушка мягко улыбается, заставляя его вскинуть брови. Шото слышал о ней, и она действительно была очень красивой. — Мы с Нацуо твои старшие брат и сестра. А это, — Фуюми оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на мужчину у стены, который так и не сдвинулся с места, — наш о… папа, — девушка оборачивается обратно с той же улыбкой. Нацуо, положив одну руку поперек живота, садится с другой стороны кровати и опирается свободной рукой об матрас, спиной и плечом к плечу к сестре, чтобы они оба могли почти соприкасаться руками и смотреть на него, пока Тодороки не мог заставить себя прекратить пялиться. Отец, брат, сестра — этого всего уже было слишком много. Конечно, он понимал, что семья у него есть, и их, возможно, не пускали, но чтобы… вот так просто?.. Шею сдавило тугим металлическим обручем, распухший язык вцепился в стиснутые зубы. Он смотрел на них широко раскрытыми глазами, проходясь взглядом по каждому миллиметру их лиц, потому что так яростно хотел их вспомнить, что тряслись руки. Но в голове не было ничего. Совершенно. Он мог забыть о своей первой поездке на велосипеде, где наверняка ругался на старшего брата, который, все-таки, отпустил сиденье. Мог забыть о том, как сестра учила его писать или готовить. Забыть об их ужинах, о просмотрах фильмов, об их заботе, если он заболел, о подарках на праздники или прогулках. Он мог забыть все это, забыть тех, в чьих жилах текла та же кровь. Вина была скользкой, мокрой, ледяной, а на вкус — кислой, как айва, вяжущей, такой текучей, но тяжелой, как ртуть. Ядовитая, травящая, вызывающая головную боль и боль при глотании. Она гнила на языке и прожигала язву в желудке, и Тодороки хотелось блевать, потому что он ничего не знал о них — до этой минуты он даже не подозревал об их связи. Он поджал губы, закусив изнутри нижнюю, и отвел взгляд. — Меня зовут Энджи Тодороки. Герой номер один, Старатель, — слова басом отдаются где-то в основании черепа, вибрируют, сжимаются, как лед. Мужчина подходит ближе и ставит на тумбу спортивную сумку, полупустую на вид. Нацуо фыркает — Тодороки делает вывод, что эти двое не ладят, и как бы ему ни хотелось узнать причины, его мозг кажется разложившейся кашей. — Тебя зовут Тодороки Шото, ты родился одиннадцатого января, тебе шестнадцать лет, — он отмечает, что примерно так и представлял. — Учишься в Юэй, лучшей геройской академии, в классе 1-А, — не совсем неожиданно, если вспомнить, что его отец — герой номер один. Если окажется, что буквы — это рейтинг, то тогда все станет слишком предсказуемо. — Твоя причуда — Лед и Пламя, — разве это не две причуды? — Твоя мама болеет, поэтому ее сегодня здесь нет. Головокружение переходит в боль. Основная информация о нем крутится мантрой прямо перед глазами, жадно впиваясь в мозг, как вампир, и выкачивает, высасывает, иссушает все то, что осталось после… травмы? Причуды? Есть ли разница теперь? Он обхватывает виски основаниями ладоней и жмурится. Кровать дрожит, когда Нацуо подлетает к нему и кладет свои пальцы на его запястья, стараясь приподнять голову и посмотреть, что происходит, но Тодороки, вырываясь, дергается. — Уйдите, — Нацуо шипит и нелепо выгибает руки, когда Тодороки подтягивает к своей груди колени с намерением упереться в них подбородком. Он не знает, сколько потребовалось времени, чтобы Фуюми и… папа ушли, но он натужно выдыхает и сжимает челюсти, стараясь взять себя в руки. — Все хорошо, Шото, все в порядке, — шепот крутится, как на карусели, мерцает, переливается, мигает разными цветами, но все не в порядке. Он не в порядке, его память, их мягкость, тот парень — все гудит, жужжит, нагревается, будто старый процессор, который не тянет игру, и это сводит с ума, потому что оно продолжает вертеться. — Тебя зовут Тодороки Шото, — повторяет Нацуо с нежностью и осторожностью, как разговаривают матери, если их ребенок испугался грозы. Он доверчиво льнет к подставленному плечу, их неудобная поза совсем не напрягает, пока он чувствует успокаивающие руки на своей спине. Они с братом, похоже, были близки. — Ты родился одиннадцатого января, тебе шестнадцать лет, — Нацуо продолжает архивировать и сжимать факты, изложенные папой. Они вдалбливаются в мозг, как шурупы, от которых просто так не избавиться, и теперь похожи на молитву, которую его брат безостановочно читает ему на ухо полушепотом. Тодороки постепенно раскрывает зажмуренные глаза. К тому времени его старший брат уже немного покачивается взад-вперед, постоянно трогая волосы, растирая спину, вжимая его голову в мокрую кожу и ткань на стыке между шеей и ключицей. Тодороки чувствует себя еще более ужасно и виновато, когда появляется стойкое чувство недоверия и отвращения, которое заставляет его, дрогнув, отползти назад. Нацуо выглядит озадаченным и совсем немного грустным, но это не отражается на его лице в полной мере. Больше к нему никто не заходит. Он не хочет, чтобы кто-то заходил.