Мы

Оно так спокойно улеглось в его сознании, будто очередной факт об их мироустройстве. Тодороки просто знал, что ее зовут Эри, и больше ничего — ни кто она такая, ни почему ей можно находиться здесь. Она остановилась недалеко от диванов, смущенно помахала им рукой и немного расслабилась, когда Айзава подошел ближе и встал за ее спиной. Напряжение все еще было заметно в ее маленькой фигурке, когда она поглядывала за плечо, будто кто-то мог схватить ее за шею или плечи и оттащить назад, заставив упасть. Голова Айзавы не наклонялась, но он устремил взгляд вниз, чего Тодороки не заметил бы из-за густых смоляных волос, если бы не всматривался так отчаянно. Мужчина присел на корточки, и его хмурое, обычно лишенное эмоций лицо преобразилось, пусть даже самую малость. Стоило ему полностью завладеть вниманием девочки, как он приподнял свои брови и слабо качнул головой в сторону кухонной зоны, где за разными столами сидели одноклассники. Парень с хвостом и Хагакурэ пили чай вместе с одним из его соседей по этажу, и запах от брауни на их столе заставлял живот урчать. Минета одной рукой быстро что-то печатал на своем ноутбуке, сидя на стуле с тремя подушками и потягивая газировку через трубочку прямо из жестяной банки. Застенчивый одноклассник с каменной головой что-то готовил на кухонном островке, пока Шоджи и Токоями, непрерывно споря о чем-то, тыкали в телефоны рядом с холодильником. Бакуго сидел за столом ближе всех к диванам, пил что-то из черно-красной кружки и время от времени брал из упаковки сушеные фрукты. Перед ним лежал телефон, словно он читал, но Тодороки не видел, чтобы одноклассник был увлечен чем-то или хотя бы нажимал на экран, словно параллельно прислушивался к их разговорам. Смущенно кивнув и поджав губы, Эри неуверенно пошла в сторону. Айзава так и остался сидеть на корточках, какое-то время наблюдая за тем, как девочка идет, а потом повернул голову к ним. — Я бы хотел поговорить только с Тодороки, Бакуго и Мидорией, — он отвлекся на секунду, услышав свое имя, но затем продолжил наблюдать за Эри. Со своего места он мог не вертеться, как юла, но его отведенный взгляд наверняка сможет заметить любой, особенно когда к нему обратились. — Но я думаю, что вы и так все узнаете. На данный момент пойманы почти все злодеи, совершившие недавно взрыв, — Эри шла аккуратно и медленно, сначала практически прижавшись к дивану, а затем — немного втянув голову в плечи. Она действовала и выглядела так, будто старалась казаться невидимой и занимать как можно меньше места. Эри было всего лет пять, но это не мешало ей знать, как нужно двигаться, чтобы быть незаметной. Ее шаги напоминали тихое шуршание, как у человека, который пытается понять, какая из половиц скрипит. Она медленно подошла к соседнему стулу Бакуго и вцепилась в ножку стола, пристально всматриваясь в спокойное лицо, будто храбрилась перед шагом в пустоту. Бакуго, не поворачивая головы, мельком глянул на нее, а затем заерзал и пнул стул ногой, словно это получилось случайно. Он ни на секунду больше не оторвался от экрана телефона, но стул, который он подвинул, даже не шаркнул по полу. Эри тихонько выдохнула и принялась забираться по нему, как неуклюжий котенок, пока Бакуго придерживал локтем спинку, чтобы стул не накренился и не упал. — Сегодня вечером одного из них доставят в ближайший крупный полицейский участок, чтобы допросить, — макушка Эри едва-едва выглядывала из-за стола, Тодороки мог видеть только рог и ее странные большие глаза, которые то и дело рассматривали шуршащую упаковку в центре стола. Бакуго снова на секунду перевел на нее взгляд, глубоко и раздраженно вздохнул, а затем толкнул пакет в ее сторону тыльной стороной ладони. Это выглядело слишком резким движением, но Эри, казалось, было все равно. Ее взгляд засиял, когда она потянулась за хрустящими сушеными ломтиками яблока и банана. — Зачем везти его сюда? — Иида говорил со знанием дела, с уверенностью, которая накапливается с опытом. Он сложил руки на груди и чуть опустил голову, а еще, как и все остальные, совершенно не обращал внимания на такую трогательную сцену буквально в паре метров от них всех. — Даже если это связано с травмой Тодороки, никто не станет везти злодея так далеко и поближе к школе. Айзава кивнул, с легкостью поднялся и заметно переступил с ноги на ногу несколько раз, чтобы размять ноги, после чего сунул ладони в карманы брюк. — Он отказался разговаривать с кем-либо, кроме Тодороки и Бакуго. Директор посчитал, что лучше не стоит отпускать пострадавших учеников так далеко, — было непонятно, правду ли говорит Айзава, или он чего-то не договаривает. Тодороки окинул взглядом своих одноклассников и понял, что этот ответ никого из них не устроил, даже самого учителя, но никто пока что не принимал попытку влезть в спор.  Тодороки посмотрел на Бакуго, когда стало очевидно, что тот слушает их, хотя и прикидывается занятым. Он сжал руку на кружке, отчего Тодороки смог увидеть каждую выступившую на ней вену, и старался сдержаться, чтобы не разбить керамику ударом о стол и не напугать Эри. Ему явно не понравилась формулировка учителя, но он все еще не желал привлекать к себе лишнее внимание и показывать, что это как-то его задело. Тодороки был вынужден перевести взгляд на учителя, когда стало понятно, что от него ожидают именно этого. Айзава со своим скучающим, бесстрастным выражением лица сверлил его проницательным взглядом, но Тодороки так и не понял, чего от него хотят. В полукруге, который они образовали на диванах, воцарилась тишина, напряженная и колючая. — Бакуго сказал, что сначала злодей собирался стереть память ему, — выдавливать из себя слова оказалось тяжело. Было ощущение, словно он старался вытащить одну-единственную вещь из туго набитого бельевого мешка и ничего при этом не порвать и не вывалить наружу. — Если в участок собираются доставить этого человека, то, может, поэтому он хочет видеть нас обоих? — Тодороки мельком глянул на Бакуго — тот хмурился, упрямо смотрел в телефон и совершенно не двигался, как шпион, затаившийся за углом. Эри рядом с ним исчезла, но в следующее мгновение он заметил девочку, спрятавшуюся за ногой Айзавы. Она с любопытством смотрела на него и пережевывала ломтик груши. — Или это может быть их планом. Не забывай, что они остаются террористами, — Иида снова поправил очки, как будто не мог оставаться без движения или избавиться от этой привычки, хотя они не съехали ни на миллиметр. — Да, нужно узнать, как отменить его причуду и вернуть память Тодороки, но вы должны признать, что доля риска в этом есть, — он нахмурился, скрестил руки на груди и сжал одной из них плечо. Иида был зол, напряжен и обеспокоен вероятной опасностью, хотя Тодороки и не представлял, что может случиться под надзором героя и полиции недалеко от лучшей супергеройской академии. Такое недоверие к людям, ситуации и человеческим качествам казалось чрезмерным, и Тодороки оставалось только догадываться, что именно пережили его одноклассники в таком возрасте, чтобы приобрести эти качества. — У террористов есть четкая цель, которую они пытаются достичь насильственным путем. Даже подрыв чьего-то авторитета сопровождается речью, — Джиро морщится, будто произнесла что-то омерзительное и недостойное. — Эти же ничего не выдвинули. Айзава вздохнул и присел, оказавшись на одном уровне с Эри, которую потрепал по макушке большой рукой. Та очаровательно зажмурилась, как котенок, и немного склонила голову. Тодороки был готов поклясться, что она понимает всю суть разговора, каждое слово — настолько проницательным был ее взгляд, и от этого по коже бежали мурашки. Эри осталась в их общежитии на несколько часов, пока Айзава был занят своими делами. Вряд ли она была его дочерью, или, по крайней мере, она точно не была родной. Он не заметил на учителе кольца, а один человек без партнера не может взять опекунство над ребенком, так что, может, племянница или дальняя родственница. Всему классу доставляло удовольствие нянчиться с Эри, которая была не по годам взрослой и не доставляла особых проблем. Больше всего времени она проводила в компании Мидории и Тсую, время от времени занимаясь вместе с Джиро музыкой. Эри часто смотрела в сторону кухни, где Киришима и Бакуго сидели за одним столом, а Урарака — за соседним, но при этом они не прекращали переговариваться. Урарака, от которой исходила атмосфера, как от фотографий с ледяными верхушками гор и мягким лугом под ними, слегка хмурила брови. Она сидела боком к своему столу и лицом — к чужому, а Киришима, загруженный, как ломовая лошадь, потирал пальцем закрытый глаз в попытке отвлечься. Бакуго откинулся на спинку стула, закрыл глаза и скрестил руки на груди, словно этот разговор его не касался, хотя его хмурые брови говорили об обратном. Тодороки мог сказать наверняка, что Бакуго был из тех людей, кто может просто развернуться и уйти, если тема разговора или собеседник покажутся ему не стоящими внимания. Хотя рядом сидели Мидория и Иида, которые, очевидно, обсуждали его потерю памяти, Тодороки почему-то не мог оторвать взгляда от Бакуго и его широких плеч, обтянутых черной футболкой. На этот раз он попался. Он даже не сразу заметил это, слишком занятый тем, что рассматривал гордую осанку. Тодороки бегло осмотрел шею и вернулся к месту, где край рукава покрыл бицепс, но тут же отвлекся. Бакуго, точно животное, почуявшее слежку, и внимательно наблюдал за его движениями. Тодороки застыл на месте, задержал дыхание и на жалкое мгновение вцепился пальцами в диван, словно ему нужно в любую секунду быть готовым сорваться с места и бежать, не оборачиваясь. Красные глаза не двигались, пронзительные и ледяные, и Бакуго, несколько секунд сидевший неподвижно, вдруг напряг плечи и подтянулся, усаживаясь на стуле удобнее и продолжая смотреть. Взгляд Тодороки опустился ниже, будто повинуясь странному, какому-то необъяснимому желанию, почти уподобляясь животному. Футболка на груди Бакуго на мгновение натянулась, край короткого рукава плотно обхватил плечо, яремная впадина стала явно очерченной. Казалось, еще немного усилий, и ткань лопнет на его сильной груди, и никто этому не удивится. К тому моменту, как Тодороки опомнился, Бакуго уже снова расслабился, но продолжил смотреть на него, то ли оценивая реакцию, то ли убеждаясь в чем-то. Как только до Тодороки дошло, что Бакуго только что специально поиграл мышцами, ему тут же захотелось отвернуться или сбежать. Потому что это значило, что Бакуго наверняка заметил его взгляды утром и теперь верно понял их. Тодороки стало стыдно за свою реакцию — одноклассник и друг, который уже столько раз спас его за последнюю неделю, в ответ на свою заботу получил только голодные взгляды. Хотя Тодороки был уверен, что Бакуго часто сталкивался с таким, потому что невозможно иметь такое тело и не получать вслед жаждущих взглядов, это может быть крайне неприятно, когда на тебя смотрят, как на кусок сочного мяса. Уж Тодороки-то должен понимать, каково это — получать лишнее и довольно пристальное внимание. Он нахмурился, опустил голову и попытался вникнуть в разговор Мидории и Ииды, чтобы больше не отвлекаться на Бакуго. В полицейский участок их привезли на школьной машине в сопровождении Айзавы. Одетый в черное, с кучей лент на плечах и странными очками на шее, он вдруг стал выглядеть на десять лет старше и в сто раз более уставшим, чем когда привел маленькую застенчивую Эри к ним в общежитие. Он вышел из машины и повел их ко входу в здание, не очень явно осматривая окрестности. Тодороки заметил, что Бакуго делал то же самое, только не старался казаться невозмутимым. У черного входа рядом с машинами для перевозки преступников их ждали полицейские, которые, едва заметив их, сразу же провели короткий инструктаж и заверили, что они будут охранять их внутри, а Сотриголова останется снаружи на всякий случай. Тодороки не мог понять, недоволен ли Айзава или просто обеспокоен — он обыденно скрестил руки на груди и наклонил голову, прислонившись к колонне, которая держала козырек. Бакуго фыркнул, и Тодороки был согласен с его позицией. Если причуда Сотриголовы могла обнулить причуду другого человека, было бы логичнее оставить его в комнате со злодеем и двумя учениками, которые подверглись его нападению. Тодороки сомневался в необходимости оставлять двух полицейских внутри и не давать профессиональному герою контролировать ситуацию. Они спустились вниз и принялись ждать, пока откроют тяжелую железную дверь, что вела в подвальное помещение. Один из полицейских принялся крутить ручку, и ему пришлось навалиться всем телом, чтобы отворить дверь весом более ста килограмм. Изнутри комната больше напоминала полностью герметичный сейф с трубами для циркуляции воздуха. У дальней стены сидел мужчина в цепях, и если бы не лохмотья рабочей одежды, а также синяки и ссадины по всему лицу, Тодороки ни за что бы не подумал, что этот человек — преступник. Он поднял голову и сразу остановил взгляд на Бакуго, полностью сосредоточившись на нем, больше походя на маньяка с манией, чем на члена общества. Бакуго, казалось, даже не попытался обратить свое внимание на этот взгляд и просто толкнул Тодороки внутрь, хлопнув ладонью между лопаток, а затем вошел следом. Тодороки едва не споткнулся, а очутившись внутри, сразу же захотел выйти обратно — спертый воздух сразу заставил его голову болеть, словно на него натянули пакет. Бакуго потянулся было к скобе на двери, чтобы захлопнуть ее и не дать полицейским зайти внутрь, как раздался шорох, после которого лента плотно затянулась вокруг чужого запястья. Тодороки проследил за лентой и наткнулся на суровый, недовольный взгляд Айзавы, который одной рукой с легкостью удерживал Бакуго от глупого поступка, а второй — оттеснял полицейского от входа, чтобы тот никого не арестовал. Так они и застыли — Тодороки старался оставаться на месте спиной к стене, пока преступник нагло рассматривал Бакуго, который, не расслабляя руку, выдерживал напряженный взгляд Айзавы. Двое полицейских по бокам от Сотриголовы теряли терпение и явно начинали мешкать. Тодороки совершенно не понимал, что происходит, и следил и за злодеем, и за тем, что происходит у двери. Заарканенный Бакуго нахмурился, попытался отдернуть руку и скривился, когда это не сработало. Айзава устало вздохнул, прикрыл глаза и немного расслабился, позволяя лентам соскользнуть с предплечья Бакуго. Тот расправил плечи и шагнул в сторону, позволяя двум полицейским зайти внутрь. Мужчины переглянулись между собой, осторожно зашли внутрь и прикрыли за собой дверь, по бокам от которой и остались стоять. Бакуго, напряженный, снова подошел к Тодороки и подтолкнул его в сторону заключенного. Его рабочий оранжевый жилет с белыми светоотражающими полосами был порван и перепачкан сажей и пылью, спутанные и взмокшие от жары в помещении волосы липли к коже, и чем ближе они подходили к решетке, тем хуже становилась вонь. Бетонные стены, в которые врезались железные прутья, больше напоминали гладкие камни внутри пещеры. В машине Айзава объяснил им, что преступников, способных выпускать газ, держат в специальных камерах, которые не дают им воспользоваться своей причудой из-за угрозы навредить самому себе. Однако руки сидевшего перед ними мужчины все равно были скованы герметичной конструкцией, которая не дала бы газу просочиться наружу. Бакуго, несмотря на вонь, подошел почти вплотную к решетке, сунул руки в карманы и скривился так, будто перед ним была куча протухших яиц, а не человек. — Ты хотел видеть нас, ублюдок. Чего тебе? — он поднял правую ногу, поставил ее на горизонтальный стержень как можно выше и наклонился, с наглостью и вызовом рассматривая заключенного. Тодороки не мог понять, было ли это хамство специальным и наигранным, чтобы дать понять преступнику, где, по мнению Бакуго, его место, или это поведение в целом присуще Бакуго в любое время и вне зависимости от того, кто перед ним. Рена — того самого преступника — нисколько такое не смутило. Он, наоборот, странно улыбнулся, как будто именно этой реакции он и ожидал. Тодороки думал, что Бакуго взбесится из-за такой надменности, но одноклассник даже не изменился в лице, продолжая рассматривать мужчину. Было видно, насколько омерзительной для Бакуго была сама мысль о том, чтобы идти на поводу у злодея, к которому их вынудили приехать, и он явно не собирался терять времени зря. За то время, что они ехали сюда, Айзава успел рассказать им, что этот человек раньше работал психотерапевтом при службе спасения и имел дело с людьми с психологическими травмами после катастроф, длительного жестокого обращения, захватал заложников или убийств. Рен пропал около полугода назад, резко оборвав связи с родственниками и коллегами после того, как его невеста погибла в то время, когда их класс был на полевых учениях. Бакуго, услышав об этом, задумчиво отвел взгляд, и Тодороки почувствовал раздражение из-за того, что этот отрезок времени ничего для него не значит. Хотя им дали список вопросов, которые они обязаны были задать, и в комнате велась аудиозапись, Бакуго явно хотел сделать по-своему. — Хотел увидеть результат своей работы, — Рен в кои-то веки перевел взгляд на Тодороки, как будто только что заметил его. Он перестал выглядеть, как маньяк, но в его глазах загорелся явный интерес. Тодороки подошел ближе к однокласснику и встал почти вплотную к нему, так, чтобы их локти прижимались. Рен слабо двинулся, цепи на его руках зазвенели, и Бакуго, напрягшись, ударил ладонью по вертикальной решетке, чтобы вернуть чужое внимание к себе и намекнуть, что сейчас лучше не дергаться. — Кажется, я превзошел себя, — Рен улыбнулся, мягко и ласково, так добродушно, как люди улыбаются любимым, и Тодороки почувствовал, как что-то шевелится в его голове, скользкое и липкое. Он нахмурился, сделал шаг назад и поймал настороженный взгляд Бакуго. Всего на мгновение стало тяжело дышать, когда перед закрытыми глазами что-то всплыло, нечеткое и плотное, как мазок краски. Какой-то фрагмент, ледяной, яркий, острый — Тодороки видел вокруг себя обломки льда и странного газа, видел чью-то фигуру, нависавшую над ним, видел красный, такой же опасный, агрессивный, обжигающий. Тодороки лежал на острых ледяных обломках, уставший и опустошенный, и смотрел на взрывы перед глазами, на ярость, на ненависть. Он распахнул глаза, чтобы избавиться от этого, во рту у него пересохло, и все, что смог выдавить Тодороки, было хриплое "хватит", прежде чем черные мушки перед глазами исчезли. — О? — Рен казался искренне удивленным его просьбой. Ноги Тодороки ослабели, но прежде, чем что-то произошло, Бакуго протянул к нему руку и положил ее чуть ниже лопаток, чтобы удержать его, если что-то случится. — Но я думал, что ты хочешь вернуть свои воспоминания, — Бакуго, который какое-то время рассматривал лицо Тодороки, краем глаза взглянул полицейских у двери, которые даже не дернулись, а затем снова подошел к решетке, но на этот раз не прикоснулся к ней. — Как их вернуть? — хотя Бакуго почему-то старался сохранить свой голос спокойным, было слышно, что это не то, к чему он привык. Тодороки все еще помнит список вопросов, которые они должны были задать, но он понятия не имел, как и когда начинать. Ему почему-то казалось, что нужно начать с чего-то другого, с какого-то вступления, и уже потом ненавязчиво перейти к вопросам, но он не знал, что делать. Просто так разбрасываться словами казалось неправильным, особенно если учитывать, что человек, с которым они разговаривают, работал психиатром с причудой, которая стирает память. Даже здесь, будучи запертым в тесной клетке, как больное животное, Рен не казался тем, кого загнали в угол. Он выглядел так, будто его устраивало такое положение. Бакуго быстро выходил из себя, и по мере того, как его голос набирал силу, Рен все больше и больше наслаждался тем, что происходит. Тодороки восстанавливался после вспышки непонятного воспоминания и больше не мучился от того, как оно могло появиться. Теперь оно, чужое и родное одновременно, как первые раковые клетки, агрессивно пыталось захватить его сознание. Он не разговаривал больше с Реном, и подавленные воспоминания не появлялись, но теперь и Тодороки, и Бакуго точно знали, что их можно вернуть. Они знали и то, что больше не увидятся с этим человеком. — Зачем ты забрал их? — Тодороки перебил Бакуго, даже если прекрасно понимал, что это может привести к взрыву. Рен снова посмотрел на Тодороки, довольный, как кот, сожравший канарейку. — Я не хотел. По крайней мере, не твои, — Рен откинулся на спинку своего железного стула, не распрямляя плеч, и посмотрел куда-то между Тодороки и Бакуго, будто погруженный в воспоминания. — Я видел тебя на спортивном фестивале, Бакуго. Весь этот гнев, все это отвращение твоего курса к тебе — так многообещающе. Мне было интересно. А потом тебя держали в плену, — Рен улыбнулся, и вместе с его отсутствующим взглядом эта улыбка напомнила Тодороки гримасу умалишенного, который не может контролировать свою мимику. Он перевел взгляд на Бакуго, но тот упрямо смотрел только в одну точку, как будто сквозь заключенного перед ним преступника. — Я должен был забрать их все, унести с собой, избавить тебя от них, пока он, — мужчина вдруг переключился на Тодороки, и он снова ощутил, как в его голове словно копошатся тысячи насекомых, — не вмешался. Но так даже лучше. Столько подавленных эмоций, столько злобы на мир, столько боли, — Рен облизнулся, словно перед ним разложили деликатес, и Тодороки, как в замедленной съемке, наблюдал за тем, как мерзкая улыбка расползается на небритом лице. Он подавил желание отступить на еще один шаг. — И ты совсем ничего не помнишь! Совершенно!  — Рен попытался встать со своего места, но, явно ослабленный, споткнулся и едва не упал. Мужчина полетел головой вперед, запутавшись в ногах, цепи, прикованные к стене, звонко шаркнули по полу и сбили железный стул. Рен почти добрался до решетки, когда цепи потянули его назад и развернули корпус, хотя голова мужчины по-прежнему смотрела на них. Тодороки отступил, не ожидавший такого, но Бакуго, чересчур драматичный, даже не дернулся, наблюдая, как психоз преступника постепенно набирает обороты. Словно они поменялись местами, и теперь именно Рен был обезумевшей псиной, бьющейся об клетку в питомнике, а Бакуго — тем, кто наслаждался чужим отчаянием. Тодороки показалось, что Рен говорил о его воспоминаниях и ненависти как о чем-то прекрасном, о чем-то вкусном. Как будто то, что он забрал у Тодороки, было его личным шедевром, потому что он превзошел себя и украл все, что было. — Но я помню, — Тодороки проигнорировал Бакуго, который, казалось, пришел в сознание, когда посмотрел на него. Он казался неестественным последние несколько минут, притихший и спокойный, ожидающий чего-то непонятного. Безумие Рена вдруг отступило, ясность вернулась в его взгляд, как волна, снова подобравшаяся к щиколоткам на берегу моря. — Почему я забыл не все?  Рен молчал несколько секунд, словно торговался с самим собой, затем выпрямился и вернулся обратно. Он поставил стул на место, сел, как будто ничего не произошло, и посмотрел на свои руки, запертые в герметичных устройствах. — Ты должен был забыть все, что доставило тебе негативные эмоции хоть раз. Должен был забыть все, — Рен был действительно расстроен, но Тодороки не понимал, из-за чего именно — из-за того, что он забыл не все, или из-за того, что ему приходится отвечать на что-то. Мерзкое чувство в голове не пропало, но изменилось, и ощущение, будто птицы агрессивно носятся внутри его головы, сбивало с толку и мешало слушать. — Но раз ты забыл не все, — Рен вдруг снова поднял взгляд и посмотрел на Бакуго, — то ты точно чувствуешь это. Я же прав? Бакуго нахмурился, фыркнул и отошел от решетки, чтобы поравняться с Тодороки. Он сунул руки в карманы и ничего не ответил. За те десять минут, что они провели с Реном, им мало что удалось узнать. Тодороки, помня его историю, пытался надавить на мужчину эмоционально, но в ответ не получал совершенно ничего. У него в голове не укладывалось, как мог человек, всю жизнь помогавший другим справляться с последствиями катастроф, поставить себе цель навредить куче людей. Подвергнуть их тому ужасу, который помогал преодолеть. Тодороки по кругу задавал вопросы, которые ему озвучил Айзава, пытался выяснить, где находятся еще двое сбежавших, спрашивал, как вернуть воспоминания, но под конец их беседы Рен перестал даже смотреть на них, не то что разговаривать, словно разочарованный, что ему не удалось стереть воспоминания Тодороки полностью. Он перестал спрашивать. В темной камере без окон и лишь с одной дверью было невероятно жарко, и любой звук казался оглушительным. В памяти всплыло несколько фрагментов, которые только предстояло собрать воедино и обсудить с кем-то, и на этом боль в голове закончилась. Тодороки чувствовал себя измотанным, опустошенным и бесполезным, хотя с того момента, как они зашли в камеру, прошло чуть больше десяти минут. Его ноги казались слабыми, дышать было невероятно тяжело, а волосы неприятно прилипли ко лбу. Бакуго, мельком взглянув на него, тяжело выдохнул. — Пошли отсюда, этот хмырь бесполезен. Тодороки действительно большого труда стоило не держаться рукой за плечи Бакуго, от которого, на удивление, приятно пахло чем-то сладким. Помещение явно не было рассчитано на пятерых, и от пота шея и лоб Бакуго блестели — одна капля поразительно медленно стекала по его виску. Несмотря на все это, он, казалось, намного легче переносил недостаток воздуха, когда как Тодороки в любой момент готов был упасть прямо здесь. Бакуго, конечно, подхватил бы его, но испытывать судьбу он не собирался. Тодороки решил, что он обвинит в этом возвращение кое-каких воспоминаний, которые пока что ничего для него не значили. Полицейские пропустили его вперед, как будто он мог наблевать на них, и Тодороки, как только ступил наружу, тут же съежился из-за того, насколько холодно было за пределами помещения. Он слепо потянулся вперед и оперся рукой о ближайшую стену, чтобы не потерять равновесие, опустил голову и постарался отдышаться. Они стояли практически на улице, от холода его зубы периодически стучали, а плечи — подрагивали. Перед ним была лестница, позади — Бакуго и Айзава, которые запирали дверь, наваливаясь на нее всем телом, и напряженно о чем-то переговаривались. На этот раз Тодороки пришел в себя быстрее, потому что вспышки воспоминаний и ничего не значащих образов, больше похожих на театр теней на красном фоне, прекратились сразу же, как только массивная металлическая дверь захлопнулась. Бакуго обхватил ручку, похожую на штурвал или вентиль, и принялся закручивать ее по часовой стрелке, и только тогда Тодороки понял, что двое полицейских остались внутри. — Мы ничего не узнали, — зло выплевывает Бакуго, со злостью затягивая вентиль, как будто надеялся, что никто больше не откроет эту дверь. Айзава, тут же вытащивший телефон, даже не успел ничего сказать, как Бакуго продолжил. — Этот псих все ныл о том, что это должен был быть я, что Половинчатый должен был забыть все, и прочая хрень. И все из-за этих ослов, — Бакуго пнул дверь и, сгорбившись, сунул руки в карманы штанов. Теперь, по крайней мере, было понятно, почему в самом начале Бакуго поспешил закрыть дверь, прежде чем двое мужчин зайдут следом. Вряд ли они вообще были полицейскими, потому что они даже не зашли в участок, не говоря уже о том, насколько категорично они отказались впускать Айзаву внутрь во время их разговора. Было понятно, что эти двое, скорее всего, привезли сюда заключенного, прикинувшись полицейскими из другого отделения, но Тодороки правда не понимал, на что они рассчитывали. Хотя Тодороки их не раскрыл. Ему оставалось догадываться, кто первым разнюхал обман — Бакуго, который решил не впускать их и оставить на растерзание Сотриголове, или Айзава, который предугадал решение Бакуго и одним только взглядом наказал ему подыгрывать горе-актерам. — Идите в машину оба. Вернитесь в общежитие и будьте на связи, — Айзава вздохнул и отпер решетку, чтобы посмотреть внутрь. Тодороки заметил, как нерешительно дернулась его свободная рука, будто собиралась подтолкнуть стоящего к нему спиной Бакуго, но так и осталась на месте. Волосы Айзавы взметнулись, точно наэлектризованные, и глаза загорелись красным. Бакуго, собиравшийся снова пнуть несчастную дверь, шумно выдохнул и, сгорбившись, быстрым шагом направился наверх. Тодороки задержал взгляд на сосредоточенном Айзаве, который зажал телефон между плечом и ухом. Одна его рука схватила ленты у шеи и оттянула их вниз, и все то время, которое он вглядывался внутрь помещения, он ни разу не моргнул. Тодороки вдруг стало интересно, мог ли он стереть причуду у двух людей одновременно. Имеет ли значение расстояние? Можно ли смотреть сначала на одного человека, а потом на другого, не отключая при этом причуду? — Ты что-то хотел спросить? — Айзава вытянул свободной рукой телефон и, не глядя, снова набрал номер, что заставило Тодороки начать восхищаться им еще больше. Ему вдруг захотелось поблагодарить Айзаву за все, что тот сделал за эти несколько дней. За то, что он пришел в палату со спальным мешком, уставший и сонный, чтобы проследить, чтобы Тодороки не навредил себе или кому-то еще. За то, что не дал запаниковать еще больше при взгляде на свое лицо и не позволил ему действительно навредить себе тогда у ворот. За то, что он приехал в пятницу вечером так далеко, чтобы поругаться с его отцом насчет его безопасности и поддержать решение Тодороки, каким бы оно ни оказалось. Что он в принципе поднимал тему о том, что действительнобудет лучшим решением для безопасности Тодороки. Айзава не был похож на человека, которому есть дело до комфорта кого-либо, но сейчас, смотря на мужчину перед собой, который действительно заботился о нем, Тодороки думал только о том, как сильно он благодарен. — Нет, — он мотнул головой, словно простое "спасибо" могло сделать его беззащитным. Тодороки отряхнул руки, чувствуя себя ужасно из-за того, что он не мог сказать всего одно слово, несмотря на то, что благодарность попросту переполняла его.  Он поднялся наверх и обхватил себя руками, чтобы согреться. Холодный, почти кусачий воздух бодро забрался под его водолазку, и по плечам поползли мурашки, отчего вся одежда стала ощущаться колючей. Бакуго, сгорбленный и угрюмый, даже не взглянул на него — порывистым движением открыл дверь машины и быстро сел внутрь. Тодороки огляделся, как будто хотел увидеть что-то еще, и уныло поплелся к машине, измотанный и разочарованный тем, что ничего нового они так и не узнали. Хотя ехали они молча, в голове Тодороки творился хаос. Ему хотелось упорядочить мысли и обсудить их с кем-то, но Бакуго не был подходящим для этого человеком — слишком острый и грубый, слишком взвинченный и расстроенный прямо сейчас, он бы только испортил им обоим настроение еще больше. Тодороки знает, что, зараженный какой-то нелепой преданностью и обожанием, он спустит это на тормозах, и ему не будет до этого дела уже завтра, но это все равно кажется неправильным. Несмотря на то, что даже Тодороки понимает, что эти двое полицейских попались слишком легко, что является стопроцентным обманным маневром, сейчас ему совершенно не до этого. К тому же, там остался Айзава, который намного лучше знает, что делать дальше. Куда больше его волновали вспышки воспоминаний, смазанные и непонятные, как разбухший от воды текст книги. Нельзя сказать, что Тодороки помнит, потому что он скорее видит фрагменты своей прошлой жизни. Как он лежит на куче ледяных обломков, а чей-то кулак яростно сжимает ткань его футболки на груди. Как длинный и шершавый язык оставляет на его щеке мокрый зловонный след. Как он бежит по лесу под звук трескающихся деревьев, рассыпающихся в щепки. Ничем не связанные между собой фрагменты склеивались жаждущим мозгом в цельную картину и оттого больше походили на лихорадочный сон, чем на реальные воспоминания. Это никак не укладывалось в голове Тодороки — он не переживал эти моменты, но они все равно были в его сознании, как сцены из фильма от первого лица. Знакомое чувство давления в висках подсказывало, что он двигался в верном направлении, но слова Ииды о том, что это может быть опасно без наблюдения Исцеляющей Девочки осадили его. Тодороки очень не хотелось заливать все вокруг себя кровью из носа или падать в обморок, если он без присмотра попытается самостоятельно обойти барьер, поставленный чужой причудой. Хотя природу этой способности так и не выяснили, ему не хотелось верить, что Рен действительно забрал его воспоминания насовсем. Тодороки достал телефон из кармана и поднял шторку уведомлений. Помимо дюжины сообщений в других чатах, Мидория, Иида и Урарака в одном общем чате на четверых просили рассказать, как все прошло, когда он будет свободен, и Тодороки вдруг почувствовал себя таким уставшим и измотанным, что готов был остаться в машине до следующей недели. Ему нравились эти ребята и он уже уважал их, особенно после того, как они безоговорочно стали помогать ему, даже не подумав об этом прежде, но ему так не хотелось пересказывать все именно сегодня.  Краем глаза он посмотрел на Бакуго. Он прикрыл глаза и, скрестив руки на груди, опустил голову, которая забавно покачивалась на каждом повороте. Бакуго не спал, и каждый раз, когда его глаза опускались до конца, он сжимал свое плечо или дергал ногой, чтобы быть в сознании. Он определенно был сонным и слишком упрямым, как будто оставаться бодрствующим за пределами своей комнаты — жизненно важное правило. Вероятно, так оно и было, потому что Бакуго учился на героя, который должен быстро реагировать. Тодороки хотел попросить Бакуго провести его мимо одноклассников без вопросов, но решил, что лучше не стоит. Ему в любом случае придется разбираться с этим, так что лучше обойтись малой кровью, чем портить ее и на следующий день. Возвращение в общежитие, полное различных запахов и шума, ровно как вынырнуть из мертвенно тихого озера. Ледяная вода затекает в уши и закладывает их, холод сковывает мышцы, и от усталости уже нет сил бороться, плыть или дышать. Как будто кто-то ударил металлическим прутом по железному пласту, и в оглушительном гаме ты пытаешься понять, где ты находишься. Хотя к нему почти никто не подошел, все эти звуки разом обрушились на него со всех сторон, и Тодороки почувствовал себя дезориентированным. Бакуго, небрежно скинув уличную обувь, сунул руки в карманы, сгорбился и побрел прочь. Урарака и Киришима, которые до этого шли в их сторону вместе с Иидой и Мидорией, неоднозначно переглянулись, нахмурились, но не пошли следом. Тодороки, с усилиями наблюдавший за этой сценой, вдруг отчетливо понял, что эти двое общались с Бакуго немного чаще остальных. — Мы мало что узнали, — Тодороки наклоняется и аккуратно снимает ботинки, ставя их у самой стены, после чего направляется дальше, прямо к кухонной зоне, где Бакуго остановился у кипящего чайника рядом с Яойрозу. Желудок свело от одного только взгляда на печенье и чьи-то фрукты, и у Тодороки вдруг подкосились ноги. Его рот при мысли о еде вдруг наполнился слюной, как у собаки, которая клянчит с хозяйского стола кусочек. — Но мне кажется, он забрал их не полностью. Он показал мне несколько, чтобы подразнить, — Тодороки глубоко вдыхает какой-то древесный запах с чем-то сладким, похожим на шоколад, и тянет голову в нужную сторону, как ищейка. Перед ним на кухонной стойке стоит заварник со свежими чайными листьями после первого пролива, и он бездумно смотрит на чашку, которую ему протягивает Яойрозу. Тодороки на мгновение забывает все слова, и в голове свистит ветер. Она всего лишь решила заварить ему чай в тот момент, когда он вошел внутрь, достала печенье с фруктами и разложила их на тарелке, чтобы он перекусил. Он сжал челюсть, когда губы задрожали. Простой жест искренней заботы, а Тодороки готов был расплакаться, как ребенок — и это при том, что еще десять минут назад он собирался пролезть в общежитие через окно, лишь бы ни с кем не разговаривать. — Спасибо, — его голос подрагивает на первом слове, когда он решается посмотреть на нее и встретиться с этой доброй улыбкой. Может, в этом и не было ничего такого, но Тодороки вдруг вспоминает, как его встретили дома. На душе становится вдвойне паршиво — и из-за того, насколько дерьмовые в их семье отношения, и из-за того, что они испортили этот момент. — Это просто какие-то… фрагменты, картинки. Самые яркие, как мне кажется, — Тодороки оглядывает одноклассников, вставших по бокам от него, но останавливается взглядом на Бакуго. Тот широко расставил руки и уперся ими в столешницу, открыв прекрасный вид на свою спину, и, кажется, внимательно вслушивался в его слова. Тодороки не знал, понял ли Бакуго тогда, что происходит, и если да, то пытался ли он все это время понять, какие именно воспоминания вернулись. — Мне кажется, он сделал что-то вроде барьера в моей голове, — Тодороки дважды мягко постукивает подушечками указательного и среднего пальцев по виску, наблюдая за тем, как Яойрозу делает второй пролив чая перед тем, как оставить его настаиваться. — Он все говорил о подавленных эмоциях или вроде того. — Тогда твоя головная боль, когда ты пытаешься что-то вспомнить, это как создание лишнего напряжения в барьере, верно? Как если давить на стекло. Рано или поздно оно лопнет, — Мидория почесывает рукой щеку, задумчиво хмурится и устремляет свой взгляд куда-то наверх, как будто он физически может видеть своим мысли в виде текста. Как если бы они клубились в его голове, похожие на дым или на варево, но визуализировались уже упорядоченными и понятными. Яойрозу забирает с соседней столешницы черную матовую чашку Бакуго и ставит ее рядом с заварником и белой чашкой Тодороки, на которой был напечатан дверной ключ с его лицом. На кружке Бакуго появляются красные отпечатки в тех местах, где ее пальцы нагрели покрытие, и Тодороки так заворожен этим, что даже не задумывается о том, почему утром ему не было до этого дела. Он внезапно почувствовал себя ребенком, который впервые увидел карточный фокус. — Я думаю, делать такое самостоятельно очень опасно, — категорично заявляет Яойрозу, медленно разливая чай по кружкам. Иида рядом с Мидорией одобрительно хмыкает. — Согласен. Если человек ломает так стекло, оно обязательно ранит его, — Иида пододвигает тарелку ближе, даже не глядя, и Киришима, который все это время молча хмурился и беспокойно переступал с ноги на ногу, тревожно ерзая, вдруг тяжело выдохнул. — Должен быть более безопасный способ. Вдруг резкая лавина воспоминаний настолько выведет тебя из строя, что ты не справишься? В этом была своя правда — как бы Тодороки ни хотелось вернуть все эти воспоминания, становиться эмоционально нестабильной бомбой или овощем ему хотелось намного меньше. Если проделать в плотине даже небольшую брешь, вода с таким давлением может разломать ее, хлынуть бурным потоком и убить раньше, чем придет осознание. — Но у нас был способ, — Киришима недовольно сжимает челюсти всего на мгновение, но этого хватает, чтобы Тодороки обратил внимание на то, с каким отчаянием одноклассник говорит это. — Этот парень может вернуть воспоминания, надо просто заставить его! Нам просто не дадут с ним больше разговаривать, раз результата мы не добились. Тодороки борется с желанием прикусить губу, скопировав тем самым жест молчавшей Урараки. Он вспоминает боль в голове, вспоминает ощущение, будто об виски бьются крылья и клювы тысячи напуганных птиц, запертых в черепной коробке, будто рой тысячи насекомых врезается в его глаза изнутри, и его поглощает легкая паника. Если это было последствием всего лишь трех или четырех воспоминаний, то что же будет, если они вернутся все разом? — Он раньше работал психотерапевтом. Думаю, блокировал чересчур травмирующие воспоминания. Можно попробовать… найти этих людей, — Тодороки берет в руки кружку, и горячие керамические стенки приятно согревают пальцы, подмерзшие на холоде. Чай был до нелепого вкусным, не очень терпким и с приятным послевкусием, но, все же, горячим. Тодороки поставил кружку обратно на столешницу и с удивлением обнаружил, что Мидория и Яойрозу улыбаются, как будто увидели что-то знакомое. Видимо, прошлый Тодороки любил остывший чай. — Это конфиденциальная информация. К тому же, если воспоминания тех людей были настолько травмирующими, что их необходимо было заблокировать, ни в коем случае нельзя пытаться вытащить их наружу, — Иида покачал головой. Тодороки, конечно, и не думал об этом — он лишь хотел проверить, получилось ли у кого-то сломать или обойти этот барьер без последствий, но поправлять старосту он не решился — это все равно было бы бессмысленно. Они все еще многого не знали касательно этой причуды. Например, как она блокирует необходимые воспоминания и действительно ли она блокирует их, а не передает их владельцу причуды. В таком случае, самом противном из всех, все их теории сейчас становятся бесполезными, и Тодороки должен признать, что это имеет смысл. Потому что он все еще не может выбросить из головы то, как Рен облизывался, рассказывая об украденных воспоминаниях. Если Рен хранил все травмирующие события своих подопечных или подпитывался ими, то он вполне мог сойти с ума, стать преступником и вступить в банду после смерти невесты. — Можно… можно попросить Шинсо помочь. — А ты сможешь?  Тодороки удивленно смотрит сначала на Мидорию, который стремительно разблокировал телефон, а затем на сосредоточенного Ииду, который с опаской поджал губы. Кем бы ни был этот Шинсо, отношения у них явно были напряженными. Тодороки не понимал, чем именно тот может помочь, но очень надеялся на то, что он согласится. — Думаю, да. Нужно предложить эту идею учителю. Если он сможет организовать еще один разговор с этим преступником, а потом попросит Шинсо, то у нас появится шанс, — улыбка Мидории растягивается от уха до уха, и Тодороки чувствует облегчение. Он оглядывается, чтобы найти взглядом фигуру Бакуго, но замечает, что ни его, ни Урараки с Киришимой уже нет рядом. Становится немного тоскливо, но не настолько, чтобы расстраиваться и портить себе настроение от хороших новостей. Слабая надежда, похожая на утреннюю росу, от которой леденеют мокрые и босые ноги, бодряще окутывает его полностью, и от опустошенности, что оголодавшей мерзостью пожирала его всего час назад, не остается ни следа. Тодороки медленно надкусывает печенье, запивает его чаем, который разбавили холодной водой, и чувствует, что он именно там, где и должен быть. Что он на своем месте, и ничто не сможет изменить это. И никто не сможет отнять у него это.