Мы

Когда они выходят из дома, Бакуго по какой-то причине не следует за ними. Мидория помогает ему уложить спортивную сумку в багажник, как будто ему нужна была помощь с этим, и они молча садятся внутрь. Тодороки сидел посередине, его притихший одноклассник затаился слева. Лицо Айзавы он мог рассмотреть только при определенном ракурсе в зеркале заднего вида: тот сидел сбоку от шофера с мрачным и хмурым выражением лица, его веки были плотно сжаты, а руки — скрещены на груди. Молчание затягивалось. Мидория неловко смотрел на руки, сложенные на коленях, и Тодороки делал то же самое, наблюдая, как тот стучит пальцами по зеленым школьным брюкам. Пестрый колючий шарф Мидории сильно затянулся на его шее, зажатый меж их плечами, и одноклассник постоянно пытался исправить это дерганием плеч, но, кажется, делал только хуже. Тодороки был его другом, но то, как сильно этот человек нервничал, заставляло думать о том, насколько правдиво было заявление. Айзава по-прежнему был сосредоточен на чем-то унылом, шофер стоял на улице и безучастно переписывался с кем-то, а Бакуго все еще не было. Раздражение, заползшее в его легкие, было сравнимо только с растрепанной птицей, что извалялась в мазуте и теперь пыталась заляпать его изнутри темно-коричневой жижей. Дышать было тяжело — вязкая дрянь вот-вот должна была вспыхнуть и похоронить их под пологом копоти и клубящегося черного дыма, и даже несмотря на то, что он был вымотан сегодняшним днем, Тодороки хотелось бы получить что-то. Он поворачивает голову и смотрит сквозь тонированные окна на то, как Бакуго выходит из дома со странным выражением лица. Его левая рука была сжата в кулак, словно он крепко за что-то хватался, а растопыренные пальцы правой руки дрожали от напряжения. Бакуго выглядел ужасающе, Тодороки мог видеть, как что-то темное и острое разрывает его изнутри, царапает кожу, ломает кости. Словно он был готов не просто сломать — уничтожить первое, что попадется под руку, но изо всех сил сдерживался. — Айзава-сенсей! Кажется, он не единственный заметил, с какой яростью Бакуго боролся в этот момент. Учитель громко вздыхает, будто борьба с гонором агрессивного подростка не являлась частью его обязанностей, и выходит из машины с громким хлопком двери, от которого шофер снаружи вздрагивает. Тодороки наблюдает за тем, как Айзава просто останавливается в паре метров от Бакуго, закрывая его от взглядов спиной. Волосы вздымаются вверх, но ни единого слова все равно не слышно. Он хмурится. — Мы с Бакуго были близки? — Тодороки поворачивается к Мидории, который ощутимо вздрагивает, когда его отвлекают. — Да. То есть, нет! Я имею в виду, что… я не уверен. В степени. Вот, — забавно было наблюдать за тем, как одноклассник настолько не хочет сказать лишнего, что начинает тараторить. Тодороки не знал, какой тип страха сквозил в его голосе: тот, который появляется, когда ты врешь, или тот, который всегда присутствует в тебе, потому что ты действительно не знаешь. Ему не нравилось, что Мидория снова пытается уклониться, прямо как тогда в комнате, и мрачность и недоверие, судя по всему, отразились на его лице. Было логично спросить об этом у Мидории, потому что он говорил, что они с Бакуго были знакомы с детства — вряд ли существовало хоть что-то, чего этот человек не знал бы о Бакуго, раз они до сих пор дружили. Одноклассник глубоко вздохнул и нахмурился. Тодороки поборол в себе желание поежиться, когда на него взглянули серьезным взглядом. Было непривычно наблюдать, как неуверенность так резко исчезала из действий и, казалось, из самого дыхания, сменяясь твердостью. Краем сознания он подумал, что, возможно, Мидория действительно не хотел скрывать что-либо, ему просто претила мысль, что он заставит Тодороки чувствовать себя хуже. — Слушай, я уверен, что рано или поздно ты действительно вспомнишь все, но я не уверен, что ты будешь точно тем же человеком, — Мидория, наконец, поднял руки с колен и выдернул край шарфа, сложив его на своих бедрах. Его концы, которые постоянно топорщились в разные стороны, практически заставляли Тодороки протянуть пальцы и поиграться с ними, но он упорно сопротивлялся. Мидория, казалось, не испытывал такого искушения, полностью сосредоточенный на своем монологе. — Я думаю, что ты должен больше знать о себе, а не о своих связях с другими. Если тебе кто-то скажет: "О, вы бы умерли друг за друга" или "Вы ненавидели друг друга", но при этом ты сам не будешь испытывать тех чувств… это все изменит. А потом, когда твоя память вернется, то и чувства тоже, и это… будет полнейшая неразбериха, понимаешь? И это… честно говоря, звучало настолько логично и нелогично одновременно, что Тодороки смог только задумчиво опустить голову и уставиться на топорщащиеся концы шарфа. Мидория говорил уверенно и со знанием дела, как будто он не просто обдумывал это какое-то время, а, скорее, пришел к такому заключению в результате споров и баталий. — То есть… просто взять за основу, что те, кто окружает меня — друзья? — Тодороки  поднимает на него загруженный взгляд. Такая мысль казалась ему глупой, потому что еще вчера он думал, что его семья будет упорно помогать ему обрести себя, а сегодня он чуть не сжег себя и своих брата и сестру, потому что им, как оказалось, было все равно. Это вспыхнуло где-то в глубине, ярко и болезненно, отчего Тодороки сморщился. — Ты будешь в общежитии, мы с ребятами пережили очень много ужасов. Это нас сплотило, так что… да, думаю, можно начать с этого, — Мидория слабо кивает, будто это могло успокоить. — Будет поздно, когда мы приедем, так что если ты устал, то мы отложим все это до завтра, — он счастливо улыбнулся — так широко, что закрыл глаза, и Тодороки, взглянув на приборную панель, ужаснулся. Его брат и сестра пришли только в половину седьмого, а сейчас белыми цифрами на черном фоне ярко отпечатывалось пятнадцать минут одиннадцатого. Он почувствовал себя виноватым за то, что эти люди приехали так поздно, просто чтобы забрать его. Тодороки чувствовал, что не заслуживал этого — все, что он делал в последнее время, это допрашивал кого-то и злился на всех подряд, совершенно не задумываясь, что у них есть свои дела. Что этим людям, вероятно, рано вставать, готовиться к завтрашнему дню, а они сидели здесь и терпеливо выслушивали скрытые обвинения в его тоне. Может, они даже поесть не успели, а теперь были вынуждены терпеть его эгоизм и невежество. Тодороки почувствовал, что его тошнит. Какая-то дрянь в его пищеводе, тухлая и мутная, была похожа на болотную топь. Трясина то затягивала его в себя, скручиваясь в спираль, то надувалась в шар, заполненный болотными газами. Она травила его изнутри гнилостным запахом. Мидория сказал, что они могут отложить до завтра. Что его, вероятно, ждут там, в общежитии. Люди, которых он знал меньше года, которым ничем не был обязан, которые не были связаны с ним кровными узами, ждали его возвращения в общежитие, готовые поговорить с ним и поддержать его. Рассказать что-то, о чем он спросит. Они писали ему, они обсуждали свою тревогу в общих чатах, они, скорее всего, действительно хотели знать, как он себя чувствует. Тодороки почувствовал себя настолько ужасно, что появилась необходимость поднести руку к лицу. Он не знал, для чего, не знал, какая была необходимость — его левая рука двигалась сама, совершенно неуправляемая. Нитки от некачественного бинта все еще осыпались, бахрома по-прежнему торчала из-под плотно застегнутой манжеты черной рубашки, и Тодороки продолжал поднимать руку вверх. Несмотря на отсутствие явных шрамов, кожа выглядела твердой и загрубевшей, с четырьмя желтыми пятнами на внутренней стороне ладони под каждым пальцем. Его левая рука была более подвижной, но менее чувствительной, как будто тот Тодороки не знал, когда нужно остановиться и передохнуть. На штанах все еще были видны следы расплавленных пуговиц — жидкий пластик под такой высокой температурой капал ему на ноги всего три часа назад. Холодные и шершавые пальцы коснулись кромки шрама на щеке, прошлись по бугристым складкам и неэластичной коже. Заслуживал ли он тот шрам? Было ли это наказанием за его вспыльчивость и недальновидность? Получил ли он его за то, что причинил кому-то боль, как сегодня? Тодороки был уверен, что да. Так и было. Двери резко отворились. Бакуго, с присущими ему порывистыми движениями, плюхнулся на сидение и резко пристегнулся, а затем просто швырнул ему на ноги бежевый шарф. Тот самый, который Тодороки оставил в своей комнате в общежитии. Он озадаченно посмотрел на одноклассника, который, кажется, заметил, как он ощупывал шрам. Бакуго метнул на Мидорию яростный взгляд, и Тодороки почувствовал, как его собеседник отрицательно замотал головой. Этого, казалось, было достаточно, чтобы злость и агрессия во взгляде немного отступили, так что Тодороки, снова взглянув на шарф, сжатый теперь в его пальцах, перевел взгляд на Мидорию. Тот старался сделаться настолько маленьким, насколько это возможно, чтобы его не зацепило ударной волной, и изо всех сил пытался подавить улыбку, которая, несмотря ни на что, упорно лезла на лицо. Губы его, плотно сомкнутые в тонкую линию, подрагивали, как будто Мидория действительно пытался не показывать этого. Когда он посмотрел на Бакуго, то почувствовал стойкое разочарование — тот отвернулся к окну и уставился в него. В отражении от тонированного окна Тодороки смог разглядеть только степень его хмурости, но, как и в случае Айзавой, было невозможно понять, что это значит. — Спасибо, — Тодороки, все еще сбитый с толку, пробормотал это как-то скомкано и практически неразборчиво, на что Бакуго лишь хмыкнул. — Откуда ты… я точно помню, что оставлял его в общежитии. Машину чуть потряхивает, когда Айзава и шофер садятся внутрь. В салоне стало прохладно к этому моменту, так что когда вместе с заведенным двигателем в ноги задул теплый воздух, Тодороки почувствовал себя почти хорошо, когда они тронулись. Он все еще смотрел в окно, больше загипнотизированный спокойным взглядом Бакуго, чем пейзажем снаружи. Деревья медленно плыли, цепляясь скрюченными пальцами за темноту и разрывая ее на куски, стволы деревьев торчали из-под земли голыми штыками, хвойные иглы встревоженно качались и перетирались между собой, как будто отчаянно пытались схватиться друг за друга, чтобы не упасть с такой высоты на землю. А Тодороки смотрел в спокойные глаза Бакуго и не мог понять, почему вдруг красный больше не казался таким удушающим. Бакуго, казалось, тоже смотрел на него в отражении. Изучающе, напряженно, до странного неспешно. На него уже смотрели похожим образом, когда решали, стоит ли говорить что-то или нет. Как будто оценивали, стоит ли оно того. Бакуго смотрел внимательно, как ищейка, выискивал в нем неуверенность, и Тодороки чувствовал себя кроликом, вокруг которого стягиваются плотные кольца из длинного тела удава. — Тот был моим, олух, — Бакуго говорит медленно, но с напускным пренебрежением. Тодороки кажется, что, не будь он так сосредоточен на том, что Бакуго говорит ему или делает в целом, он бы действительно подумал, что безразличие и высокомерие в его голосе были настоящими. — Твоя сестра передала сейчас, — какая-то странная эмоция проскочила на его лице, такая яркая и быстрая, настолько заметная, но Тодороки все равно не смог понять, что именно это было. По крайней мере, теперь он понимал, почему Бакуго задержался и почему был злым. Может, они перепутали шарфы, и из-за того, что его шарф был заперт в комнате Тодороки, одноклассник не мог достать его. Он, конечно, не понимал, почему Бакуго отреагировал так остро на простой шарф, но Тодороки успел понять, что его друг был, мягко говоря, вспыльчивым. Мидория продолжал глупо улыбаться слева от него и теребить пальцами пуговицы на пиджаке своей школьной формы, опустив голову вниз настолько, чтобы не нарваться на взгляд Бакуго. Айзава на переднем сидении, казалось, перестал быть настолько мрачным. Тодороки не обращал на них внимания. Ворота школы бесконечно тянутся выше к небу, когда они останавливаются прямо возле них. Время уже слегка перевалило за одиннадцать вечера, когда они вошли на территорию и двинулись дальше. Сумка с вещами неприятно оттягивала здоровое право плечо вниз, рубашка как-то странно шелестела. Мидория и Бакуго несли в руках серебристые чемоданы с разными цифрами, такие же, какой Тодороки нашел в своем шкафу — только на его чемодане было написано "пятнадцать". Огромное здание школы возвышалось над ними со всем своим величием, и Тодороки, повинуясь странному порыву, снова взглянул на их искаженное изображение в окнах. Когда они вошли внутрь общежития, Тодороки почувствовал себя странно. Уже у входа он почти запнулся об уличную обувь, и холл, на этот раз, встретил его разговорами, а не звенящей тишиной. Тусклые и уставшие, не особо бурные разговоры внезапно остановились, стоило только входной двери закрыться. Он почувствовал себя крайне неловко под внимательными и изучающими взглядами. Как будто он был инопланетянином, пришпиленным к железному столу наподобие бабочки, пока вокруг толпились ученые. Тодороки, повторяя за сестрой, наклонился, чтобы снять обувь, как это сделал и Мидория, и выпрямился. Краем глаза он заметил, что Бакуго просто наступал на пятки ботинок, чтобы избавиться от них, как это делал Нацуо. Тодороки не знал, для чего ему эта информация, но схожесть этих двоих показалась ему забавной, особенно учитывая, что они не очень-то ладили. Тодороки поспешил стянуть с себя шарф, слабо пахнущий стиральным порошком, и тут же отшатнулся назад. Он увидел, как Бакуго просто растворился где-то за спинами подбежавших к нему одноклассников, а Мидория вдруг смешался с ними в единую волну, и постарался отстраниться от рослого парня в очках и мятой льняной рубашке. — Как самочувствие, Тодороки? — с ходу,  протягивая правую руку вперед, выдал он командным голосом, как будто собирался принимать рапорт. Левой рукой он поправил очки, и Тодороки наконец-то обратил внимание на его красные глаза. Такие же, как у Бакуго, но заботливые и оберегающие. — Меня зовут Иида, я староста нашего класса. Приятно снова познакомиться! — манера его речи резко обрывать слова, чтобы быстрее договорить, немного сбивала с толку — как будто он выталкивал их из себя порывистыми движениями, словно из пушки. Тодороки скосил взгляд вбок, пока протягивал руку и бормотал, что ему тоже приятно. Сэро стоял чуть поодаль в огромной футболке со странным стершимся принтом, сунув руки в карманы безразмерных штанов. Тодороки впервые увидел его локти, и это было так неожиданно, что он даже поначалу не обратил внимания на парня с самым настоящим хвостом, как у кенгуру. Этот хвост в руках сжимал одноклассник с кучей заколок в грязных волосах, повисший на плече у человека с небольшим шрамом на глазу.  Наверное, пялиться было нехорошо, некрасиво и неэтично, но здесь был парень с птичьей головой. Из всех присутствующих его голова определенно была самой странной. Даже несмотря на то, что был еще человек в маске с лишними руками,  которые были соединены перепонками, и смущенно съежившийся парень с камнем вместо лица. Буквально бежевый булыжник с глазами. Тодороки внутренне содрогнулся. Ему стало интересно, как реагировал человек, чью кожу он был вынужден натянуть. Было ли ему все равно, или он просто привык? Игнорировал ли тот Тодороки такие вещи? Судя по отсутствию враждебности со стороны окружающих, даже если когда-то его беспокоили эти мысли, он не произносил их вслух. Лямка спортивной сумки все еще давила на плечо, когда он сжал ее посильнее и снова взглянул на толпу одноклассников. Они молча переступали с ноги на ногу и поджимали губы, будто очень хотели задать ему миллиард вопросов, но никак не могли решить, с чего же начать. Тодороки зацепился за подбадривающий взгляд Сэро, спокойный и уверенный, за озабоченное выражение лица Мидории, который, очевидно, хотел помочь хоть чем-то, и, конечно, за Бакуго. Он стоял вдали, облокачивался спиной о стену со скрещенными руками, как это делал Айзава, и сверлил его оценивающим взглядом исподлобья. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, ни одна эмоция в глазах не проскочила, но Тодороки видел это. Бакуго принимал какое-то решение прямо сейчас, но оно вряд ли зависело от того, что сделает Тодороки. Едва ли он хоть кому-то сможет помочь в таком состоянии, если уж на то пошло. — Добрый вечер. Меня, — его взгляд на секунду метнулся от старосты с красными глазами к парню с птичьей головой, — зовут Тодороки Шото. Спасибо, что подождали, — он не поджимал губы и не теребил пальцами пуговицы или ползунки на молниях сумки, но от нервозности очень хотелось сделать это. Чувство было схоже с подъемом на эшафот. Ему было не по себе от мысли, что эти люди примут его и помогут ему. Тодороки внезапно понял, что боялся этого. Боялся, что его, плутающего в потемках леса ободранного зверька, впустят в свой круг. У него не было воспоминаний. Не было своих мыслей. Даже своего имени — он одолжил его у кого-то, присвоил себе, а теперь не знал, что с ним делать. Семье не было дела до его личностного кризиса, а одноклассники, преданно дожидавшиеся его возвращения, могли взрастить в нем что-то чужеродное. Тодороки не знал, как правильно поступить. Было бы это слишком эгоистично — просто взять и стать тем, кем получится, а не тем, кем его хотят видеть? Ему не хотелось прожить всю жизнь с мыслью, будто что-то чужеродное и мерзкое, запертое где-то в его подсознании, однажды может вырваться наружу. Уничтожить его. Сама мысль о том, чтобы притворяться другим человеком и искренне верить в эту ложь, казалась ужасной. Но было ли это справедливо по отношению к тем людям, которые ждали его? Переживали за него? Задавали ему столько вопросов и давали столько ответов, хотя он даже ничего не спрашивал? Девушка по имени Урарака, мягко поглаживающая по спине одноклассницу, имя которой он не запомнил, и парящую в воздухе футболку, говорила, что Мидория сразу же разболтал всем, что случилась беда. Киришима аккуратно и едва касаясь, тер верхнее веко со шрамом, но был при этом крайне нервозным. Он говорил, что они переживали, а тот парень с грязными волосами и заколками, сжимавший чей-то хвост, утверждал, что они обсуждали все это, решая, какую стратегию выбрать для комфортного общения. Тодороки слушал, как парень с птичьей головой в мрачной манере желает ему высыпаться и, "в его случае", противиться бездне, что бы это ни значило. Стоящий рядом невероятно огромный одноклассник с голубой маской протянул свою руку — руки? — к нему, и Тодороки, распознав этот жест, повторявшийся уже третий или четвертый раз, потянулся следом. Пока одна из трех конечностей не превратилась в рот. Тодороки удивленно таращился на чужие зубы и язык, хлопая глазами подобно рыбе, выброшенной на берег. Он смотрел то на этот самый рот, который всего пару мгновений назад был рукой, то на маску на его лице. Глаза парня на секунду застыли, встретившись с его взглядом, а затем, Тодороки был готов поклясться, на чужом лице появились какие-то морщинки, прежде чем на другой его руке — с той же стороны — просто вылезло два глаза. Они забавно расположились по бокам от рта и чуть выше, медленно моргая один за другим. Тодороки не был уверен, говорил ли еще что-либо хоть один человек в комнате, но рот на одной из конечностей улыбался широкой белозубой улыбкой. Дополнительные глаза, обтянутые веками, продолжали несинхронно моргать друг за другом. Тодороки захотелось тыкнуть в один из них пальцем, чтобы это перестало его смущать. — Думаю, ты ему нравишься, Шоджи, — он внезапно встрепенулся, заслышав голос парня с заколками, который отпустил чужой хвост и плечо Киришимы, чтобы позволить девушке с рогами облокотиться удобнее. Тодороки мог видеть их на общей фотографии, когда разблокировал телефон, но он совсем не помнил, чтобы действительно смотрел на кого-то кроме себя или Бакуго. Он подумал, что в небольшой одержимости в данной ситуации не было ничего плохого — ему нужно было хобби, чтобы не думать о том, что в его собственной голове прижилась пустота. — Не будь таким грубым, — она толкнула одноклассника в бок рукой, а затем как-то странно рассмеялась. Как будто ей было совсем не до смеха, но это было единственно верным решением. Парень с царапиной на глазу, которого он видел на общей фотографии, сейчас выглядел иначе. Его волосы не были уложены и небрежно спадали вниз отросшими и более тусклыми прядями, лоб был скрыт под свернутой черной банданой с черепами. Может, все дело в том, что укладка не могла держаться весь день, или в том, что после вечернего душа он ее не восстанавливал, но Тодороки не мог понять, как ему нравилось больше. Киришима подошел к нему ближе и ободряюще улыбнулся, прежде чем поднять руку, но не с целью коснуться. Он сжал ладонь в кулак и остановил ее на уровне груди, словно пытался схватить общую неуверенность и задушить ее резким и грубым движением, защищая всех от ее пагубного влияния. Киришима едва заметно пару раз тряхнул кулаком, но больше было похоже на то, что рука дрожала, хотя это и не так. — Не волнуйся, бро! Вот увидишь, мы все исправим, и ты станешь тем, кем хочешь! — Киришима прикрыл глаза, сверкая белозубой улыбкой, как будто это было его второй натурой. Тодороки опешил. Он без конца смотрел на Киришиму, который поворачивал голову по сторонам и постоянно отвечал на чьи-то вопросы, не теряя добродушного выражения лица. Окружающие, казалось, заражались его оптимизмом и надеждой, как если бы они могли передаваться воздушно-капельным путем. Тодороки перевел взгляд на Сэро, который добродушно улыбался, взглянул на Ииду, который с гордостью сжимал плечо Киришимы, и почувствовал себя немного легче. Он позволил себе немного улыбнуться. Всего слабое подергивание уголками губ, не больше, но этого, судя по всему, было достаточно, потому что высокая девушка с мягким голосом и черными волосами, заметив это, сразу же наклонилась к нему. — Если ты хочешь, мы постараемся ответить на любые твои вопросы сейчас, — она ласково улыбнулась, одна ее рука прижалась к груди основанием большого пальца. Длинная черная прядь выскочила из-за уха, так что она плавно вернула ее на место другой рукой. Собравшиеся вокруг него одноклассники притихли, ожидая его ответа, и Тодороки застыл на своем месте. Он не понимал, как реагировать на это предложение, и в груди закручивалась прожорливая черная дыра. Трясина, что утягивала его на дно. Последние несколько дней с тех пор, как проснулся, Тодороки не знал ничего, кроме сомнений, непонимания и злости. Он не знал, кем он был и должен ли кем-то быть, не знал, для чего ему нужно все это узнавать, и ненавидел всех, кто разговаривал с ним, но ничего при этом не рассказывал. Тодороки не знал, чего он хотел на самом деле, и сейчас было не по себе. Прямо перед ним выросла возможность, огромная, словно многовековое дерево, и он упорно его игнорировал, словно не искал никогда. Тодороки чувствовал себя последним трусом, недостойным такого внимания и всех усилий. Смыслом его существования последние пару дней было узнать о своем прошлом. Тодороки не знает, что он будет делать дальше, после того, как узнает то, что хочет. Растерянный, он принялся искать Бакуго. Это был странный инстинкт, которому Тодороки не мог дать объяснения, но ему определенно становилось легче каждый раз, когда он думал об этом человеке. Тот по-прежнему стоял у стены, сгорбленный, уставший и раздраженный, но на этот раз подле него стоял хмурый Мидория. Они не разговаривали, но смотрели друг на друга напряженными взглядами, будто два разъяренных быка, что готовы вспороть друг друга рогами. Тодороки понял, что все социальные связи, наросшие вокруг Бакуго, как паутинная сеть, не были обычными. Бакуго почему-то отплевывался от статуса "друг", но при этом яростно защищал его и помогал ему, если это нужно было. Мидория сказал, что они знакомы с самого детства, но они выглядели так, будто в любую секунду готовы были разодрать друг друга на молекулы. И Сэро с такой теплотой вспоминал о Бакуго, когда подтверждал о вспыльчивости одноклассника, словно его грубость и резкость ничего не значили. Он сделал небольшой шаг назад, самый меньший, на который был способен. Все эти взгляды проезжались по его лицу, оценивали его, углублялись куда-то внутрь, и Тодороки хотелось протереть свою кожу мочалкой до красных пятен. Или залить себя кислотой — что угодно, на самом деле, лишь бы избавиться от ощущения, будто он стал диковинной зверушкой в зоопарке. Этакой генетической ошибкой при скрещивании, на которую всем охота взглянуть и тыкнуть пальцем. Несмотря на пристальное внимание, никто этого не заметил, кроме, кажется, Ииды. Он вдруг вытянулся, статно расправил плечи и поднял голову повыше, вздернув подбородок, а затем круто развернулся, как бы пряча Тодороки от всех остальных. — Сегодня был трудный день. И у нас, и у Тодороки. Почему бы не продолжить завтра? — Иида внезапно раскинул руки в разные стороны, как для объятий, и принял на себя абсолютно все взгляды, недоверчивые и невероятно глубокие. Тодороки почувствовал облегчение от возможности дышать. Было некомфортно, когда столько людей чего-то от тебя ждали. Киришима нахмурился и сделал шаг вперед, раскрыв рот, и Тодороки совершенно не понравилось, как он выглядел. Это выражение лица, напряженное и недовольное, выглядело совершенно чужим и неприятным, будто он собирался влезть в спор, чтобы что-то отстоять или кому-то что-то доказать. — Киришима, — он не мог видеть выражение лица Ииды с этой стороны, но он мог заметить, как вдалеке, позади всех, опомнился Бакуго. Он вытянул голову, распрямил плечи и строго посмотрел вглубь толпы вместе с отвлекшимся Мидорией, который, хотя и растерял свой запал, остался по-прежнему хмурым. Прошло всего несколько секунд, прежде чем они оба, точно по команде, посмотрели в его сторону. Бакуго скривил губы так, что мышцы над его губой, сбоку от носа, неконтролируемо задергалась, и хотя это выглядело достаточно смешно, Тодороки захотелось выяснить, в чем дело. Мидория же, резко перестав выглядеть таким враждебным, тут же отвел взгляд, будто кто-то отчаянно дернул его за поводок, как скалящегося пса. О чем бы ни был напряженный спор, речь шла о Тодороки. Он чувствовал, что причиной послужило желание кого-то из них что-то ему рассказать. Поскольку Мидория, в отличие от собеседника, не был таким конфликтным и уже выразил свою позицию, он понял, что Бакуго может сказать ему что-то действительно важное.