Мы

— То есть… совсем ничего? В голосе Каминари — он специально узнал, как его зовут — слышится разочарование. Тодороки неловко ерзает на одной из скамеек на улице и плотнее оборачивает концы шарфа вокруг своих пальцев. Яойрозу с досадой смотрит на него, порывается зачем-то поднять рукава своей куртки и оголить предплечья, но останавливаться. Девушка с невероятно длинными волосами, завязанными в большой домашний пучок, и языком, слегка свисавшим с губ, останавливает ее своими длинными гибкими пальцами. Она качает головой, но из-за количества теплой одежды кажется, будто она вертит всем корпусом. Тодороки не понимает, как можно настолько мерзнуть в такую погоду, но он не имеет ничего против, потому что это действительно выглядит приятно. Они решили расположиться на улице, когда Мидория вдруг сказал, что там больше пространства для маневра. Тодороки не мог винить его за осторожность — если что-то из слов его одноклассников будет шокирующим, его сломанный мозг точно отреагирует неправильно. Все эти люди учатся на героев, они явно успеют остановить его до того, как он что-то сделает, но Тодороки не хотел рисковать и не хотел ломать вещи, которые дышали воспоминаниями. Бакуго здесь не было. Не только Бакуго, но и еще пары-тройки человек, но он еще не успел запомнить все имена. Список класса был в свободном доступе на сайте школы вместе с фотографиями учителей, и Тодороки нашел действительно умилительным, что у Бакуго в комнате стояла фигурка с одним из них.  Он какое-то время угрюмо смотрел в землю, пытаясь справиться с чувством вины, которое грязной тиной заполнило его рот. Ему удалось прохрипеть, что он не знает, о чем хочет спросить, и после недолгой тишины Каминари шмыгнул, отчего его покрасневший нос забавно сморщился, и задал этот вопрос. Девушка с розовой кожей, та самая Мина Ашидо, которая создала опрос, просто дернула рукой. Каминари резко вздохнул и болезненно, тяжело задышал, когда ее локоть с силой уткнулся в его ребра. — Ты всегда знаешь, что сказать, не так ли? — Мина была ворчливой, но, несмотря на веселый тон, в ее голосе слышалась нервозность. — Эй, это правильный вопрос! — Каминари почти вскрикнул, как будто у него не хватало воздуха для дыхания, но хватало на препирательства. Тодороки заметил, как несколько человек усмехнулись. Существовали ли вообще неправильные вопросы? Ему кажется, что нет. Неуместные, может быть. — Ну так? — одноклассник оборачивается на него и впивается в него выжидающим взглядом, легким и любопытным. Тодороки кажется, что он сидит на ящике с динамитом, который вот-вот рванет, и держит в руке подожженный фитиль. Он выпутывает из шарфа свои пальцы, и Киришима с Миной, по какой-то причине, стараются не смотреть на этот шарф. Девушки сидели на скамейках, а парни, которым не хватало места, то прислонились к столикам и спинкам скамеек, то уселись на траву. Везде были постелены коврики для йоги, немного мятые, старые и рваные в углах или по центру. — Нет, я… я даже не знал о существовании причуд. Мой папа сказал мне о них, — Мидория и Иида стойко нахмурились, а на лицах остальных появилось стойкое беспокойство, — и тогда я удивился. Это… было странно. Как будто я знал, но не помнил, и не придал значения. Трудно сказать, — Тодороки снова ерзает, потому что не может найти удобную позу. Хотя он оторопел от прямого вопроса Каминари, Тодороки был благодарен за то, что ему дали возможность начать, оттолкнуться от чего-то, что он знает. Каминари явно не знал, что делает, и это инстинктивное желание дать кому-то опору явно было присуще им всем. Тодороки действительно был благодарен им. Сегодня был выходной, и они только-только вернулись с курсов. Кто-то все еще был в спортивной одежде, и Тодороки чувствовал смесь трогательных эмоций, как будто им было важно сначала помочь Тодороки, а потом заняться своими делами. Но, конечно же, большая вероятность того, что они слишком устали, все еще витала в воздухе. Это было действительно трудно объяснить даже самому себе. Как будто знание о причудах было настолько же базовым, как навыки чтения или письма, языка, знания своей страны или города. Тодороки не задумывался об этом, но когда впервые услышал про причуды, то появилось ощущение, будто он внезапно вспомнил это. В тот момент секундная радость мигом сменилась горем. — А ты помнишь, как пользоваться своей причудой? — Каминари снова задает наводящий вопрос, по-прежнему не понимая, насколько помогает ему. Джиро долгим взглядом сверлит его затылок, но остальные понятливо кивают, как будто это был правильный вопрос, который и в голову им не пришел, но который стоил такого внимания. Токоями, парень с птичьей головой, просто стоял позади всех и, скрестив руки на груди и опустив голову, молча упирался лопатками в стену с закрытыми глазами. Он тихо замычал и что-то пробормотал, и Тодороки правда старался не отвлекаться, но это было тяжело. Он все еще не согласен, что это одна причуда, а не две. — Нет, — Тодороки пожимает плечами и вытягивает правую руку, напрягая мышцы, как будто это что-то могло доказать. Киришима мотает головой и издает протестующий звук. Он поднимается с коврика на земле, упирает руки в бока и воодушевленно мотает головой из стороны в сторону. — Ну, это бред, — Киришима хлопает в ладоши, и Тодороки готов подавиться от возмущения, которое сдавило горло. Спокойный тон одноклассника был похож на то, как человек со снисхождением отвечает на слабые аргументы в заведомо провальном споре, хотя ничего такого явно не имелось в виду. Тодороки понимал, что никто не обвинял его во лжи, но все равно чувствовал злобу и раздражение, как будто это не он здесь потерял память. Киришима поворачивается к Яойрозу и воодушевленно улыбается ей, совершенно не задумываясь о том, что происходит в его голове. Вероятно, потому что не подразумевал ничего плохого, и это Тодороки виноват в своей враждебной реакции. Он попытался усмирить свой пыл чувством вины, потому что Киришима просто хотел помочь. — Яойрозу, можешь создать листочек? Как стикер, — прежде, чем Тодороки хотя бы подумал о том, что он имеет в виду, лицо Яойрозу осветилось, как будто она поняла, что он хочет сделать. В следующий момент она перевернула ладонь, и на внутренней стороне ее ладони замерцал бело-розоватый свет. Тодороки вытаращился на ее изящную руку с широкой ладонью, на которой появился бледно-голубой листочек примерно десять на десять сантиметров. Он внезапно подумал о том, как Бакуго утром отзывался о пледе, и ему захотелось извиниться, спрятаться и восторженно вздохнуть одновременно. Он пропустил, в какой именно момент Киришима достал ручку, но он вздрогнул и непонимающе уставился на одноклассника, когда тот положил все это на столик сбоку от Тодороки. — Давай, бро. Распишись. Он скептически смотрит на Киришиму с приподнятыми бровями, как будто это самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал. Конечно, с учетом его амнезии, вряд ли это имеет ценность, но важен сам факт. Тодороки нехотя подчиняется. Ручка настолько привычно ложится в его правую руку, что это сбивает с толку, и он, придерживая стикер за край пальцами левой руки, даже не успевает подумать о том, что не знает, с чего начать, как подпись появляется сама. Короткое "Шото" на английском языке, и последняя буква больше похожа на "д", чем на "о". Это настолько необычно, что Тодороки в полном шоке смотрит на свою руку, будто она сейчас оторвется от его тела, как живая, и сбежит прочь. Или придушит его. — Видишь? — Киришима счастливо и воодушевленно улыбается, как человек, который понял, как решить сложную задачу. Сэро рядом удивленно гудит, крепкий парень с хвостом издает понимающее мычание, а глаза одного из его соседей по этажу, того, который утром выпил кофе с великолепно выглядящим чизкейком, чуть прищуриваются. Каминари хлопает Киришиму широко оттопыренной ладонью по задней поверхности бедра, все еще сидя на земле. — Если бы он не знал своего имени, это было бы эпичнее, но ты все равно молодец, — он по-доброму улыбается, и от широты его улыбки закрываются глаза. Киришима отвечает на похвалу тем, что победоносно вскидывает сжатый кулак, будто только что занял первое место в соревновании. — Нет, Киришима прав, — Иида поправляет очки средним пальцем, поднимая их выше к переносице, а затем укладывает обе руки на спинку скамейки. Тодороки было интересно, носит ли их староста линзы во время физических нагрузок. Хотя он не особо много знал о специфике их будущей работы, но было абсолютно очевидно, что она связана с драками и спасением, и очки явно не дешевое удовольствие. Они же могут сломаться в самый неподходящий момент. Мидория, плотнее укутавшись в насыщенный синий плед с узором из красных и желтых полос, быстро закивал, отчего лиловая и мягкая на вид шапка начала сползать ему на брови. Было ясно, что она была мала ему, так что скорее всего она была чужой. Один из одноклассников с острым подбородком и светлыми, тщательно уложенными волосами, жалостливо и несколько раздраженно приподнял брови и аккуратным движением поправил эту дурацкую шапку. Тодороки еще не разговаривал с ним, но время от времени слышал, как он вставлял драматичное "немыслимо!" и прикладывал тыльную сторону запястья ко лбу, закрывая глаза и вздергивая подбородок. А еще где-то в груди Тодороки теплело каждый раз, когда этот парень абсолютно незаметно где-то что-то поправлял на своих одноклассниках, будь то складка на одежде или выпавший волос, оставшийся на лопатке. Либо никто действительно не замечал этого, либо все настолько привыкли, что уже двигались с плавными движениями, точно зная, когда и кто сделает следующий шаг. — Я согласен, — Мидория кивает, пестрый шарф на его шее с отвратительной топорщащейся бахромкой плавно покачивается, когда он начинает ерзать от волнения. — Это как мышечная память, как умение писать! Просто сделай это, и все, — Мидория делает что-то, и на его коже тут же начинают плясать бело-зеленые молнии. Они освещают его лицо и с предвкушением потрескивают, огибают его руки и хаотично скапливаются в самых разных местах, а воздух из-за них пахнет по-другому. Каминари делает то же самое, но те, кто прижимался к нему до этого, тут же отшатываются, когда желтые молнии более энергично и осознанно перескакивают меж пальцев и ресниц, трепещут в волосах и стекают в ладони, как живые. Воздух пахнет свежестью и озоном — настолько это приятно. Было завораживающе смотреть на то, как Киришима загрубевшим острым пальцем делает царапину на рукаве своей рваной рубашки. Как самый низкий одноклассник, Минета, перебирает в крошечных руках липкий шар со своей головы. Как из икр Ииды буквально торчат выхлопные трубы, а язык хорошо укутанной девушки завязывается в узел. Смотреть на то, как его одноклассники непринужденно используют причуды, будто это всего лишь сгибание пальца, было, несомненно, увлекательно. Это не могло изменить его мысли о собственной причуде. Тодороки снова вытягивает руку и пытается сделать так, чтобы пошел снег, как это было в его первый вечер дома во время телефонного звонка, пытается охладить свою руку и представить, как на ней, будто на стекле, нарастает иней, закручиваясь в спирали. Ничего не происходит, даже когда он просто думает единственное слово, повторяя в голове бесконечное "замерзни", как последняя попытка отчаявшегося. Он разочарованно вздыхает и опускает руку. — Ты слишком много думаешь, — замечает Токоями, и Тодороки правда старается не таращиться на него. Когда он разговаривает, то закругленный острый клюв едва слышно пощелкивает, а мягкие пуховые перья у рта тихонько дергаются. Одноклассник медленно моргает, и Тодороки может поклясться, что на долю секунды видит мутную пленку третьего века. Токоями отталкивается от стены, но его руки все еще скрещены, когда он подходит к лавочкам. — Темные мысли. Дай этому просто существовать, — Токоями обходит лавку и встает прямо перед ним, оттесняя остальных. Каминари и Мине приходится отклониться в сторону, чтобы увидеть что-либо, Мидория и девушка с длинным языком вытягивают головы. Тодороки поднимает правую руку, но Токоями тут же накрывает ее своей теплой широкой ладонью и опускает ее вниз. — Не эту. Тодороки с подозрением и легким страхом смотрит на ту, что должна полыхать огнем. Его одноклассник стоит слишком близко, и даже если он никому не причинит вреда, то перья на его голове могут пострадать. Тодороки поднимает левую руку и пальцем указывает на волосы. — Твои… — О, — он, опомнившись, кивает и отходит, чтобы встать рядом с Шоджи. Какое-то время он смотрит на руку и ничего не делает. Даже если предположить, что огонь по его команде вспыхнет и мягко окутает его предплечье или ладонь, Тодороки, скорее всего, запаникует, когда попытается это выключить, но не преуспеет в этом. Расплавятся ли пуговицы на его одежде, как вчера? Если нет, то почему это произошло с ними, но не с его рубашкой? Которая достаточно хорошо сохранилась, если не считать прожженных дыр от капель пластика. — Не связывай причуду с плохим, — Мидория разговаривает мягко, будто пытается внушить ему что-то, как опасливому зверенышу. Тодороки кажется, что если он поднимет взгляд, то Мидория будет стоять на почтительном расстоянии в полуприседе с поднятыми руками, но одноклассник, на самом деле, остается на месте. Разве что улыбка на его лице растягивается так широко, что едва ли не выходит за пределы лица. — То, что произошло, было выбросом эмоций, случайностью, ты не виноват в этом. Но это твоя причуда, только ты решаешь, какой она будет, как использовать ее, — Мидория заправляет концы шарфа под кофту, чтобы они не мешались, и собирается встать, когда на его плечи опускаются руки Ииды, чтобы он остановился. Тодороки перестает смотреть на них и как-то заторможенно принимается разглядывать руку, шевеля пальцами. Он не собирался ранить брата. Он хотел, чтобы ему было больно, чтобы он испугался и почувствовал то же, что пожирало Тодороки все это время, проведенное в неведении. Но ни в коем случае не реальная боль. Тодороки испугался и замахал руками, надеясь сбить огонь или скинуть его с себя. Может, Мидория был прав, и он не совсем виновен в том, что произошло. Не полностью. Может, красный цвет и дикий огонь на самом деле были не так плохи, как он думал на самом деле. Глаза Бакуго были красными. Беспокойными, напыщенно злобными и раздраженными, но теплыми. Не обжигающими. Тодороки думает о руках, которые свободно пишут английское "Шото" на маленьком листочке, о скачущих желто-зеленых молниях, о бугристой твердой коже, и рука теплеет. Пламя снова танцует на его ладони, от жара воздух над ним сминается, как прозрачная вуаль. Огонь тепло лижет его пальцы, точно ласковый зверь, но не уходит дальше ладони, потому что Тодороки не хочет этого. Он широко таращит глаза, когда пламя, снова разумное и такое живое, как по команде перебирается с одного пальца на другой, а затем, сморщиваясь, уменьшается на ладони, становясь крошечным, как яркий лягушонок. Дрожь и приятное ощущение в мышцах напоминает блаженное чувство эйфории, как у спортсмена, вновь занявшегося своим делом после недели воздержания. Тодороки завороженно смотрит, как пламя, укрощенное одним только его желанием, тает в его ладони и совсем бесшумно исчезает, когда он сжимает руку в кулак. Ни дыма, ни треска, ни шипения подгоревшей плоти — только мерный гул вдруг стихает, как медленно прекращающаяся мелодия. Тодороки даже не знал, что все это время не дышал, пока огонь вдруг не исчез в его руке. Воздуха в его легких не осталось, но он вдруг тяжело выгоняет из груди то, что было, и шумно втягивает его сквозь широко раздутые ноздри, как будто ожидает почуять гарь. Но на ладони по-прежнему нет копоти или ожога, а воздух все еще пахнет февральской свежестью. Он поднимает взгляд и не может не улыбнуться краешком губ. Выражение лиц одноклассников сбивает его с толку. Они, кажется, безумно счастливы этому, и Тодороки сам не понимает, как объяснить то, что он сделал — будто действительно собирался объяснять, как и почему он дышит. Мидория и Киришима широко улыбаются, и их глаза почему-то выглядят влажными. Иида выглядит гордым, как старший брат, а Яойрозу прикрыла своей широкой ладонью рот, приобняв подругу свободной рукой. Тодороки поворачивает голову, чтобы увидеть морщинки в уголках глаз Шоджи и странный мерцающий черный капюшон на Токоями, который довольно кивал. Каминари и Мина, кажется, выглядели счастливыми и расслабленными. Хотелось улыбаться вместе с ними. Тодороки чувствовал тепло где-то в глубине груди, оно поселилось там, как огонек, который пропал с его ладони и устремился прямо за грудину. Тот огонь, который до ужаса напугал его вчера, прирученный и теплый, постепенно старался отогреть что-то ледяное внутри, опасливо затаившись. Тодороки с наслаждением слушал истории с уроков и перемен, которые ему наперебой рассказывали с разных сторон. Слушал, как готовились к концерту, в котором он тоже принял участие. Как, несмотря на тяжесть быта, находили компромисс и становились сильнее, восхищаясь друг другом, как тренировались вместе, как проходили практику и стажировку, как отдыхали и работали в лагере. Как в первый раз, еще толком не зная друг друга, стали биться с группой злодеев. К Тодороки с двух сторон прижимались люди, не давая ему забрести слишком глубоко в собственный мозг, и позволяли разговору просто течь туда, куда ведет русло. Были темы, из-за которых, казалось, его одноклассники терялись, осторожно подбирая слова. Кружили над ними, точно стайка канюков, и все никак не пикировали, чтобы обглодать умершее животное, будто рядом в засаде сидел хищник куда крупнее. Имя Бакуго в такие моменты произносилось медленно и задумчиво, будто никто не хотел упоминать его всуе, но не без обычного тона. Тодороки заметил, что некоторые часто упоминают о нем или дразнят с озорством и смехом, как будто раздражать его — самое лучшее развлечение на свете. Особенно в его присутствии. Тодороки не мог наслушаться, не мог найти в себе силы вступать в беседу как-либо, кроме использования "почему?" или "а потом что?", будто он не знал больше других слов и не мог придумать, как еще сложить буквы. Ему было тепло и спокойно, он получал ответы даже на те вопросы, которые даже не успел задать или сформулировать. В беседе участвовали не все, только чуть меньше дюжины людей — с остальными, как Тодороки понял, он общался не так близко. И тем не менее они не уходили, расслабленно сидя на периферии и, кажется, в той же мере наслаждаясь байками. Тодороки узнал о девочке, которая научилась улыбаться. О тех, кто снова верит в героев благодаря ним. Об их путешествии на I-остров, о котором говорил его доктор, и о том, как они заселялись и устраивали конкурс на лучшую комнату. В какой-то момент разговор перестает быть таким насыщенным, и хотя он все еще слушает, как ребята рассказывают ему обо всем подряд, Тодороки неожиданно для самого себя начинает наблюдать. Каминари, все еще на земле, бесцеремонно обхватил двумя руками хвост рослого и крепкого парня, который, кажется, не замечал этого или не возражал вовсе. Он перебирал легкую редкую шерстку, которая время от времени опадала, и не забывал постоянно поддакивать Киришиме. Они с Миной Ашидо сцепились за локти, когда он показывал на спину и тыкал рукой в забавно смутившегося Сэро, который, кажется, в полете в одиночку поймал Бакуго голыми руками. Тодороки попытался не думать о том, загорелись ли у него от этой фразы глаза. Тодороки смотрел, как Джиро накручивает на палец эквивалент провода, свисавшего с уха. Как Хагакурэ, судя по всему, перебирает меж пальцев волосы Яойрозу — на одной из ее невидимых рук была перчатка. Как Иида за пару часов их разговора не ссутулился ни на миллиметр, хотя его плечи и позвоночник, казалось, уже должны были дьявольски устать. Он снова посмотрел на Токоями и Шоджи, которые примостились чуть в отдалении и облокотились о столик, чтобы никому не мешать, тихо переговариваясь меж собой. Шоджи был намного выше, и на одной из его шести, черт возьми, рук был округлый рот, который находился ниже головы Токоями. Это выглядело настолько неправильно, что он просто не мог оторваться от этого — его уже второй день заботила эта мелочь. Разговор, кажется, стих, когда они заметили его отвлеченность, но Тодороки не сразу обратил на это внимание. Вчера над такой же ситуацией забавно подшутили, чтобы он расслабился и не нервничал, но сейчас все его тело, каждая мышца, каждая клеточка была пропитана горячим любопытством. — Ты можешь разговаривать двумя ртами сразу? — не в силах больше сдерживаться, Тодороки выпалил свой вопрос буквально на одном дыхании, как будто кто-то мог его перебить или как будто он не заговорит об этом никогда больше, если будет медлить хотя бы секунду. Шоджи замер вместе Токоями, и Тодороки скорее почувствовал, чем услышал, как на них опустилась мертвая тишина. Даже если эту тему не стоило поднимать, даже если это был неприличный вопрос в их обществе, Тодороки буквально умирал от желания узнать ответ. Шоджи медленно повернулся к нему. Токоями нахмурился и с плохо скрываемым любопытством посмотрел на друга, который опустил взгляд на свои отростки, где на другой руке тоже появился рот. Он так и застыл на пару мгновений, пока Тодороки не понял, что никто, на самом деле, даже не задумывался об этом. Мидория тихо, но счастливо рассмеялся, как будто эта ситуация была настолько знакомой, что можно было не сдерживаться. Иида за его спиной принял странное выражение смирения, а Киришима и Каминари с любопытством разглядывали Шоджи и Токоями. Они забавно уставились на отростки в виде ртов, которые одновременно и несинхронно шевелили губами, пока через полминуты не раздался звук с обеих сторон. Тодороки широко раскрыл глаза, словно мог что-то упустить, и принялся разглядывать то с одной стороны, то с другой, как двигаются губы: — Судя по всему, это возможно, — звук двоился и не совпадал, но интонация и произношение были одинаковыми, и это почти вызвало головную боль. — Может, у тебя еще есть вопросы? — Яойрозу широко улыбнулась и встала со скамьи, чтобы размяться. Ее блестящие черные волосы выскользнули из невидимых рук, и укутанная сонная одноклассница вдруг поежилась, покачнулась и склонила голову вперед, когда Мина подошла ближе и придержала ее обеими руками. Тодороки какое-то время рассматривал эту сцену, а затем снова вернулся взглядом к Токоями. Его клюв странно щелкнул, темный капюшон странно надулся, и только он хотел задать вопрос, как понял, что его одноклассник не отбрасывал тень. Вообще. Тодороки нахмурился и еще раз внимательно посмотрел тому под ноги, но Токоями, словно картинка, приделанная фотошопом, так и не понял, в чем дело. — Я хотел спросить, вылупился ли ты из яйца, но ты… без тени, — было непросто свыкнуться с тем, что его одноклассники могут быть невидимыми, ходить с головами животных или отращивать и убирать части тел, и он до сих пор не может принять это. И тем не менее у человека, реального, живого, стоящего прямо напротив тебя, должна быть хотя бы тень. Даже от одежды невидимой девушки была тень. Тодороки усомнился в том, что он в своем сознании, и еще больше усомнился в реальности происходящего в тот момент, когда странный мерцающий капюшон вдруг фыркнул и чужим голосом прокаркал сонное и грубое "умник, тоже мне".  Может, он сейчас лежит в коме где-то в больнице, но скоро проснется со всеми своими воспоминаниями в настоящем мире, где не существует ничего из этого. Даже если во все остальное он поверил достаточно легко, то отсутствие тени, то есть банального физического явления, которая перетекла кому-то под капюшон и начала обзываться, было просто чересчур. Токоями нахмурился, неловко прочистил горло, из-за чего его перья вдруг затрепыхались, а потом дернул завязки кофты и заставил ее края сморщиться вокруг своей головы. Мерцание пропало со сдавленным уханьем, и Тодороки уже даже не знал, какая степень удивления отражена на его лице. Отражена ли вообще. — Это Тень. Моя причуда. Это… долго объяснять. Как будто этого было достаточно для кого угодно. Как будто это не противоречило физике. Тодороки просто должен был принять это и не задавать вопросов. Ему стало любопытно, спрашивал ли прошлый Тодороки что-то подобное. Он точно знает, что был бестактным и прямолинейным, но реакция окружающих говорит о том, то вряд ли он интересовался их жизнями или особенностями. Если бы он задавал подобные вопросы, ребята бы выглядели во много спокойнее. Дверь с гулом отъезжает, и Тодороки резко оборачивается, стараясь прийти в себя и не так сильно волноваться. Его одноклассница с растрепанным пучком на макушке, краснощекая и широко улыбающаяся, приветливо машет ему высоко поднятой рукой, идя чуть позади хмурого сгорбленного Бакуго. На них одинаковые синие спортивные штаны с белыми лампасами, которые были у многих здесь. Девушка куталась в дутую розовую куртку с неаккуратно повязанным черным шарфом, и Бакуго в тонкой черной футболке и бомбере с меховым капюшоном выглядел так, будто не чувствовал холод. Она шла чуть позади, но ускорила шаг, нарочно толкнув Бакуго локтем, и поспешила к ним. Бакуго фыркнул ей вслед, скривился, будто наступил в лужу, и вошел обратно в здание. Тодороки не особо расстроился, хотя и было неприятно, но он не мог точно назвать причину, почему именно. — Привет! Я Урарака, — улыбка не сползала с ее лица, точно приклеенная, но не такая же постоянная, как у Каминари. Он видел серьезность в уголках ее глаз и чувствовал что-то твердое в ее тоне, что заставило его повести плечом и немного отодвинуться. Тодороки вдруг подумал о том, как животные чувствуют личные границы друг друга и отходят, меняя траекторию своего пути, если есть шанс зайти на территорию сородича. Как будто ты идешь мимо злого кота и неосознанно стараешься увеличить расстояние между вами, делая шаг в сторону, только бы не получить когтистой лапой. — Прости, я бы пришла раньше, но мы задержались на полигоне, — Урарака вдруг выпрямилась, будто ей вместо позвоночника вставили металлический стержень, приняла устойчивое положение и прижала согнутые в локтях руки к бокам, сжав кулаки. Ее лицо вдруг на секунду стало суровым и холодным, как у бойца, но она тут же расслабилась и улыбнулась. Тодороки чуть склонил голову. Ему на секунду стало понятно, почему они с Бакуго задержались — в ее маленьком теле была сокрыта энергия и грамотно контролируемая сила. — Что я пропустила? — Тодороки интересовался причудами, — Мидория тепло улыбнулся, его щеки по-хомячьи надулись. Он даже не успел сформировать ответ или почувствовать хоть какой-то импульс, как одноклассник уже ввел ее в курс дела. Его желание участвовать в разговоре, когда к нему не обращались, казалось обыденным для других, и Тодороки подумал, что это странно. Хотя, может быть, это типично для героя — лезть туда, куда не просят. Лицо Урараки не изменилось, но что-то в ней точно было не так. Тодороки просто не мог понять, что именно. — Хотела бы я услышать это, — она, будто ничего не случилось, сунула руки в карманы. Ее спина оставалась до странного прямой, она не садилась на свободное место и по-прежнему стояла недалеко от скамьи Тодороки. Он только сейчас заметил, что ряды одноклассников несколько поредели, но те, чьи имена он точно знал, все еще оставались рядом. Скорее всего, они действительно мало общались. — Ну так… — она прочистила горло, улыбка сползла с ее лица. Урарака хотела что-то сказать, и вместо того, чтобы сделать это, ее взгляд заскользил по одноклассникам и практически незаметно остановился на одном месте. Тодороки и не заметил бы, если бы не научился за эти несколько дней размышлять о том, какие действия совершают окружающие. Сначала он подумал, что она посмотрела на Мидорию, но только после того, как Иида нахмурился и качнул головой, понял, что Урарака ждала указаний старосты. — Каков план? Или у тебя еще остались вопросы, которые необходимо задать? Тодороки вдруг понял, что ему действительно нужен план. Все то время, что он провел в сознании, он бесцельно скитался от одного человека к другому, преследуя цель узнать прошлого человека. Хотя было понятно, что Тодороки никогда не станет прежним, даже если вернутся все воспоминания, это было необходимо для того, чтобы заполнить пустоту в сознании. Человек, у которого нет воспоминаний, не может думать или размышлять о чем-либо, не может строить планов. Теперь, когда несколько пробелов более или менее заполнено, пришло, наконец, время, чтобы определиться, что делать дальше. Хотя вопрос Урараки прозвучал грубо, будто ей не хотелось со всем этим возиться, он видел, что она ничего из этого не имела в виду, так что Тодороки было все равно. Скорее всего, она была человеком действия, который всегда имел цель и твердо шел к ней. — Хотел спросить, родилась ли ты невидимой, и как ты… подстригаешь волосы или ногти. Есть ли смысл в фотографии для документов или как проходят приемы у врачей, — Тодороки посмотрел на невидимую девушку. Та взвизгнула и схватилась за плечо сонной девушки с длинным языком. Он не мог ничего сделать со своим любопытством. — И о твоих ногах. Как работают эти… трубы? Нужно ли топливо или вроде того? Есть ли вероятность задохнуться угарным газом? — Иида вздернул брови, но вовсе не выглядел удивленным, как будто уже отвечал на подобный вопрос. — И еще, — Тодороки повернулся к робкому, крупному однокласснику, который тут же съежился, — твоя голова. Она камен… — Что ж! — Яойрозу хлопнула в ладоши, оборвав его на полуслове. Тодороки чуть нахмурил брови, разочарованный тем, что ему не дали договорить. — Нам действительно стоит обсудить, что делать дальше, — она делает шаг вперед, и Киришима подтаскивает стол поближе, когда Токоями и Шоджи отодвигаются в стороны. Тодороки снова оглядывает всех, кто остался здесь, замечает открытую дверь в здание и думает, что внутри наверняка будет холодно. — Мы уже знаем, что то, что мы рассказываем о тебе, не помогает твоим воспоминаниям проснуться, — Яойрозу оголяет руку, закатывая рукав до середины плеча, и прямо из кожи вытягивается стандартный белый листок. Тодороки действительно старается не глазеть на это. Бумажка плавно слетает на край стола, почти падая, и Яойрозу упирается в нее своей широкой ладонью, принимаясь писать. Она пишет короткое "истории из прошлого" под первым пунктом. Тодороки даже не подумал о том, что ребята параллельно пытались понять, вернет ли это ему память, и поэтому все не прекращали свои рассказы. — Использование причуды тоже не помогло, — Токоями со скрещенными на груди руками склоняет голову вниз и закрывает глаза. — Даже огонь. Яойрозу снова быстро пишет это на листке под номером два. Ее почерк был ровным и до смешного идеальным, как будто кто-то просто печатал эти буквы. Тодороки вдруг подумал, что этого просто не бывает, и тем не менее. — Стрессовая ситуация, страх или злость тоже не помогли, — Мидория хмурится и мельком смотрит на него, и Тодороки понимает, что одноклассник имеет в виду вчерашний пожар и травму его брата. Яойрозу кивает и продолжает писать, но смотрит уже на Ииду. Строчки остаются ровными, и Тодороки в таком восторге, что даже завидует. — Боль, видимо, тоже. Урарака нахмурилась и повернула голову в сторону двери, уверенная, что все слишком заняты, чтобы смотреть на нее. Тодороки бы тоже не заметил, если бы не посматривал на нее время от времени, потому что не понимал ее. Взгляд Урараки задержался там, у колонн, между которыми была стеклянная отъезжающая дверь, словно там кто-то стоял, но, как бы Тодороки ни всматривался, он не мог понять, что она разглядывала. — Бакуго сказал, — она медленно повернула голову, продолжая говорить, — что воспользовался чем-то триггерным, — голос ее был медленным и почти недовольным. Мидория и Иида первыми посмотрели на нее с задумчивыми лицами, но когда подтянулись и остальные, Урарака лишь пожала плечами. — Я не знаю, о чем он, но он попросил передать. К тому же, план с более старыми воспоминаниями не сработал — Бакуго сказал, что это все тоже не помогло, — Мидория первым посмотрел на него, и в его взгляде Тодороки узнал сожаление. Бакуго наверняка имел в виду тот грубый метод по принятию шрама, когда он рассказывал о матери Тодороки. Приятно знать, что у его одноклассников был план еще до того, как Тодороки хотя бы подумал о том, что нужно его составить. Неприятным во всей этой ситуации было то, что его никто не предупредил, хотя и без слов было понятно, что для этого не было возможности. Или необходимости. Яойрозу выдыхает и стучит другим концом ручки по бумаге, и та выпадает из ее пальцев, когда она пытается начать крутить ее. Каминари, уютно облокотившийся на трех одноклассников сразу, выглядит недовольным и сконфуженным. — Если сначала возвращаются старые воспоминания, зачем мы пичкали его более свежими? — Каминари неопределенно взмахивает рукой. — Не разумнее ли будет попросить его семью рассказать ему что-то из детства? Какое-то яркое событие, которое запустит механизм. Ему захотелось засмеяться и разрушить все вокруг одновременно. На кончиках пальцев заискрилось желание, которое Тодороки сумел подавить. — Потому что мы знаем, что больше ярких и теплых воспоминаний у Тодороки здесь, — Киришима отрезает это жестким голосом, не терпящим возражений. Каминари не показывает этого, но как-то сникает. То ли потому что его осадили, то ли потому что ему стало грустно из-за того, что произнесенное Киришимой было чистой правдой. — К тому же, пока мы не знаем, есть ли разница между хорошими или плохими воспоминаниями. Если хорошее ни к чему не приведет, то выбора не останется. Но и у нас тоже было немало плохого. Обойдемся. — Тем более что Каччан не станет звонить Нацуо, — Мидория качает головой, как родитель капризного ребенка. Вражда Нацуо и Бакуго и до этого не казалась ему надуманной, но сейчас, имея на руках подтверждение, Тодороки не знал, что ему чувствовать. — В любом случае, может, если не получается устранить следствие, то нужно избавиться от причины? Может, есть какой-то способ? Яойрозу качает головой и снова стучит ручкой по бумажке. — Нельзя отменить причуду Исцеляющей Девочки. Полночь тоже не может убрать следствие своей причуды, — Мидория несколько раз кивает, но Тодороки видит, как сильно он хочет перебить ее или добавить что-либо, лишь бы она остановилась. Ему вдруг стало интересно, сколько всего вещей она может создать, может ли сделать деньги и сможет ли она создать лед, огонь или воду. Тодороки бросил попытки вклиниться в разговор, потому что, конечно, о причудах и даже о самой ситуации его одноклассники знали гораздо больше. Иногда они задавали ему вопросы, спрашивая о том, страдал ли он от дежавю или навязчивых ощущений из-за запахов, звуков или образов, и как именно он чувствовал себя и свою амнезию. Это было до головокружения странно, потому что он мог без особых проблем вспомнить историю страны, он знал свой город и префектуру, помнил, как выглядят животные или растения по одному лишь названию, хотя и не представлял, когда или с кем он учил или видел все это. Выборочная потеря памяти словно стерла из его головы все, что связано с людьми, как будто он смотрел трехчасовой фильм, где из каждой минуты было вырезано по пятьдесят секунд. Теперь Тодороки заметил, что каждый раз, когда он слишком сильно задумывался о себе, когда усиленно пытался вспомнить что-то, когда в голове появлялись мысли, которые у этой версии быть не должны, его голова начинала кружиться и болеть. Кто-то из одноклассников предположил, что это было ограничение чужой причуды, направленное именно на то, чтобы пострадавший не пытался вспомнить что-либо. Когда поступило предложение преодолеть этот барьер и двигаться сквозь боль, обеспокоенный Иида настрого запретил делать это без консультации учителей и Исцеляющей Девочки. Кем бы ни была эта юная леди, она заслужила огромное уважение всех присутствующих, и Тодороки не терпелось встретиться с ней и поблагодарить ее. Со временем они перебазировались в гостиную на диваны в той части этажа, где были обеденные столы, и они не столько обсуждали план, сколько делились идеями. Неоформленными и сырыми, явно не годящимися для того, чтобы стать полноценным "пункт такой-то", но даже это было лучше, чем ничего, потому что Тодороки почувствовал себя замотивированным. Может, из-за того, что они начали намечать примерные шаги и делать хоть что-то, его окатило приливом сил и легкой надеждой. Словно до этого он находился в глубоком колодце с ледяной водой, а теперь кто-то скинул ему веревку. По спине и задней части шеи проходит холодок, когда дверь открывается и закрывается. Тодороки не знает, поворачивается ли он из любопытства или благодаря чистому рефлексу, но он испытывает странные чувства, видя Айзаву. Он был одет в черные брюки и коричневые ботинки, со свободным белым джемпером на пуговицах и шарфом, старательно держа руку за спиной. Тодороки так сильно удивился тому, что он был не в своей черной мешковатой одежде и без ярко-желтого спальника, что сначала даже не обратил внимания на копну светлых волос за его бедром. Эри выглянула из-за него пестрым пятном в своем клетчатом сарафане и больших коричневых сапожках, в одной руке сжимая пальцы Айзавы, а во второй — объемные рукава фонарики. Это показалось Тодороки настолько очаровательным, что он даже сначала не обратил внимания на что-то, горячо всколыхнувшееся в самом центре его головы. Он мягко улыбнулся краешком губ, всего немного, наблюдая за тем, как Айзава вешает ее курточку на крючок, и аккуратно помахал девочке рукой. Ее взгляд сразу потеплел, уголки больших глаз прищурились, и она, наконец, перестала быть такой напуганной, сразу же выходя из-за укрытия. В освободившейся руке Айзавы прямо под курткой был маленький струнный инструмент с двумя инициалами на корпусе. Тодороки настолько забылся, пока смотрел, как Эри торопливо бежит в их сторону, что даже сначала не понял этого. Имя. Он знал имя девочки, которую видел впервые.