Мы

Его комната все еще была пустой. Тодороки это нервировало. Было странно, что он ожидал, будто за один день здесь внезапно появятся постеры, фигурки, гитары или что-то, чем еще занимаются люди, у которых есть хобби. Хотя он и был опустошен после сегодняшнего дня, Тодороки чувствовал странную энергию, которая пульсировала в его голове неугомонным штормом. Она брыкалась и старалась проткнуть его кости, пустить горячую кровь по его рукам, которые дрожали от напряжения. Тодороки, расстегнув пуговицы на рукавах и под шеей, стянул с себя рубашку прямо через голову, как будто он был животным, и уставился на бинты на предплечье. Он неотрывно следил за своими руками, все еще отчаянно сражаясь с желанием высвободить энергию, которая теперь была больше похожа на лавину, постепенно набирающую мощь, но ничего не происходило. Бакуго сказал ему, чтобы он ничего не делал без присутствия их учителя, но каждый раз, когда Тодороки собирался ничего не делать, его тело делало что-то, и он не знал, как это останавливать. Было бы разумно представить выключатель, который Тодороки мог бы использовать по своей прихоти, но каждый раз, когда его тело генерировало лед или огонь, разум начинал панику, и все становилось плохо. Было бы ужасно, если бы посреди общежития выросла глыба льда. Или если бы здание сожрал огонь, который еще несколько часов назад казался разумным, как будто это был зверь, охочий до еды. Тодороки резко дернул голову, когда в его дверь постучали. Дергая ручку вниз, он подумал о том, что ему нужно быть внимательнее к окружению, даже если он находился среди друзей, которые учились быть героями. Этот концепт все еще был не особо понятен, потому что, если существовали целые школы ради этого, то чем занимались спасатели или полицейские? Углубляться в это или осуждать, не имея никаких знаний, было не очень честно или вежливо по отношению к его будущим коллегам, но Тодороки все равно собирался спросить об этом. — Привет, дружище, — Киришима неловко потер затылок и странно улыбнулся. Несмотря на растянутые губы, глаза остались измученными и грустными. Заторможенные, скованные движения, когда он скрестил руки за спиной, только добавили ему вид напуганного кролика. Это совсем отличалось от образа уверенного человека, который старался изгнать общую нервозность своим оптимизмом. Может, он только притворялся сильным, чтобы воодушевить других? Хотя Тодороки не понимал, считается ли это ложью во благо или ложью вообще, он должен был признать, что такой подход работает. В конце концов, это заставило его расслабиться там, в общей комнате, пусть даже всего на пару минут. — Хотел убедиться, что ты в порядке. Впустишь? Слова пролетели сквозь его голову с непонятным свистом, как будто все, что сказал ему Киришима только что, было на иностранном языке. Одноклассник старательно удерживал взгляд на его лице, но, стоило ему договорить, его глаза опустились ниже, сначала на шею и ключицы, где были бинты, а затем — на предплечье. Тодороки, почему-то, только сейчас понял, что он не одет. Стоило ли впускать Киришиму внутрь? С одной стороны, ему действительно не хотелось, чтобы кто-то его отвлекал сейчас. Они договорились обсудить все завтра, так что Тодороки медленно придумывал, что ему действительно было необходимо знать. С другой же, не хотелось обижать человека, который сначала дождался его, а затем решил прийти к нему и убедиться, что все в порядке. Тодороки попытался поставить себя на его место, но у него не получилось — он действительно не мог представить, что почувствовал бы в такой ситуации. Может, дело было в том, что у него вместо памяти был белый лист, или в том, что он еще недостаточно хорошо знает людей, которые его окружают, но это мало что объясняло. В конце концов, если бы Бакуго или кто-то из семьи не пустил бы его в комнату, ему было бы все равно, потому что, в самом деле, Тодороки бы не стал с кем-то возиться, если бы был занят. Прямо как сейчас. Он был чертовски занят. — Нет, — для убедительности Тодороки качал головой, как будто строил оборону на случай, если собеседник станет слишком расстроенным. Ему не хотелось оправдываться, но он был готов это сделать хотя бы ради одноклассника, казавшегося немного чувствительным и мягким. Вопреки всем ожиданиям, Киришима рассмеялся. Чисто и негромко, как будто Тодороки только что рассказал ему самую смешную историю на свете. Он обхватил свой живот поперек и чуть завалился назад, запрокинув голову, сосуды на его шее вздулись, дополняя покачивающийся кадык. Когда Киришима выпрямился, глаза его сощурились, в уголках появились морщинки, а надувшиеся от широкой улыбки щеки на худом лице смотрелись достаточно забавно. Тодороки нахмурился, но Киришиму это, казалось, обрадовало только больше. — Прости, прости! — он взмахнул руками, голос стал громче, хотя и недостаточно для того, чтобы побеспокоить кого-то. — Ты просто… такой ты, — Киришима зачесал длинные красные волосы назад, чтобы они не лезли в глаза, и хотя убранная за уши часть прилежно оставалась на месте, челка, будто ничего не случилось, тут же сползла назад. — Ты всегда говорил то, что думал. Это не всегда было приятно, но в этом, наверное, суть, потому что на тебя всегда можно положиться, — Киришима снова смотрит ниже, радость в его взгляде заметно затухает. — Глупо, наверное, было спрашивать, все ли в порядке. Не знаю, в чем я хотел убедиться. Я снова чувствую себя беспомощным из-за того, что не могу помочь, особенно своему другу, — голова Киришимы совсем опускается. Он сует руки в карманы потертых серых шорт, белая футболка сминается под прикосновениями. Он не знает, что сказать. Судя по тому, что сказал Киришима, и по тому, как он себя чувствовал в последние дни, разница между "оригинальным" Тодороки и им самим была не такой большой, как все время казалось. Даже если им обоим было присуще говорить только то, что было на уме, едва ли эта особенность могла помочь, когда в черепной коробке было пусто. Что обычно говорят друзья в такие моменты? Есть ли какие-нибудь шаблонные фразы, которые можно вставить в любую ситуацию и которые он точно мог вспомнить хотя бы интуитивно? Нужно ли ему обнять или похлопать по плечу расстроенного Киришиму?  Он надеялся, что нет.  — Ты помог, — Тодороки понятия не имеет, почему собственный голос кажется хриплым. Как если бы он молчал десятилетиями, и его связки внезапно забыли, как правильно нужно натягиваться, чтобы издавать звук. Киришима нерешительно поднял голову и уставился на него. — Ты сказал, что я был честным. И прямолинейным. Еще утром я не знал этого. Он и сейчас мало что знал, но этих коротких фраз, казалось, было достаточно, чтобы глаза Киришимы снова засветились. Его одноклассник мягко и благодарно улыбнулся, как будто подбадривающее выражение лица было его естественной натурой, а затем указал кивком на бинты. — Если понадобится помощь, я всегда рядом, дружище. Доброй ночи, — Киришима поднял правую руку на уровне груди в ожидании, и Тодороки неуверенно схватился за нее, как тут же был притянут ближе. Киришима дважды хлопнул его по спине ладонью левой руки, приобнимая, и шлепки по голой коже казались громче, чем их голоса до этого. Тодороки не покидала мысль, что это было сделано специально, но прежде, чем он успел сказать хоть что-то, Киришима уже развернулся и пошел в сторону лестницы.  Это было странно, но Тодороки не хотел заострять внимание на том, что творилось в голове его одноклассников, которых он не помнил. Он даже со своим разумом разобраться не мог.  В тумбочке низкого рабочего стола, в самых его недрах удалось добраться до ножниц. Тодороки пробрался в туалет, где не было ничего, кроме унитаза и маленькой раковины — настолько крошечной, что в ней помещалась только одна ладонь. На полочке под зеркалом оставались почти закончившаяся зубная паста, щетка и мыльница с куском белого мыла, на котором появились черные трещины. Зеркало было маленьким, и хотя оно висело на уровне глаз, его лицо было всем, что там можно было разглядеть. Тодороки скосил взгляд, едва наткнулся на шрам. В ярком белом свете комнаты, отражавшемся от глянцевой плитки, рубцовая ткань была похожа на фарш, упавший на кафельный пол. Ему не терпелось снять с себя марлю, под которой чесалась кожа. Можно было бы сделать это вслепую, едва ли он поранился бы такими ножницами, но ему хотелось рассмотреть свое тело внимательнее. В последние дни его больше заботило другое — настолько, что он каждый раз забывал о шраме. Приходилось тратить несколько секунд на то, чтобы успокоить себя, едва он замечал свое лицо в отражении любой поверхности. Тодороки было интересно, были ли еще где-то на этом теле следы, которые могли бы что-то рассказать. Приходится открыть шкаф и выудить оттуда черную футболку, прежде чем выйти в коридор. Тодороки смотрит на лифт и зависает на месте с ножницами, кольца которых вдеты в его средний и большой пальцы. Можно было бы без особых проблем быстро спуститься вниз, сделать все свои дела и вернуться в комнату так, будто ничего не произошло. Но лифт был шумный, и он не знал, остался ли кто-то на первом этаже. Тодороки почувствовал тревогу, представив на секунду, как спускается вниз, а дверь лифта бездушно открывается и оставляет его, неподготовленного и уязвимого, один на один с незнакомцами. К тому же, это было бы громко. Он услышал это еще пару дней назад, когда пользовался лифтом в первый раз — где-то справа от входа под потолком что-то ритмично постукивало, а гул был громче, чем необходимо. Тодороки не знал, должен ли он идти завтра на занятия и есть ли завтра занятия вообще, но ему не хотелось мешать кому-либо спать. Особенно после того, как они ждали его — это, безусловно, трогательно, но совсем не эффективно. Когда Тодороки спускается на первый этаж, там никого нет. С улицы пробивался яркий желтоватый свет от фонарей, который растекался по поверхностям, как разлитое масло. Во внутреннем дворе было пусто, и Тодороки не смог побороть желание подойти ближе и рассмотреть его. На вялой и примятой пожухлой траве стояло шесть штук до смешного идеальных каменных скамеек с деревянными сиденьями и изысканным узором. Между ними робко и неровно покоились столики, на которых, вероятно, можно было складывать еду или напитки. Они были до того красивыми и изящными, что совершенно не вписывались в строгий комфорт всего общежития, где было мало деталей, но достаточно места. Как будто этих скамеек здесь никогда не было, но кто-то сумел притащить эти тяжелые вещи сюда и осторожно расставить их попарно друг напротив друга ближе к краю дворика, где должно быть больше света. Словно для кого-то было исключительно важно, чтобы большие компании могли проводить время на открытом воздухе, но при этом оставалось место для тренировок или небольших уличных увлечений. Он почувствовал, как сердце сдавило от непривычной и странной теплоты. Чьей бы идеей это ни было, Тодороки мог утверждать, что у этого человека было большое сердце. Он проходится по первому этажу, чтобы осмотреть его внимательнее, просто потому что у него есть такая возможность и ему хочется. Было бы логичнее делать это днем, но Тодороки не хочет быть странным. Хотя, может, то, что он ходит по этой комнате ночью, действительно делает его странным. Возле входной двери и у диванов собралась мелкая пыль и частицы песка, на коврах налипла белая шерсть, что заставляет его почувствовать какое-то странное волнение, схожее с предвкушением — он надеется, что у кого-то здесь есть кот. Рядом с ножкой стола под телевизором есть крошечные перья, на журнальном столике и на диванах лежат фигурки героев, пара смятых бумажек и заметок, какие-то журналы. Тодороки присматриваются к ручкам дивана и замечает какие-то странные акронимы, написанные на обивке, которые он не совсем понимает. На столе — размазанные карандашные строчки песни с аккордами и нотами, как будто кто-то собирался стереть их указательным пальцем, но отвлекся. Строчка "Tried all my life, I've tried to find" была немного скошенной и повторялась несколько раз с разными вариантами, написанная в спешке, словно автор пытался найти лучший вариант и ухватиться за одну мысль из миллиона других, и она никак не продолжалась, как если бы дальше ее перенесли на бумагу. Тодороки было интересно, сколько она уже здесь и почему никто из дежурных так и не избавился от нее. Следы пребывания стольких человек в одном месте, так или иначе, проявлялись повсюду. В следах на стенах, в пятнах на окнах, в грязной посуде и крошках на обеденном столе, в тщательно политых цветах. Тодороки заметил на холодильнике графики по вытряхиванию ковров, по тому, когда и чья очередь идти за стиральными порошками, по тому, кто и во сколько принимает душ утром. Последнее казалось до ужаса неправильным, потому что Бакуго был самым первым в списке — ровно с шести до шести ноль шести. Имя Тодороки было в числе последних, и ему на душ требовалось целых пятнадцать минут, так что неудивительно, что он был в конце. Тодороки потрогал свои волосы. Они были сухими и грязными, что заставило его сморщиться. На холодильнике было много записок и даже несколько фотографий, полностью похожие на те, которые он нашел в телефоне. Многие из них — те, где они ели или учились — казались профессиональными, как будто их сделал фотограф, а не случайный прохожий. Записки, в основном, были шутливыми напоминаниями о том, чью еду не стоит трогать, что гребаные фрукты и мясо нужно хранить по отдельности и что яблоки нельзя класть рядом с бананами, идиоты. Что, честно говоря, было ошеломляюще, потому что, правда, какая разница, где и что будет храниться, если эта еда все равно скоро будет съедена? И кому какое дело, лежат ли яблоки рядом с бананами или какими-то другими фруктами, потому что это все равно фрукты? От этой мысли разболелась голова и появилось странное чувство, как будто такое уже было. Тодороки отрекся от этого ощущения, как от назойливой мухи, потому что он уже, вроде как, осматривал кухонную зону какое-то время назад. Может, эти мысли уже приходили ему в голову. Даже это общежитие, в котором они проучились меньше года, пропиталось жизнью куда больше, чем дом, в котором он вырос. Эта мысль испортила Тодороки настроение настолько, что в ванную он направился хмурым и безмерно уставшим, хотя проснулся он всего пару часов назад. Скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку, Бакуго смотрел на него с настолько серьезным взглядом, что Тодороки, растерявшись, застыл на месте. Белый череп на несправедливо разглаженной футболке, которая смотрелась идеально по сравнению с мятой футболкой Тодороки, пустым и насмешливым взглядом осуждал его. Череп явно был ручной работы — он слегка скашивал вниз, и его глазницы были неодинаковыми. Тодороки задумался, кто сделал этот рисунок и как давно, потому что низ футболки и воротник явно перешивали несколько раз, а сама ткань явно немного растеряла цвет от стирок. Он старался обращать внимание на все подряд, от дурацкого рисунка до чужих взъерошенных волос, лишь бы не  думать о том, как долго Бакуго наблюдал за ним. Тодороки собирался что-то сказать, или, может, даже спросить, пока ножницы не соскользнули с его пальцев и не упали вниз со звонким стуком. Бакуго фыркнул, будто разочарованный внуком дед, развернулся и направился в ванную комнату, сжимая в руках сверток. Тодороки нужно было всего несколько секунд, чтобы опомниться, поднять ножницы и пойти за ним следом. Это было неловко, потому что Бакуго, кажется, совсем не обращал на него внимания. К тому моменту, как он зашел внутрь, тот исчез, и откуда-то со стороны доносился шум воды — видимо, в самом конце помещения, находились душевые кабины. Тодороки нахмурился, пытаясь сосредоточиться, воровато посмотрел за спину и с сожалением закрыл дверь на замок. В конце концов, в их комнатах тоже были туалеты — вряд ли это была привилегия для одного. Он снимает с себя футболку и кидает ее на соседнюю раковину, прежде чем устремить внимательный взгляд на свое тело. Несколько белесых полосок то тут, то там, разбросанных по его телу, как хвойные иглы, ничего примечательного. Тодороки поворачивается и пытается заглянуть в зеркало через плечо, чтобы посмотреть на спину, но и там тоже ничего нет. Он упорно не разглядывает свое лицо, берет в руки ножницы и плавным движением срезает бинт вдоль конечности, позволяя марле упасть вниз. Мерзкий травяной запах становится еще более насыщенным и ударяется прямо в нос, заставляя сморщиться, и ему приходится наклониться за бинтами, чтобы вытереть сухой частью лишнюю мазь. Там больше нет ожогов и волдырей от расплавленных пуговиц и подгоревшей одежды, его ухо, щеку и шею больше не беспокоит отвратительная боль после ожога горячим паром, и это так странно. Тодороки смотрит на свою руку с мрачным изумлением. Почему они смогли исправить его руку, но не смогли исправить лицо? Как удалось спасти глаз так, что он не видит разницы в остроте зрения? Почему никто до сих пор ничего не сделал с его глазом? С его ужасным лицом, которое не могло улыбаться, но которое каким-то образом должно было вселять людям спокойствие.  Он не думает, что его прошлая версия смирилась с этим отвратительным зрелищем, потому что никто не сможет смириться с этим. Или с тем, что, возможно, стоит за этим шрамом. Тодороки был уверен в том, что за этим пятном стоит история, которая сделает его еще ужаснее.  Что-то темное и плотное застревает в его горле, острыми рассыпчатыми краями раздирая его глотку. Он приближается к зеркалу, как будто не смог что-то рассмотреть, и смотрит прямиком в расширившийся зрачок, почти затмивший собой ярко-коричневую, практически рыжую радужку. Морщинистая, лишенная эластичности кожа смялась и собралась в складки, когда он попытался сделать со своим лицом хоть что-то кроме безучастного равнодушия. Края рубца сжались, когда Тодороки поднес руку к лицу и перекатил меж пальцев одну из складок. Это была самая отвратительная вещь на планете, о которой могло бы помнить его подсознание. Как будто кто-то сжал изюм и потер внутренние стенки друг об друга — это была его кожа, лишенная чего-то важного и необходимого. Как промасленный пакет. Тодороки отдернул руку так, будто коснулся чего-то ядовитого, и его желудок свело от спазма. Он рефлекторно согнулся над раковиной, раскрыл рот и зажмурился, но ничего не произошло. С губы соскользнула нить прозрачной слюны, когда он вспомнил, что давно не ел. Тодороки попытался сглотнуть, но слюна, скопившись в его горле прямо над плотным комом, просто вытекла в раковину. — Меня зовут Тодороки Шото, — его тело задрожало от звука, которое он издал из-за скрутившегося снова желудка, и Тодороки судорожно вздохнул. — Я родился одиннадцатого января, — он боролся с желанием всхлипнуть и заткнуть рот рукой, чтобы перестать так жалобно скулить, как побитая собака. — Мне шестнадцать лет, — полураздетый и без памяти, он, как слабак, заперся в туалете и рыдал из-за шрама. Хуже мальчишки, у которого что-то украли. — Я учусь в Юэй, лучшей геройской академии, в классе 1-А. Моя причуда — Лед и Пламя, — несколько часов назад Тодороки чувствовал, как его мир рушится, и сейчас он наступал на его осколки — они царапали его голову, скреблись и копошились в ней, как горсть склизких червей. — Моя мама болеет, поэтому ее тут нет, — перед глазами плыло, руки вцепились в раковину, которая была единственной вещью, что не давала упасть. — Еще есть брат, сестра, папа, — он не знал, дышит ли он вообще, сердце стучало в его ушах и било церковным набатом в горле, и смутные задушенные хрипы, которые вырывались из его горла, будто сдерживаемые чудовища, доводили его до тошноты. Его живот пульсировал, Тодороки мог видеть, как он пульсировал, словно брюшная аорта могла разорваться прямо сейчас. Хлопок по его левому плечу вывел его из себя настолько, что голова опустела. В его разуме гулом прокатилась звенящая тишина, когда тело от испуга рефлекторно дернулось, а правая рука полетела в сторону с поворотом туловища. Размытая фигура отреагировала так же быстро, как и он — чья-то левая рука грубо схватила его за запястье и потянула вперед и вниз, и Тодороки совсем не понимал, что он делал, но его другой локоть попытался попасть по противнику. Загнанное сознание, похожее на дикого зверя с оторванной лапой и реакцией "бей или беги", не различало цвета и звуки, и в его ушах была только оглушающая тишина. Он упал на кафель со звонким шлепком, рывком перевернулся на спину и попытался отползать до тех пор, пока фигура не схватила его под мышками и не подняла в воздух, как ребенка. Его подвели к раковине и склонили над ней, будто шарнирную куклу. Сквозь мокрую вату паники и отвращения к себе пробрался грубый и резкий голос, будто лай старого хриплого пса на цепи, сорвавшего его позапрошлой зимой. Человек обхватил его за спину одной рукой, сжав за ребра и подперев ногой, а пальцами второй руки раскрыл рот, словно думал, что Тодороки собирался блевать. О. О. Конечно же. Теплые влажные руки и прикосновения к коже вкупе с крепкой хваткой создавали заземляющее давление. Его прижали к кафелю и твердо удерживали на земле, не позволяя сдвинуться с места ни на сантиметр. Дрожь все еще вилась в его руках и ногах, как обожженная змея, и паника в груди была похожа на мутный пузырь, но Тодороки смог поднять глаза на зеркало и узнать сосредоточенного Бакуго с полотенцем на шее. Ему хотелось постоять так еще немного, чтобы успокоиться, но Бакуго прижимался к его левой стороне, как будто это не была самая опасная его часть. Как будто эта самая сторона не прожгла в его брате дыру всего несколько часов назад. Тодороки затошнило снова, и когда он попытался вырваться, уперевшись в раковину и в Бакуго, тот лишь крепче прижал его к себе, одарив только грязными ругательствами. — Заткнись и стой прямо, черт возьми! — дыхание Бакуго едва ли сбилось, но оно было напряженным и тяжелым. С намоченных в некоторых местах волос все еще капала вода, распаренная кожа была мягкой, мокрые ноги без сланцев скользили по полу, но ему все равно каким-то образом удавалось держать взвинченного Тодороки на одном месте. Челюсть задрожала от очередного спазма, и Бакуго склонил его голову ниже. — Тебе нужно в медпункт. Тодороки замотал головой. Бакуго закатил глаза настолько упорно, что, казалось, увидел свой собственный мозг, как будто он делал это по десять раз в день с большим усердием.  — Я в порядке. Тодороки сам себе не поверил — хриплый задушенный голос звучал так, будто голосовые связки побывали в блендере. Будто воздух пробирался не сквозь гортань, а сквозь густые плотные джунгли. Он снова попытался вырваться, но на этот раз Бакуго отпустил его. Как и ожидалось, Тодороки просто шлепнулся на пол и с трудом отполз подальше. Он уперся голой спиной в холодную стену, чтобы дискомфорт заставил его поверить в реальность, согнул ноги, оставив стопы на кафеле, и сложил локти на коленях. Бакуго стоял перед ним в шортах и влажной футболке, прилипшей к телу, его волосы были по большей части сухими, а вот кожа — красной. Как будто он с таким остервенением тер грубой мочалкой, что оставил повреждения. — Если это какой-то побочный эффект от причуды или твоей амнезии, тупица, то мы должны… — Нет, — Тодороки кажется, что он захлебывается паникой, вырвавшейся из его горла. Ему хотелось звучать настойчиво или хотя бы твердо, но его голос больше напоминал мольбу. Бакуго сморщился, но Тодороки не знал, от крика или от того, каким тоном он просил. — Я просто… сбит с толку, — Бакуго делает странное лицо, похожее на смесь скептицизма и недоверия, и Тодороки немного ерзает. — Мое лицо… я посмотрел в зеркало, чтобы разглядеть его. Я не могу понять, откуда этот шрам. Или за что он мне достался. Бакуго кривится, как будто его ударили в живот, делает один шаг вперед и протягивает руку. Это сбивает с толку. Хотя Бакуго и не выглядел как человек, который бросит кого-то в беде, и он, к тому же, был будущим героем, он определенно не производил впечатление того, кто протягивает руки жалким людям. Тодороки чувствовал себя именно так, но он понимал, что должен принять это. Он хватается правой рукой за чужую ладонь, тяжело поднимается и упирается руками в раковину. Он едва успевает опомниться, как Бакуго хватает его пальцами за подбородок и поднимает его голову так, чтобы он не мог отвести взгляд от своего отражения. Тодороки хватает мужества не дернуться, но он скашивает глаза и старается посмотреть на Бакуго — посмотреть куда угодно, только не на собственное лицо. Бакуго упрямо встряхивает его небрежным движением, как кусок ткани, упавший в кучу пыли. — Ты сам сказал, что хотел посмотреть, — Бакуго недобро сверкает глазами, голос становится низким и тяжелым, угрюмым, как у старика. Тодороки подчиняется, но сейчас, почему-то, смотреть на сморщенную кожу уже не так противно, когда кто-то с таким равнодушием относится к этому изъяну. — Так посмотри на него, черт возьми, и скажи, что ты видишь. Сердце снова пульсирует где-то под подбородком, и Тодороки чувствует, как брюшная аорта снова начинает сходить с ума, но он старается взять себя в руки. Паника течет в его крови неудержимым потоком, скользит по спинномозговому каналу, парализует и заставляет смотреть только на это отвратительное зрелище — результат того, что он когда-то причинил кому-то боль. Граница между здоровой и мертвой кожей волнообразная и потрескавшаяся, она натягивалась каждый раз, когда его выражение лица менялось, но конкретно этот участок кожи оставался просто неподвижным. Тодороки становился живой карикатурой на человека, подобием существа, стоило начать проявлять эмоции. Ему хотелось попросту перестать использовать мимику, чтобы не отвращать людей и не ненавидеть себя просто за мысль о том, как он выглядит. Дыхание сбилось с устоявшегося ритма. Тодороки как будто смотрел на этот шрам несколько часов, изучая складки и ямки, и его тошнило. Бровь была на месте, ярко-голубой глаз прекрасно видел, но веко закрывалось медленнее, ресницы были короткими и более редкими, и белочная оболочка была пронизана слишком большим количеством сосудов. — Он ужасен, — Тодороки ненавидит свой голос, который предает его и звучит до ужаса уязвимым. Отвращение к происходящему быстро перерастает в отвращение к самому себе. К тому, насколько он слаб и беспомощен, насколько быстро он сломался, насколько тяжело ему выбраться из этой ямы, в которую сам же и упал. — Он уродлив, — Бакуго просто соглашается с ним и отпускает его челюсть. Белые следы на его щеках и подбородке быстро приходят в норму, и Тодороки смотрит на него через зеркало так, будто Бакуго только что предал его. — Он уродлив из-за того дерьма, через которое тебя заставили пройти. Из-за жестокости. Но он давал тебе повод двигаться, чтобы надрать всем задницы, — Бакуго отходит на шаг, поворачивается и облокачивается поясницей о раковину, скрещивая руки на груди. Тодороки не может отвести взгляд от того, как напряглись его мышцы — Бакуго в целом выглядел так, словно состоял исключительно из них.  Ему, к большому сожалению, приходится отвлечься, когда смысл сказанных слов доходит до него в полной мере спустя, может быть, несколько минут. Бакуго все это время терпеливо стоял молча, хотя ему явно не хотелось тратить свою ночь на это. Если он и заметил взгляд Тодороки, то ничего не сказал — хотя, стоит признаться, трудно было бы не заметить. — Ты знаешь, откуда он? Бакуго явно ожидал этого вопроса. Он слегка приподнял брови и покачал головой, как будто какой-то пятилетка надоедал ему с вопросами о том, почему небо голубое. — Никто не хотел спрашивать тебя о нем, потому что типа это будет триггером, но ты явно хотел потрещать об этом, — Бакуго с издевкой ухмыляется и наклоняет голову. Тодороки казалось, что он был довольно скуп на эмоции, но все, что имело сходство с язвительностью, недовольством или злостью, проявлялось на его лице в полной мере. Хотя это и выглядело круто, ему хотелось увидеть, как Бакуго улыбается. Это наверняка было бы приятно. — Я имею в виду, ты ни с кем не общался, а потом загнал этого тупицу Деку в угол и растрепал ему все в первые две минуты знакомства. Прямо в коридоре гребаного стадиона, — ухмылка Бакуго растягивается еще шире, и у Тодороки кружится голова. Он думал, что это какая-то тайна, какой-то невероятный секрет. То, как Бакуго говорил о жестокости и поводе не сдаваться, об истории, стоящей за ним — и прошлый Тодороки, оказывается, так легкомысленно поведал обо всем незнакомцу, как будто это ничего не стоило. Может, тот человек, чья кожа была натянута на него, как барабан, знал об этом лучше. — Но как ты узнал? — Услышал, черт возьми. Я был в том же коридоре, придурок, — фраза пропитана такой концентрацией раздражения, что можно было бы обеспечить пассивной агрессией половину страны. — Ты был ребенком, — Бакуго хмурится, заминка похожа на неуверенность в своем решении. Это так отличалось от образа в голове Тодороки, что это сбило его с толку. Бакуго явно был не из тех людей, кто подбирает слова или мешкает, прежде чем рассказать что-либо. — А твоя мать была больна, она ошпарила тебя. Ты навещаешь ее каждую неделю в больнице. Это… Этого было много. Чертовски мало. Его мама болеет, поэтому ее тут нет. Она болеет, и она в больнице, и она лежит там с тех пор, как Тодороки был ребенком. Его мама не видела, как он растет, не помогала ему с первой любовью, не отводила его в начальную школу и не давала ему еще пять минут у телевизора, потому что ее не было. Она не умерла, но и не участвовала в его жизни. Она болеет. Мама болеет, но есть брат, сестра, папа. Ему шестнадцать лет, он родился в январе, и все это время она в больнице, может быть, сожалеет о том, что сделала с ним, если вообще помнила его до недавнего времени. Бакуго снимает полотенце с шеи, хватает концы обеими руками и вешает его Тодороки на макушку, утягивая его голову немного вниз. Мысли, похожие на ледяную и неистовую горную реку, вдруг будто сталкиваются с плотиной. Бакуго наклоняется ближе, хмурится и явно борется с желанием подраться с ним. Или с кем-либо. Тодороки теряет все свои мысли до одной, завороженно разглядывая острый нос и красные глаза. — От тебя воняет. Травой и дымом, — Бакуго морщится, будто наступил в грязь, отпускает полотенце и отходит в сторону. — Прими хренов душ и иди спать. Завтра продолжишь жалеть себя, как слабак, — хотя фраза определенно сказана для того, чтобы унизить и оскорбить, Тодороки не чувствует в ней ничего из этого. Ему, наоборот, становится спокойнее. Бакуго осматривает его футболку, все еще лежащую но одной из раковин, быстрым взглядом проходится по штанам, когда Тодороки замечает, что он, вообще-то, наполовину обнажен. Становится неловко, но не настолько, чтобы что-то с этим делать. — Где твоя карточка от двери? Тодороки растерянно оглядывается. В раковине все еще валяются грязная марля и ножницы, а похлопывание по карманам штанов не дает ему ровным счетом ничего. Он смотрит на Бакуго с тревогой, с такой же, как у животных, которые чувствуют, что вот-вот пойдут к ветеринару. Раздраженный вздох, который издает Бакуго, похож на сдерживаемое изо всех сил желание кричать. Ему явно не нравилась перспектива возиться и нянчиться с Тодороки до самого утра, пока он не придет в себя,  и Бакуго изо всех сил старался придумать, что с ним делать, чтобы при этом ничего не делать. — Мыльно-рыльные еще в душевой кабине. Иди потом на четвертый этаж, — Бакуго морщится, отскакивает от раковины и на этот раз не хлопает его по плечу. Тодороки уже скучает по этому чувству, сожалея, что не обратил внимания на прикосновения уже в первый раз. Бакуго скрывается так же быстро, как и в прошлый раз, и Тодороки остается совсем один. Лампы неприятно гудят, как рой насекомых, а по стенам как будто течет вода, грозящаяся утопить его, если не поторопится. Тодороки подхватывает с раковины футболку и идет в сторону душевых кабин. Найти ту, которой пользовался Бакуго, не очень трудно — на дверце все еще вода, а под потолком собрался конденсат. Он старается не задерживаться, чтобы Бакуго не ждал его долго, а потому довольно быстро раздевается и заходит внутрь, вешая все еще влажное полотенце на дверцу кабинки. Горячая вода ошпаривает его кожу и ту же сменяется ледяной, которая постепенно сменяется на комфортную — от резких перемен температуры у него сбивается дыхание, но Тодороки не собирается терять время на то, чтобы привыкнуть. От геля для душа, которым пользуется Бакуго, совсем не пахнет. Мягкая силиконовая баночка почти закончилась, она явно предназначена для поездок или походов. Намыленная белая мочалка валялась на полу, как будто Бакуго просто бросил ее и выскочил из кабинки прежде, чем сполоснул ее или смыл с себя пену. Тепло разлилось по венам горячей карамелью, липкой и обжигающей. Тодороки старался не использовать больше, чем необходимо, но первым делом ему нужно было смыть с головы грязь. Его чистые волосы казались мягкими, но прямыми и как будто стеклянными, искусственными. Он прошелся мочалкой по коже, пытаясь стереть с себя следы больницы и собственного дома, и мыло резво устремилось вниз, пузырясь на решетке слива вместе с выпавшими волосами. Тодороки наспех вытер волосы и тело влажным полотенцем, переоделся, забрал свои вещи и Бакуго, а потом снова вышел в общую комнату. Вероятно, ему стоило отнести полотенце Бакуго в прачечную. И свои штаны тоже, потому что они были несвежими — он проходил в них несколько дней, не снимая, и уснул в них прошлой ночью, а потом чуть не устроил пожар. Или устроил — считается ли небольшое самовозгорание пожаром? Может, не считалось бы, если бы Нацуо не пострадал. Тодороки помрачнел. Он не помнил, видел ли, куда Сэро относил корзину с бельем. Ему просто придется просто смириться с тем, чтобы вернуться в комнату грязным. Или спать на диване на первом этаже в грязной одежде без пледа, но, может, Бакуго сможет отдать ему покрывало на ночь. Он поднимается на четвертый этаж, и его дыхание не сбивается ни на секунду. Тодороки чувствует злость из-за того, что он испугался собственного лица несколько раз подряд и не мог дышать, но при этом физическая нагрузка, кажется, заставила его тело чувствовать себя легче. Он всматривается в таблички рядом с дверьми и сразу же стучится, едва прочитав имя Бакуго. В его комнате не горит свет, и когда Бакуго открывает дверь, то кажется сонным и уставшим. Его глаза с широкими зрачками прикрыты, мышцы расслаблены, как будто он успел задремать. Тодороки неловко протягивает вперед мокрое полотенце и мягкую силиконовую баночку вместе с просушенной мочалкой, которую он несколько раз раскрутил, чтобы стряхнуть с нее всю воду. Бакуго загруженным взглядом рассматривает вещи в его руках с таким лицом, будто решает невероятно сложное уравнение, пару раз медленно моргает, к затем, закатив глаза, просто хватает его за запястье и втягивает его в комнату. Судя по его нетерпеливым и раздраженным движениям, ему совершенно надоела нерасторопность Тодороки, граничащая с абсурдом. — Не догадался бросить его в стирку? — Бакуго ворчит и, не глядя, швыряет полотенце точно в корзину для белья, где лежали аккуратно уложенная черная одежда. — Некоторые вещи абсолютно не меняются. Не удивлюсь, если нынешний ты не откроешь в себе внезапный талант к готовке.  Тодороки огляделся. Хотя его комната и находилась практически в полной темноте, потому что свет от фонаря едва-едва мог пробраться внутрь, а зеленого света от цифр на часах не хватало, он мог немного разглядеть, что и где находится. Он ожидал, что Бакуго, соответствуя своему характеру грубого и неприветливого подростка, будет достаточно неряшливым. Но школьная форма, хотя и немного мятая, аккуратно висела на плечиках на торшере, учебники и тетради разложены отдельно на полках, стол был чистым, а воздух пах чем-то приятным и почти сладким. На полу возле кровати был разложен футон — диванная подушка вместо обычной и аккуратно сложенное тонкое одеяло. Тодороки уставился на него и нахмурился. Бакуго, кажется, заметил его непонимающий взгляд, потому что он фыркнул и раздраженно закатил глаза. — Завтра попросишь глазастого открыть твою дверь, ночью его будить нельзя, — Тодороки поднимает голову, но несколько секунд все еще смотрит на футон, прежде чем посмотреть на Бакуго. Тот глубоко и медленно втягивает воздух через нос, будто это может помочь ему не встревать в драку. — Староста класса. У него есть специальная карта на такой случай. Не чеши мне мозг на ночь и ложись спать, тупица, — Бакуго в последний раз хмыкает, раздраженно передергивает плечами и подходит к своей постели, перешагивая футон. Тодороки безучастно смотрит, как одноклассник быстрым движением пробирается под одеяло и ложится на спину, закидывает руки за голову и с прикрытыми глазами уводит взгляд словно сквозь потолок. Тодороки стоит еще несколько секунд, обрабатывая все, что произошло за последние полчаса или около того, снимает с себя штаны и ложится на футон, оставляя их сложенными на стуле, чтобы не раздражать Бакуго еще больше. Достаточно странно спать на полу из-за того, что кто-то рядом спит на кровати, но тело Тодороки, явно привыкшее к этому, не протестует. Было прохладно — холодный воздух из щели под дверью радостной собакой облизывал его ноги, поэтому пришлось подтянуть их к груди и плотнее укутаться в тонкое одеяло. В его комнате было стеганое, а дома был обогреватель явно для таких случаев, но Тодороки не собирался жаловаться. Подушка намокла, и шея, кажется, подмерзла, но его мысли непонятным образом медленно сплетались и совершенно неторопливо ползли в непонятном направлении, странно ленивые и вялые. Прошло, возможно, несколько минут или даже полчаса, Тодороки не мог сказать точно. Он был уставшим и измотанным, немного подмерзшим, но ему было до странного комфортно засыпать, слушая размеренное дыхание Бакуго, которое заземляло его сознание и не давало ему снова впасть в отчаяние. — Бакуго, — Тодороки говорил не шепотом, но до того тихо, что, если бы не тишина, его можно было и не услышать. Он не надеялся на ответ, думая, что одноклассник уже уснул, пока не раздалось вопросительное мычание, такое же ленивое, как его мысли. Как будто Бакуго уже дремал, но все еще мог заторможенно отвечать на вопросы. — Спасибо. Дыхание одноклассника не нарушилось. Он пробормотал скомканное "угу", и когда Тодороки думал, что тот уже уснул, сверху раздалось: — Расскажешь кому-нибудь, и я прикончу тебя. Улыбка на его лице была такой широкой, что он даже не подумал о том, как выглядит его шрам прямо сейчас.