С привкусом святого огня

      С того дня прошел почти месяц и все было неизменно. Ну, разве что Чарли и её друзья узнали, что Пентиус не погиб, а вознесся в Рай. Узнали об этом и другие грешники, поспешив в отель. Все было неизменно. Кроме того, что в голове одного грешника то и дело всплывал образ запретного яблока, а в голове другого — так до дрожи бесящие радиопомехи. А ведь все было так хорошо без этой нелепицы… Разве кто-то из них двоих ещё способен на что-то искреннее и теплое? Каждый из них давно погряз в своем разрушающем изнутри отчаянии. Они боролись. И они проиграли. Точнее… Проиграл только один из них. Люцифер стоял на балконе и нервно курил. Руки дрожали. Когда только он обзавелся этой вредной привычкой? Честно — он и сам не заметил. Не заметил он и другой своей вредной привычки, возможно, куда более вредной, чем курение. Его некогда прекрасные крылья не были больше похожи на то, чем являлись… И хорошо, что никто его таким не видел. Ведь каждый раз, каждый, когда он думал о смерти, о том, что, исчезни он, станет легче, он выдирал перо. Одно, два, десять… Пока боль не вытеснит дурные мысли из головы. Боль… Стала наркотиком хуже никотина. И он не знал как избавиться от этой зависимости. И не знал к кому идти банально поговорить. Чарли? О нет нет нет нет, он ни в коем случае не хотел, чтобы дочурка видела его таким… Таким жалким. Он действительно пал ниже некуда… Но чего он не мог допустить, так это пасть в глазах дочери. Только не снова, нет. Он не переживет этого.       Он не знал, к кому идти поговорить и к кому обратиться за помощью. К нему пришли сами, не оставив ему выбора и возможности спрятаться.       Глубокая ночь, но разве может наступить ночь в Аду? Здесь теряешь счет времени, здесь ты можешь определить — ночь или день — лишь по часам. Но разве есть в этом смысл, когда давно глубоко и на все плевать? Когда очередное вырванное перо золотом окропляет пальцы, сгорая короткой вспышкой. Красиво, словно маленький фейерверк в его руках. Самый болезненный фейерверк. Он стоял на балконе и безбожно курил, уставшие, ободранные крылья лежали на бетоне. иногда он порывался их обрезать, оторвать, с корнем выдрать из плоти. Может, так он бы освободился? Но так и не решался лишить себя того последнего что осталось с ним с Рая… От тридцати других таких ночей отличало лишь одно. То, что так манило и напугало до чертиков. Из тени его комнаты зазвучало радио.       Люцифер боязливо обернулся, моментом приводя себя в нормальный вид. Его никто не должен видеть таким… Таким… Слабым? Беспомощным? Сдавшимся? Или он не хотел чтобы его таким видел сейчас, здесь, именно этот наглый бес, что только и делал, что сворачивал падшему кровь? — Ваше Величество, уже поздно наводить марафет перед свиданием, — раздался насмешливый голос, прикрытый помехами. Он вообще умеет говорить без них? Но, по правде говоря, король слишком устал, чтобы препираться. Он устал даже изображать нормальное состояние. Да и дым, прокуренный за месяц голос, синяки под глазами, испачканные золотом пальцы… Это говорило громче слов. Тяжкий вздох, а не привычная колкость. Это не могло не пугать даже самого Люцифера. Кажется, их борьба закончена. Он сдался. Он сдался еще тогда, когда решил вылечить этого грешника. Ведь увидел, понял… Чем бы там ни руководствовался Аластор, он защитит Чарли и будет защищать до тех пор, пока его маленькая принцесса не сможет позаботиться о себе и своих людях сама. И она явно сможет, отец в ней не сомневался ни минуты. — Уйди. Я не настроен на разговор, — как мог, выдавил твердо давно разбитый Люцифер. Его выдавало буквально все, но в особенности утратившие блеск жизни глаза. — Ну что же вы, господин, разве ваша дочь учит этому? — неожиданные слова вогнали в легкий ступор. И что же это, он даже не «Величество»? Неужели без колкостей в ответ не интересно?       Люцифер не поверит, но он поселился в голове демона так же, как в его голове поселилось Радио. Каждый вечер, каждую ночь, каждую минуту одиночества, вспоминался запах свежих яблок. Его запах. А такие, как Аластор, живут запахами. Падший не знает, но несмотря на бред и сводящую с ума боль, демон помнит ту ночь, тот вечер. Он еще видел, когда его вытащили из рухнувшей башни, он приходил в себя от кошмаров, замечая, как силится облегчить его страдания Люцифер. И как не касается. Он запомнил. Запомнил, что этот грешник не терпит прикосновений к себе. Не любит или боится? Люцифер никогда не спрашивал, а Аластор и не собирался никому об этом говорить. Но сейчас и он вспомнил слова Чарли о том, что на добро отвечают добром. Ох блять, кажется, в этом треклятом отеле, стал меняться и он. Раз так поспешил, боясь не успеть не меньше, чем тогда Люцифер. Такие, как они, видят друг друга за версту. Такие разные, но такие одинаковые. Они оба бегут. Они оба боятся. И один из них готов опустить руки… Но Чарли не простит, если другой это допустит. А сможет ли простить себе Аластор, если даже не попытается?       Разговор не шел. Аластор не мог подобрать слов, в то время как Люцифер в целом не горел желанием говорить с материализовавшимся в его комнате грешником. Как и заходить внутрь. Радио-демону пришлось самому подойти, взглянув рефлекторно туда, куда смотрел Люцифер — вниз с балкона. Высоко… Но умеющий летать король явно не боится упасть, облокотившись на перила. Правда смогут ли сейчас удержать его крылья? В таком то состоянии… Они оба не знали ответа на этот вопрос. И пока не планировали проверять. — Давно? — все же подал голос грешник. Казалось, даже помех стало меньше. Только улыбка никуда не девалась. Будто издевается. Но Аластор знал, что Люцифер поймет, а Люцифер понимал — его улыбка лишь защитная реакция, чтоб не перед кем не обнажить душу, ведь он напуган. Бедный загнанный в угол олененок… И застрявший в золотой клетке своего разума ангел.       Владыка перевел взгляд на демона, несколько секунд колеблясь. Решая, стоит ли с ним говорить. Но если не с ним, то с кем, с армией уточек? Они, конечно, отличные слушатели, но ужасные собеседники… И Люцифер вздохнул, затянувшись новой, только материализовавшейся в руке сигаретой. — Давно. Пожалуй, даже слишком… Что ты от меня хочешь? Будешь шантажировать этим? — правитель сам не ожидал, что скажет такое. Но, кажется, это было тем проблеском, на который надеялся Аластор. Проблеском того, что он еще не успел опустить руки полностью. Что Аластор не опоздал. Нет, их борьба не закончится так. — Как вы могли такое подумать! Я оскорблен до глубины души! — усмехнулось Радио, опираясь на починенный микрофон. Починенный Люцифером микрофон. — Неужели вам действительно не за чем больше оставаться в этом мире? — Дело не в том что не за чем, — впервые честно ответил серафим. Честно самому себе. — Дело в том, что нет сил. Я просто устал, понимаешь? Знаю, что понимаешь. Мы похожи, но у тебя еще остались силы чтобы идти дальше, а я едва нахожу их чтобы подняться с кровати. Я хочу все закончить, но не хочу оставлять Чарли, когда она нуждается во мне… — вздохнул Люцифер, сгорбился, голова рухнула на перила балкона, пепел недокуренной сигареты слетал вниз. Казалось, вместе с пеплом вниз слетела капля золота. Он так сильно сжал кулак, что ранил себя. — И весь Ад нуждается в вас. Вы дали грешникам надежду, что есть шанс выжить, что есть шанс, что истреблений не будет. Вы хотите его отобрать? — Не дави.       Вновь повисло молчание. Неловкое молчание. Аластор боялся сделать еще попытку, боялся переборщить, видя, чувствуя, в каком состоянии находится их повелитель. Он жалок. Тряпка. Ничтожество. Слабак. Но почему-то этому слабаку хотелось помочь, несмотря на всю ненависть к таким. Было в нем что-то, что манило, что притягивало. И он поймал себя на мысли, что он перестал думать о том, что разъедало его самого, сосредоточив свое внимание на Люцифере. — Тогда расскажи мне… — начал грешник, следя за выражением лица, которое так и не изменилось. Измучанное, словно самый прекрасный ангел постарел за этот месяц на несколько вечностей. — Что терзает тебя, Самаэль?       От собственного имени ангел почти вздрогнул. Он не слышал его так давно… Кажется, он даже забыл, как оно звучит, каким вкусом оседает на языке. Он горько усмехнулся. — Думаю ты и так догадываешься, Радио. Я не смог оправдать надежд Отца, я не смог стать хорошим мужем Лилит, я не стал хорошим отцом Чарли. За свою бессмертную жизнь я не добился ничего. За что бы я ни брался — все рушится. Посмотри — я помог Чарли организовать встречу с Раем и вас всех чуть не убили. Ваш отель разрушили, чуть не убили Чарли, чуть не убили тебя. Я повелитель Ада, но меня ни во что не ставит буквально любой. Низкорослый клоун. Так, кажется, вы обо мне говорите, думая, что я не знаю? — Притормози-ка. А кто тебе сказал, что ты плохой отец? — Ты придурок? Мы семь лет не общались! — А сейчас? Знаешь, никогда не поздно менять свою жизнь, тем более ты свободен, никто не мешает тебе расправить крылья и лететь так высоко, как только захочется. Никто, кроме тебя самого. Ты сам стал своими оковами, приковал себя к земле, когда твое существо жаждет покорять небеса. Так покори. Вперед! — как мог более приободряюще отозвался Аластор, а плеча Самаэля вдруг коснулась когтистая рука. Радио-демон первый позволил границам между ними стать чуточку меньшими. И владыка ада это ценил. — Не смогу… — Нет, ты можешь. — НЕ МОГУ! — наконец выдал хоть какую-то эмоцию, помимо усталости и отчаяния, Люцифер. Злость — тоже хорошо. Это начало пути. И он поможет его пройти, как этот ангел помог ему выжить. Вот только беса почти припечатали к стене, зло фыркнув. Настолько вспылил, что аж форму сменил? Интересненько. Аж крылышки и рожки показал. — Какой милый, аж рожки вылезли, — усмехалось Радио. Дразнило. Выводило из себя. Выводило на эмоции. И у него это отлично получилось, учитывая что Люцифер аж вспыхнул. Ай! Жжется! — А твой огонек кусучий. — Не беси и не укусит, — не остался в долгу серафим, отойдя на шаг и пряча рога и пламя. Он действительно не может летать. По крайней мере сейчас. И не только из-за перьев. Он оставил крылья видимыми и только теперь грешник мог заметить — три из шести крыльев сломаны. — Это… — Нет. Не сам. Обломки той башни, — поняв вопрос до того, как Аластор его договорил, признался Самаэль. Аластор отвел взгляд. — Почему не заживает как остальное? — Крылья это особенное. Если оторвать руку — она отрастет. Если сломать ребра — они срастутся. Но если оторвать крылья — они не вырастут больше. Если их сломать — срастаться они будут очень медленно.       Оба вздохнули почти одновременно. Аластор вновь не знал, чем подбодрить, он вновь зашел в тупик. А Люцифер аккуратно, зашипев и не скрывая боли, убрал крылья, вновь глядя на молчаливо шумный Ад внизу. Так хотелось сигануть вниз, ощутить этот ветер в лицо, свободное падение… Но он не взлетит сейчас. И сможет ли взлететь после? Срастутся ли крылья под правильным углом? Люцифер снова закурил, предложил сигарету и демону. Так, ради приличия. Но демон отказался. Не курит? Ну и правильно. — Знаешь, и ты бросай свои вредные привычки, — Люцифер поднял на вновь заговорившего демона слабо заинтересованный взгляд. — Чарли не оценит если узнает. И первую и вторую, — продолжил Аластор, подняв с пола не успевшее сгореть ангельское перо. И с балкона вниз полетела недокуренная сигарета, за падением которой с интересом следили змеиные глаза. Люцифер уже представил на ее месте себя, падающего, падающего с улыбкой, с улыбкой разбивающегося о бетон. Это его не убьет, он регенерирует довольно быстро. Но, может, это подарит то ощущение свободы, которого он так жаждет. Да, может он и не на цепи, но он в клетке. Клетке, что сам вокруг себя воздвиг. И, о Отец, как же он хочет сбежать! Настолько, что за своими мыслями он и не заметил, как в его змеиные глаза с не меньшим интересом, чем он на падающую сигарету, смотрели два ярко-алых глаза.       И Люцифер забыл, что здесь Аластор. Забыл, что он не один. Он так хотел прыгнуть, он хотел хоть на секунду почувствовать эту свободу… Но ему не дали перелезть перила, не навязчиво, придерживая за плечи, увели с балкона. — Так долго общаемся, а не за кружкой чая. Пора исправить, мой добрый друг, — усмехалось радио, усадив короля в кресло в его гостиной. Осталось приготовить этот самый чай… И как-то вернуть Люциферу вкус к жизни.