Благословенный дар

Корона невидимым грузом стискивает голову. Чонгук хочет её снять, сбросить, скинуть куда-то в сторону — желательно в дальний угол, и никогда не видеть, не чувствовать, не надевать. Тэхён хорошо постарался: мало кто из восстанавливающихся после затяжного порабощения и мимолётной войны айлес не принял его. В тот миг, когда шипованный венок, отлитый из золота, опустили между рогами, Чонгук услышал выдох, проскользнувший по площади. Князь. Они преклонили перед ним колени. Они подняли на него золотые глаза. Они поклялись в верности. Чонгук в ответ пообещал защиту и свою любовь. Пожалуй, это единственное, что у него осталось. Где-то внизу, под стенами дворца, смеются дети — маленькие айлес, которые уже не боятся выбираться на улицу, пусть до сих пор вздрагивают от резких звуков. Стройка идёт полным ходом: большая часть Сильдора восстановлена, остались последние штрихи. Где-то докладывается камень, чтобы дороги были ровными, где-то — выравниваются окна, укрепляются и покрываются защитной смесью. Чонгук стоит около окна и смотрит на раскрывшийся перед ним город: солнечный, пропитанный теплом. Остатки пепла порой горчат на языке, но с каждым днём их всё меньше. Он скупо улыбается. Боится, что радоваться ещё слишком рано, что неуместное счастье разрушит тот покой, что он взращивал в себе месяцами. Лёгкое дуновение ветра ласкает лицо, и хочется прикрыть глаза. Почувствовать, что всё вокруг — идеальный сон, который никто не сможет разрушить. Чонгук даже позволяет себе увлечься этой мимолётной фантазией, как шипы короны, словно почувствовав слабину, болезненно впиваются в кожу головы. Он срывает её, но не бросает. Плавно опускает на подоконник и смотрит. — Чонгук? — в тишине спальни стук в дверь звучит особенно громко, а вот голос Тэхёна — глухо и как будто издалека. Он не торопится заходить в покои Князя, хотя имеет на них столько же прав, сколько и Чонгук. Если не больше. Вот кто истинный правитель Сильдора — человек, оставшийся после Императора Мина. — Я могу зайти? — Зайди. Голос хрипит. Последние недели он говорит слишком много, слишком по делу. Столица восстанавливается, и это более чем хорошо, но вот ресурсов от этого не становится больше. И где их брать? Единственный, кто готов прийти на помощь, всё тот же Император Мин. Пальцы Чонгука импульсивно сжимаются и тут же разжимаются. Нет причин для злости. Там его брат — Императрица, там его племянница — возможная наследница крови айлес. Там нет врагов, но… — Волнуешься? — Тэхён подходит со спины, невесомо проводя ладонью вдоль позвоночника, прямо между оголёнными лопатками, из которых выходят золотистые крылья. Они нервно дёргаются — больше от манящего чувства возбуждения — и тут же замирают, каменея. — Поездка займёт всего неделю, мы в этот раз налегке. — Меня не длительность беспокоит. Тэхён обходит и упирается задницей в подоконник. Стоит непозволительно близко, если не знать об их связи — то, насколько она интимна. Чонгук не поднимает взгляда, но чувствует, как чужой скользит по лицу, спускается к шее, перетекает на ключицы и падает на корону. Она прекрасна, сама по себе: золотая, инкрустированная драгоценными камнями, но когда оказывается на голове Чонгука — он чувствует себя уродом. — Думаешь, что они пожалеют? — Тэхён коротко кивает в сторону окна. — Они уже жалеют, — горло сдавливает невидимая рука, но Чонгук выталкивает слова наружу. Заставляет себя не молчать. — Кто я? Член проклятой семьи, несущий проклятье изменника… у меня нет опыта, нет навыков, я едва умею писать. Империя Мин… спасли Сильдор, но что будет дальше? Сможем ли мы оставаться свободными? Чонгук прикусывает язык. Это не совсем то, что он вообще должен говорить Тэхёну — брату Императора Мин Юнги. Останутся ли эти слова только между ними? Или каждый шаг, каждое решение Чонгука будет докладываться на императорский стол? Он хочет доверять Тэхёну, правда. Искренне и без оглядки на страх, но… — Сможете, — Тэхён не меняется в лице, его голос не дрожит и остаётся всё таким же ровным, непоколебимым. — Я знаю Юнги — он не будет вмешиваться в дела айлес без острой необходимости. И под острой необходимостью я подразумеваю внезапное нападение, неожиданное объявление войны или нарушение границ. «Хотелось бы верить», — думает Чонгук, но спрашивает: — Ты это говоришь как его брат, как второй наследник императорского трона Мин или как мой любовник? — У меня нет привычки разделять себя на несколько частей, Чонгук, — Тэхён не реагирует на колкость. Разве что приподнимает уголок губ вверх в подобии улыбки. — Я сразу и брат, и наследник, и твой любовник. Хотя наследник в меньшей степени, потому что уверен, вскоре у Юнги появится сын. Знаешь что, Чонгук? — Что? — Ты уже рассуждаешь как правитель и ставишь интересы страны выше личных, — ласковые нотки в голосе Тэхёна обескураживают. — Ты уже проверяешь на прочность своё окружение, даже близкое, прощупывая, кому можно доверять, а кому — нет. Именно поэтому ты будешь хорош в роли Князя. — Но я не хочу… — Чонгук гулко сглатывает, пытаясь подобрать правильные слова. Они вертятся на языке, но неуловимо ускользают, пока не вырываются с явной горечью: — Я не хочу быть их Князем. Той версией себя, которую они придумали, посмотрев на поступки. Это… — Этого не случится, — перебивает Тэхён. — Ты подстраивался под ожидания слишком долго: когда был в плену у варваров, когда прибыл как подарок на свадьбу Чимина, когда стоял в окружении генералов и молчал. А теперь тебе не надо сдерживаться, поэтому будь собой. Чонгук чувствует, как кончики ушей припекает. Он бросает быстрый взгляд на корону — теперь она не кажется такой пугающей, как раньше, и тихо спрашивает: — А если я оступлюсь? — Ты оступишься, — Тэхён криво усмехается, сокращая дистанцию между ними и опаляя горячим дыханием губы. — Все оступаются, но у тебя есть я. И я научу оступаться так, чтобы это выглядело как преднамеренное падение. Веришь мне? Чонгук невольно облизывает губы, а потом подаётся вперёд для поцелуя. Быстрого, терпкого. С нотками неуверенности, что сковывает сердце и мешает мыслить трезво. Верит ли он Тэхёну? Когда они целуются, обнимаются, сливаются воедино на постели — да. Но это время не вечно, и вот когда оно кончается — Чонгук снова сомневается. Его доверие живёт от поцелуя к поцелую, выстраивается вокруг секса и неизменно распадается, стоит им разойтись. Это до странного нелепо и неловко, словно Чонгук не может поверить, что Тэхён всегда будет выбирать именно его. — Я докажу тебе, что мне можно верить, — понимает невысказанные опасения Тэхён. Улыбается в поцелуй, крадёт ещё один и невозмутимо добавляет: — И начнём мы с переговоров с Юнги. Готов в дорогу? Чонгук выглядывает из окна, переводит взгляд на Тэхёна. Делает глубокий вдох и такой же выдох. Он может не быть готовым к поездке, но не имеет права откладывать неизбежное. Поэтому — кивает. Поэтому — даёт себя увести к коням.

***

Юнги придирчиво осматривается. Обычно переговоры проводятся в присутствии десятка советников — и одной, и второй стороны. В строгом императорском зале, без намёка на расслабленность и веселье, но… они ведь семья? Зачем усложнять и так сложный момент? Тэхён однажды станет супругом Чонгука — законы айлес позволяют браки между мужчинами, а Чимин уже муж Юнги. Это будет скорее обсуждение планов на будущее, чем попытки перехитрить и обыграть. — Всё в порядке? — Чимин подходит сбоку и тоже смотрит на обставленную беседку. Над ней возвышается раскидистая вишня, чьи лепестки меланхолично опадают на землю, редко залетая внутрь. — Розэ у мамы? — Юнги опускает ладонь на талию Чимина, привычно притягивая ближе к себе. — Или у Юджи? — Они вместе, так что у обеих, — Чимин приподнимается на носочках и вжимается кончиком носа в шею Юнги, жадно вдыхая засевший там запах. — Я уже послал за Тэхёном и Гуком. Они скоро подойдут. Всё готово? Стол в центре беседки ломится от еды. На нём — простые блюда: тушёное мясо с травами, вазы с фруктами, какие-то салаты и где-то с краю стоит чан с супом; хлеб из полбы, кувшин гранатового вина и чашки с зелёным чаем. Никто из них не нуждается в служанке, которая должна проверять яства на яд — не придумали ещё такого, которое победит драконью кровь. Так что они будут сидеть тут в полном уединении. Стража расставлена достаточно далеко, чтобы не услышать и отголоска будущего разговора. — Мы опоздали? Юнги и Чимин одновременно оборачиваются на Тэхёна с Чонгуком. Сегодня они одеты не столь официально и немного небрежно. Лёгкая ткань приятно развевается на ветру, не давая им утомиться от жары. Впрочем, в Сильдоре сейчас должно быть ещё жарче… — Нет, вовремя. — Юнги с огромным удовольствием пожимает руки сначала брату, а потом и Чонгуку. — Садитесь. Юнги первым заходит в беседку и откидывается на спинку резной скамьи. Он ждёт, когда все остальные рассядутся, а потом разливает по чашам вино. Предлагает каждому, заводя непринуждённый вежливый разговор о дороге. Вчера всё было слишком официально и помпезно, не получилось уделить хоть каплю времени душевности. Они с Чимином знали, что так будет, поэтому и организовали именно такой вариант переговоров. — Я думал, ты опять запрёшь нас в душных стенах тронного зала. — Тогда мы все задохнулись бы от скуки, — отбивает Юнги подначку Тэхёна, салютуя чашей с вином, прежде чем сделать глоток. — Да и есть ли смысл? Ты составил список требований? Тэхён протягивает скрученный свиток, и Юнги, отставив чашу в сторону, разворачивает его. Вместо сухого перечня требований на пергаменте красуется схематичный рисунок: карта окрестностей Сильдора с пометками в виде дракончиков, плюющихся огнём на груде камней. Чимин, подсматривающий сбоку, смешливо фыркает, узнав почерк брата — Тэхён всегда придерживается строгости в буквах. — Пещеры к северу от руин, где спал Баль-Гуэн, — озвучивает Тэхён, явно догадавшись, куда они могли посмотреть. — Металл, который светится в темноте. Как звёздная пыль. Кажется, что-то такое было и у нас несколько столетий назад? — Было, — соглашается Юнги. — Доступ к пещере свободный? — Там обвалились тоннели, есть остатки укреплений. Думаю, когда-то там была шахта, — подхватывает Чонгук. — Но даже если расчистить завал, рабочих недостаточно. Мало кто обучен работе в шахтах, и многие ещё восстанавливаются после… Чонгук позволяет повиснуть недосказанности в воздухе, запивая её вином. Юнги просто кивает. Этого следовало ожидать. Он вспоминает просмотренные мельком отчёты и тут же выдает готовое решение: — Людей найдём. Из южных провинций: там сезон дождей затянулся, поля подтоплены, крестьянам нечем заняться. Обменяем металл на зерно и ткани. Юнги поворачивается к задумчиво жующему булку Чимину. Оценивающе скользит взглядом по точёной фигурке, но думает не о том, насколько его муж красив, а вспоминает недавний разговор: — Хваса, кажется, хотела потренироваться в магии? Чимин кивает, растекаясь в довольной улыбке. — Мы как раз нашли несколько полезных заклинаний для укрепления. Можно оценить, в ком из айлес проявляется самая сильная искра магии, и взять их для обучения. И если всё получится… — Чимин хитро улыбается. — Из светящегося железа можно сделать отличные фонари для улиц. Юнги хмыкает, но никак не комментирует. Железо пойдёт на многое, и использовать его только для декора… хотя сейчас ночью дороги освещаются только факелами, но сильный порыв ветра сбивает огонь. Может, идея Чимина и не столь наивна, как кажется на первый взгляд. — А вода? — Чонгук неловко берёт булочку и разламывает её пополам. — Колодцы высохли, дождевой воды недостаточно, а искать новые источники… — Найдём. — Юнги откладывает свиток и тянется к мясу. Отрезает кусок, жестикулируя ножом. — Проложим акведуки от горных источников со стороны Империи. Скоро к нам прибудет делегация из-за моря, а там есть те, кто строил оросительные системы в пустыне. А пока пришлю обозы с водой и лекарствами. Тэхён удивлённо присвистывает, приподнимая бровь. Он разливает им ещё вина и неуверенно спрашивает: — Щедро. И что взамен? Не думаю, что Империи хватит одного металла. — Взамен… — Юнги откидывается на спинку скамьи, задумчиво прикусывая губу. Тэхён, несмотря на родство, не примет подачку, значит, надо придумать нечто такое, что удовлетворит их обоих. Снабжение водой, едой и лекарствами — это сильная помощь, и даже одной, пусть и пестрящей изобилием, шахты действительно недостаточно. Он бросает вопросительный взгляд на Чимина. Вот уж кто точно хорошо знает своего брата и что можно попросить взамен, не уязвив, не наступив на горло гордости и не высказав недостаточного уровня почтения. Его сладкая птичка задумчиво жуёт булочку, отщипывая по маленькому кусочку, и незаметно подаёт знак — трижды трепещет ресничками — давая понять, что он тоже думает. Тэхён ловит их на этом маленьком немом диалоге, но не сдаёт Чонгуку. Смотрит с лукавой улыбкой и искристым интересом. Ждёт предложений. Чонгук тоже ждёт. Он явно напряжён: сжимает палочки сильнее обычного, дёргает крыльями и жуёт чуть быстрее, чем того требует этикет. Они напряжены, но в пределах разумного. — А что, если организовать фестиваль в день окончания войны за Сильдор? — невинно предлагает Чимин. — Каждый год проводить ярмарку с танцами, песнями, музыкой… приглашать, конечно же, гостей из-за моря, чтобы они могли продавать товары. Так люди Империи и айлес будут вспоминать прошлое с мыслями о победе, а не о годах заключения. Тэхён присвистывает, удивлённо выгибая бровь: — Фестиваль? Хочешь столкнуть айлес с теми, кто долгие годы называл их не иначе как «маленькие дьяволы»? — Мнение надо менять, — невозмутимо пожимает плечами Чимин и, чуть напрягшись, показывает скрытые магией золотистые крылья. Тэхён поражённо качает головой, словно забыл, с кем имеет дело. — У нас будет пограничный город, где люди и айлес смогут познакомиться ближе. Потом можно строить смешанные школы, обучать использовать магию и меч одновременно — в паре. Столько вариантов, Тэ, но все они сработают только если два народа поймут, что различия между нами лишь в паре дополнительных крыльев и рогов. Не так уж и много. Тэхён переводит взгляд на Чонгука, пока тот рассматривает ровно сидящего брата. Оценивает осанку, ровные плечи и мягкое выражение лица. Юнги замечает, как Чонгук приосанивается, невольно копируя позу, и сразу же становится похожим на Князя. Ему ещё стоит поучиться подавать себя народу, но это уже забота Тэхёна. — Хорошо, — соглашается Чонгук. — Фестиваль так фестиваль. Они сидят до глубокой ночи, обсуждая детали: как украсить площадь к фестивалю, как разобраться с расстоянием, что поменять в программе обучения… Много тем, которые перетекают из одной в другую, без острых поворотов. Вино меняется на чай, а мясо — на десерты. На небе всходит белоснежная луна, освещая их небольшую компанию. Чимин уже давно тесно прижимается к Юнги, утопая в его объятьях, тогда как Чонгук с Тэхёном, пусть и сокращают дистанцию, но не переходят очерченные границы. Никто не вспоминает о тронах, клятвах или долге. Звучит только тёплый искренний смех, а слова, которыми они перекидываются, — пропитаны заботой. Юнги прижимается носом к волосам Чимина, вдыхает их чарующий аромат и думает: «Семья — это единственное королевство, которое не рухнет никогда».

***

Последние четыре, вскоре пять месяцев, утро Чимина начинается одинаково. Юнги просыпается первым и проверяет Розэ: моет, меняет пелёночки и укладывает обратно в кроватку. Потом будит Чимина нежным поцелуем, следит, чтобы он съел быстрый, но питательный завтрак, и уходит, оставляя их с малышкой наедине. Та обычно тихо ворочается, иногда булькая что-то милое, от чего хочется растечься в улыбке, и ждёт, когда покормят уже её. Спальня в полумраке, но раньше это настраивало на игривый лад, а теперь… Чимин смотрит, как лучи солнца цепляются за пыль на свитках, разложенных на чёрном лаковом столе — отчеты о поставках еды и драгоценных металлов, чертежи будущего портала для телепортации, прошения о помощи из пограничных деревень. Кабинет Чимина пустует с того момента, как появилась Розэ, потому что добраться до него с малышкой на руках просто невозможно. Приходится совмещать личное и рабочее пространство. Чимин грустно улыбается. Он искренне рад Розэ, но ему не хватает собственного мужа. Не хватает их близости, которую Юнги не провоцирует, потому что боится навредить или поспешить. И это, пожалуй, правильно? Тем более, что в первые недели совсем не хотелось секса, потом он банально уставал и засыпал раньше, чем мог подумать об интимном жаре, но теперь… теперь хочется чего-то трепетно-нежного, возбуждающе-горячего. Не грубого, но пылкого. И Чимин готов взять желаемое. Встряхнув головой, чтобы выбросить печальные мысли, он встаёт с постели и идёт к колыбельке Розэ. Поднимает завёрнутую в шелка малышку и, невольно покраснев, осторожно оттягивает с одного плеча край ночной рубашки. Грудное вскармливание кажется… странным. Не болезненным, нет. Но таким интимным, таким обнажённым перед тихим чудом новой хрупкой жизни. Розэ причмокивает, и её крошечный ротик находит сосок с инстинктивной точностью, которая всё ещё поражает Чимина. Тёплая волна прокатывается по телу — неповторимой смесью облегчения, нежности и щемящей тревоги. Достаточно ли? Не слишком ли он торопится? Почему она хмурит бровки? Чимин кормит Розэ не впервые, но всё ещё не может привыкнуть, поэтому каждый раз находит повод отвлечься. Сейчас взгляд падает на стол. Там дожидаются своего часа бесконечно важные бумаги. Делегация кузнецов с далеких Островов Молота прибудет через три дня к полудню. Юнги переписывался с ними не одну неделю, договариваясь о возможности обменяться знаниями. С чужих слов известно, что там проживают мастера, умеющие соединять металл и магию — то, что им необходимо, чтобы создать порталы. То, что навсегда изменит не только устрой Империи, но и, по ощущениям, весь мир. Крупные мурашки проскальзывают вдоль позвоночника, и Чимин не может сказать наверняка: причина в предвкушении от великого будущего или из-за крохотных пальчиков Розэ, которые впиваются в грудь? Он опускает взгляд на крошку, и его пропитывает бесконечная нежность. Причмокнув от явного удовольствия, малышка выпускает распухший сосок и откидывается на крепкие руки Чимина. Капля молока блестит на уголке её миниатюрного рта. Он мягко вытирает её подолом рубашки, прижимая дочь к плечу, чтобы она срыгнула. Лёгкий стук в дверь заставляет вздрогнуть. — Входите, — тихо говорит Чимин, стараясь не потревожить дочь и надеясь, что с другой стороны комнаты его услышат. — Юджи! Доброе утро. — Доброе утро, госпожа, — Юджи кланяется, растекаясь в милой улыбке. Чимин торопливо поправляет ночную рубашку — он всё ещё стесняется оголяться перед кем-то, кроме Юнги. — Я пришла слишком рано? — Нет-нет, это я начал кормить её позже обычного, — Чимин переводит дыхание и протягивает дочь Юджи. Несколько раз в неделю она присматривает за Розэ по утрам где-то до середины дня. — Спасибо, что помогаешь. — Мне только в радость, — Юджи трепетно прижимает малышку к себе. Смотрит с такой любовью, что у Чимина замирает сердце. Пусть она не прямая бабушка, но по тому, сколько времени проводит с Розэ, имеет полное право называть её внучкой. — Вы сами найдёте меня, чтобы покормить её или куда-то подойти? Чимин задумчиво прикусывает губу. Теперь Розэ нуждается в молоке где-то каждые три-три с половиной часа, и этого более чем достаточно, чтобы… Он краснеет от осознания собственной наглости, но невозмутимо говорит: — Я сам подойду. — Тогда буду ждать вас тут, госпожа, — Юджи смиряет его лукавым взглядом, словно понимает, что именно происходит в голове Чимина. И только убеждает в прозорливости словами: — Видела, как господин Мин закончил с беседой в саду и направился в кабинет. — Спасибо, — Чимин краснеет ещё сильнее, наигранно торопливо принимаясь собираться. Пока Юджи тут, он может ополоснуться, переодеться — во что-то лёгкое и не натирающее соски, собрать волосы в несложную причёску и даже чуть-чуть подвести глаза. Он идёт соблазнять мужа, тут любые средства хороши. Перед тем как уйти, он проверяет Розэ ещё раз, воркуя над её славным личиком. Изменения не ускользают от цепкого взора Юджи, но Чимин совершенно не ожидает, что она небрежно бросит: — Грудное молоко, между прочим, любят не только такие крошки, как Розэ. Подумайте над этим, госпожа, когда будете отвлекать Императора от дел. — Я… я не… — Чимин едва не давится воздухом. Стыд опаляет щёки, но не из-за сказанного, а из-за собственной реакции — полнейшая растерянность, радующая веселящуюся Юджи. Получается выдавить совершенно отчаянное: — Я учту это, благодарю. И сбежать. Чимин сбегает из спальни, но не от мыслей. Яркие, порочные картинки селятся в голове, помогая вспомнить, каково это — возбуждаться. Кожа покрывается мурашками, тело гудит, а пальцы смыкаются вокруг воздуха. Дыхание становится тяжёлым и, честно, хочется перейти на бег, чтобы ворваться в кабинет к Юнги, опустить незаметную щеколду и без раздумий оседлать бёдра. Он очень давно не седлал бёдра. В горле зарождается требовательный стон, который приходится проглотить, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания. По дороге в кабинет Императора практически не встречается людей, что радует. Впрочем, не то чтобы в Небесном Дворце было много людей… Чимин всё ещё не пропускает подавляющее число желающих, щепетильно раздавая пропуски лишь тем, кто смог доказать свою верность. Вывернув в необходимый коридор, Чимин замедляется. Переводит дыхание, бросает быстрый взгляд в окно. Заставляет себя успокоиться и даже переключается! Пусть всего на мгновение — видит грустно свернувшегося на площади Баль-Гуэна, которого Одун так и не пускает в уютное гнездо под дворцом. Чимин хихикает, а потом толкает дверь в кабинет Юнги. Опускает защёлку, закрывая их наедине, и плавно подходит к столу. — Императрица решила почтить меня своим присутствием? — Юнги бросает сначала беглый взгляд на Чимина, возвращаясь к бумагам, но потом смотрит опять. Долго. Внимательно. Прожигая до самого сердца. Юнги замечает и причёску, и неброский макияж — если судить по тому, как загорается огонёк на дне потемневших глаз. Он обласкивает оголённые ключицы, плечи, смотрит на увеличившуюся из-за молока грудь. Облизывается. Юнги хочет его, но явно насильно подавляет в себе любые мысли о сексе; иначе Чимин не может объяснить, почему вместо того, чтобы взять его на столе — возвращается к совершенно бесполезным бумагам. — Да, — Чимин опасно сощуривается. Подходит к Юнги со спины и опускает ладошки на напряжённые плечи. — Вы, мой дорогой Император, так много работаете, что наверняка устаёте… а ведь перерывы тоже важны. — Иногда я выхожу в сад, чтобы прогуляться, — Юнги нервно стучит пальцами по столу, пока Чимин соскальзывает ладонями под одежду. — Или навещаю вас с Розэ. — Розэ сейчас с Юджи, а я тут. Хороший повод отвлечься, правда? Не дожидаясь ответа, Чимин ловко усаживается на бёдра Юнги, бесстыдно раздвигая ноги. Он завёлся ещё на намёке Юджи, а зайдя в кабинет, так вообще потёк и не только между ног. Ткань на сосках потемнела и натянулась — молоко словно просится, чтобы кто-то его собрал. Грудь не болит, но тянет, ноет, умоляет о крепком сжатии и грубой ласке. — Юнги, хватит меня игнорировать. — Я не игнорирую, — говорит Юнги, вместо того чтобы целовать. Хотя его руки опускаются на задницу и сочно, с наслаждением сжимают поджавшиеся от позабытого чувства близости ягодицы. — Я… — Поцелуй уже меня, — не выдерживает Чимин и первым тянется к губам. Мысленно он восклицает: «Слава всем богам, ты не забыл, как это делается!», но снаружи может только стонать, чувствуя властное, подавляющее движение рта, рук и вставшего, как по команде, члена. Затвердевший ствол абсолютно правильно упирается в горячее лоно, и Чимин без раздумий начинает ёрзать. Он водит промежностью по выпирающему бугорку, отчаянно пытаясь вспомнить, как лучше всего двигать тазом, чтобы доставить им обоим как можно больше наслаждения. Мысли сбиваются от паники, но тело помнит — тело двигается плавно и вальяжно, объезжая желанный член, по неясной причине всё ещё скрытый грубой тканью. Чимин тянется руками меж их телами. Откидывает в сторону часть своих одежд и развязывает завязки на брюках Юнги. Он делает всё быстро, сноровисто, упуская момент, когда его поднимают одной рукой и усаживают на стол. Закидывают ноги на талию и пристраивают головку к истекающей от потребности быть наполненной, как прежде, щели. — Как мне этого не хватало, м-м-м… — Чимин выгибается в руках Юнги, чувствуя влажное движение вдоль всей промежности. Головка размазывает вязкий сок возбуждения, скользит вверх, пока не упирается в бусинку клитора и нехотя опускается вниз, обратно к пульсирующей дырочке. — Да входи уже, Юнги! — Поразительно нетерпеливый, — бархатистый смех оседает на коже мурашками. — Скажи, если тебе будет больно, хорошо? Чимин досадливо мычит, готовый стукнуть Юнги по плечу, но вместо этого довольно стонет, когда в него, наконец, толкаются. Позабывшее о том, какое это — принимать что-то в себя, лоно напрягается, практически моментально расслабляясь. Толстый, длинный, горячий член плавно входит до середины и замирает. Чимин готов расплакаться от этой медлительности. Он болезненно впивается ногтями в плечи Юнги, но всё раздражение растворяется в поцелуях груди. — Ах! Юнги обхватывает губами один из сосков — не тот, к которому сегодня утром прикладывалась Розэ, и осторожно, словно на пробу, посасывает. Мажет широкими мазками по ареолам, вынуждая промежность импульсивно сжаться вокруг члена, а потом толкается кончиком в самый центр, откуда по капле стекает молочко. Чимин уже знает, запомнил, выучил это чувство, когда из груди стекает густая жидкость, попадая прямо в жаждущий рот. Только вот когда малышка питается — она делает это поразительно ненавязчиво, в то время как жадность Юнги возбуждает. Чимин зарывается одной рукой в волосы Юнги, портя причёску, а второй упирается в стол, чтобы не терять опору. Не хочется распластаться по столешнице беспомощной лужей. Хочется прижимать горячий рот к груди и ощущать каждый глубокий толчок, который способен подарить член. Приноровившись, Юнги подхватывает Чимина под бёдра, фиксируя их в одном положении, и начинает вбиваться. Ритмично, не слишком грубо, но этого и не требуется, пока влажный рот продолжает вылизывать грудь. Широкий язык проходится не только по соскам, скручиваясь вокруг них, но и лижет по всей поверхности. У Чимина не появился огромный бюст, как он видел у некоторых наложниц, нет, просто грудь стала чуть больше, уплотнилась в районе сосков и теперь оттягивает вниз, каждый день наливаясь молоком. — Н-не выпей всё, ах, оставь малышке, — успевает выдавить Чимин, когда Юнги с несдержанным рычанием прикладывается ко второму соску — прикусывает, вырывая высокий вскрик: — Юнги! Дыхание Чимина сбивается, а тело бьёт неожиданно скорая предоргазмная волна. Он, конечно, ожидал, что после столь долгой разлуки кончит буквально за считанные минуты, но не думал, что всё действительно произойдёт именно так. Хочется оттянуть финал, насладиться тем, как правильно ствол толкается, а губы Юнги — выцеловывают грудь. Уже не доят молоко со страстью младенца, но продолжают стимулировать и ласкать. Будоражить непривычным вниманием и резкими, быстрыми покусываниями. Юнги наращивает скорость. Вбивается до пошлых, громких шлепков, с каждым разом сильнее стискивая пальцами бёдра. Там останутся синяки. Ох, как давно Чимин не чувствовал столь властных прикосновений! Он откидывает голову назад, постанывая от удовольствия, и растворяется в том, как всё внимание Юнги сосредотачивается на нём. На груди — язык оставляет мокрые следы на коже, а зубы время от времени прихватывают особенно нежные места, нанося яркие отметины. На ногах — ладони стискивают ляжки, но порой соскальзывают к коленкам, чтобы надавить под ними и породить новую волну мурашек вдоль позвоночника. В промежности — член упруго двигается, наполняя, переполняя и шлёпая яйцами по краю ягодиц. Чимин надсадно хнычет, стараясь подмахивать, но неизменно сбивается. В нём слишком мало сил, чтобы действовать, но много, чтобы отдаваться. Он расслабляется каждой частичкой своей нуждающейся в Юнги сущности и позволяет брать себя с любой скоростью, силой и собственнической потребностью. Горячий рот Юнги прекращает терзать грудь, но не исчезает, выбирая следующей целью шею, которую покрывает давным-давно позабытыми засосами. Чимин словно наяву видит, как кожа расцветает алыми цветами меток. Он довольно урчит, прокатывая гортанный звук от горла по языку и позволяя вырваться наружу чарующей мелодией удовольствия. — Люблю тебя, как же люблю, моя птичка, — выдыхает в пылающее ухо Юнги, прежде чем поцеловать. На его языке осталось молочное послевкусие, и Чимин от этого неожиданно сильно заводится — порывисто дёргает бёдрами, стискивает мышцами член и стонет прямо в жаркий рот. Они шумно, быстро двигаются, продолжая жадно целоваться и, кончив, не останавливаются. Юнги вгоняет член в хлюпающую мокрую промежность, нехотя замедляясь и останавливаясь лишь тогда, когда Чимин разрывает поцелуй, чтобы сделать необходимый глоток воздуха. Тело горит в каждом месте, где побывали рот и губы Юнги, а между ног так влажно, что это почти опасно. Вязкая смесь семени и естественной смазки Чимина стекает на стол, на пол, пачкая их бёдра и одежду. Они такие грязные, что от этого хочется улыбаться. — Я тоже люблю тебя, — запоздало отвечает Чимин. Руки дрожат, но он находит в себе силы обхватить Юнги за лицо и прижаться губами к губам. — И люблю, когда мы занимаемся любовью. — Я уже понял, что мне стоит уделять тебе больше внимания во всех сферах нашей жизни, — со смешком признаёт Юнги, чмокая в ответ. — Давай наведём порядок? Чимин требовательно тянется для очередного поцелуя. Он понимает, что стоит прибраться, но… прямо сейчас ему надо чувствовать себя желанным. Надо прижиматься к Юнги, ощущать ласку его сильных ладоней и не думать, что из-за появления Розэ какие-то аспекты их жизни должны страдать. Он, может, не идеальная Императрица, не идеальный родитель и не идеальный муж, но достичь идеала во всём просто невозможно. Чимин будет делать что сможет, и этого достаточно. Пока что достаточно.