Благословенный дар

Юнги неосознанно дёргается во сне — от какой-то тревожной, пугающей мысли — и просыпается с тихим выдохом. Открывает рот, делает пару глубоких вдохов и выдохов, успокаивая тревожно забившееся сердце. Долгое, кажущееся вечностью, мгновение смотрит в потолок, а потом скашивает взгляд на Чимина. Сквозь неплотно прижатые друг к другу шторы пробивается тёплый, жидкий солнечный свет, смешиваясь с золотистой кожей его любимой птички. Чимин спит. Мирно, тихо посапывает — дыхание ровное и глубокое, без капли тревоги. Он лежит на боку, подложив под щёку ладошку, и одеяло, сползшее до талии, обнажает верхнюю часть тела. Юнги тоже переворачивается на бок, опираясь на локоть, чтобы лучше рассмотреть знакомую до каждой родинки спину. Лопатки, скрывающие в себе магические крылья, красиво изгибаются, так и подманивая оставить поцелуй между ними, а вьющаяся линия позвоночника, исчезающая под тканью, провоцирует скользнуть по ней подушечкой пальца. Взбудоражить. Разбудить. Ласково и нежно пригласить проснуться, открыть глаза в мире, где Чимин ждёт малыша. В этот раз беременность будет традиционная. Нет никакого тяжёлого ощущения, что Чимин родит раньше срока из-за магии или растущей в утробе драконьей души. Лекари и Хваса несколько раз проверяли Чимина, убеждаясь, что сейчас всё пройдёт как обычно. Девять месяцев томительного ожидания, и на свет появится маленький мальчик. Малыш, который в будущем займёт место Юнги. Эта мысль успокаивает. Сметает крохи тревожности, которые оставались после мутного сна, и побуждает опустить ладонь на бока. Нежно, почти невесомо. Он начинает медленное движение вдоль изгиба рёбер, ощущая шелковистую кожу — она отзывается лёгкими мурашками даже во сне. Скользит ниже, к узкой талии, впадинке, где ладонь ложится идеально уместно. Словно это место создано именно для бережного касания пальцев. Здесь он задерживается дольше, впитывая тепло и рисуя бесконечные круги подушечками. «Люблю тебя», — в который раз думает Юнги, растекаясь в самой счастливой улыбке. — «Ты уберегаешь меня от глупостей». Юнги готов говорить подобное не только в мыслях, но и вслух. Благодарить каждый день за то, что Чимин беспокоится об их крае, не позволяет совершать безрассудные поступки и осаждает в моменты сомнений. Именно благодаря Чимину теперь Империя Мин состоит в триаде с Сильдором и Эмером. Их союз обещает быть прочным и долговечным, без использования силы против друг друга. Юнги ведь действительно был готов пойти войной. А сейчас… Сейчас он скользит ладонью под ткань шёлкового одеяла, лаская мягкое бедро. Обводит контур, как скульптор, любующийся совершенной формой, ощущая под ладонью податливую упругость мышц, скрытых под бархатом кожи. Каждое движение — медленное, осознанное, напитанное невероятной нежностью и… привязанностью. Привязанностью человека, Императора, который боится, что это чувство может испариться. Юнги подбирается ближе, стараясь не потревожить хрупкий сон Чимина. Обводит ладонью ножку и перетекает на плоский, пока ещё не изменившийся живот. Движения становятся заметно трепетными. Он поглаживает нежную впадину пупка, легкую, больше ожидаемую, чем реальную, выпуклость ниже. Сын. Мысль бьёт, как набат в храме. Их сын. Не абстрактный «наследник», о котором они говорили несколько лет, а их плоть и кровь, смесь их упрямства и мудрости, маленькое солнышко, которое будет бегать по дворцу и приставать к старшей сестре. Вскоре рука будет лежать вот так, но уже на округлившемся животе. И Юнги не пропустит ни одного этапа, он надеется, простой беременности. Только сейчас приходит запоздалый, пугающий вопрос: «как Чимин справлялся в одиночку?» Его Императрица — непостижимое создание. Нежность вспыхивает отдающимся во всём теле жаром. Ласковые движения становятся чуть настойчивее, менее сдержанными. Ладонь возвращается на бедро и сжимает отзывчивую плоть, притягивая Чимина как можно ближе. Ненавязчиво, без очевидного принуждения, переворачивает на спину. Юнги наклоняется для поцелуя. Губы повторяют путь ладони, осыпая кожу живота невесомыми поцелуйчиками — чуткими и сладкими. За одним следует другой — выше, на рёбрах. И ещё один — в ложбинке между ключиц. Он дышит кожей Чимина, впитывая запах сна и тепла, и мысль «не могу отпустить, не могу потерять» превращается в физическую потребность. Юнги наваливается сверху, старательно следя за тем, чтобы не придавить собой. Смотрит на дрогнувшие ресницы — чёрный веер подчёркивает лунный изгиб глаз. Опускает взгляд на приоткрывшиеся, словно ожидающие поцелуя, губы. Наклоняется. Не всё сразу. Юнги целует оголённое плечо, шею, зарывается кончиком носа в спутанные из-за сна волосы. Опирается одной рукой о кровать, а второй оглаживает от бедра до груди и обратно. Ловит каждый участившийся вздох, впитывает пробуждение Чимина. Ждёт, когда глаза приоткроются, и вслед за мутным взглядом последует сонное: — Доброе утро, мой Император. — Доброе утро, любовь всей моей жизни. И вот тогда — Юнги целует. Прижимается к губам, захватывает их как захватывал бы другие страны, подчиняет, изучает, ласкает. Чимин отвечает лениво — он ещё не проснулся достаточно, чтобы осознавать, что от него хотят. А хотят, на самом деле, не так уж и много. Увидеть улыбку, почувствовать касание маленьких ладошек к щекам. Словить мягкий, пропитанный нежностью взгляд. Забрать все поцелуи, которые Чимин готов отдать. — Какой ты прилипчивый с самого утра. — Невозможно устоять, когда ты такой плюшевый, — тепло посмеивается Юнги, откатываясь обратно на бок. Чимин поворачивается, чтобы их взгляды пересекались. — Я никуда не денусь, птичка. Буду с тобой от самого начала и до конца. — Я знаю, — Чимин старается вздёрнуть носик высокомерно, но в процессе чихает, сбивая весь настрой. Хихикает. — Если ты посмеешь бросить меня хоть на миг… — То дракон, грозившийся сжечь Империю, покажется мне лёгкой угрозой, — заканчивает за Чимина Юнги. — Я запомнил, птичка, плохой памятью, вроде, пока что не страдаю. — Надеюсь. Они нежатся в постели непозволительно долго для тех, кого ждут дела. Информация о наследнике не просочилась дальше доверенных людей, и Чимин, Юнги уверен, будет хранить секрет до тех пор, пока скрывать живот станет невозможным. И даже потом — предпочтёт уйти в уединение, оставив внешнюю часть дел на Юджи с Чиён, а внутренние будет решать непосредственно с Императором. Юнги никак не препятствует этому желанию скрыть столь важную информацию. Это даже правильно — не давать врагам повода для нападения. То, что врагов у них достаточно, можно не сомневаться. Пока что остальные страны, не участвующие в триаде, удерживает потребность в конструировании порталов, а так как первоисточник — Империя Мин, то и выбора у них особо нет. Ловушка захлопнулась, и Юнги этому рад. — Чему улыбаешься? — они уже собрались и теперь спускаются в зал для общего завтрака. Присоединится Розэ с няней, которая неотрывно следует за юной принцессой, и, возможно, Тэхён, полюбивший приходить по утрам, используя магию порталов. — Тому, что у нас всё прекрасно, — отвечает Юнги, когда они усаживаются за общий стол. Тэхён не приходит, а Розэ начинает щебетать. Она рассказывает о сказках, которые ей во сне показывает Одун, делится игривым настроением и настраивает их всех на счастливую, непринуждённую атмосферу. Юнги незаметно подкладывает Чимину самые сочные дольки фруктов и следит, чтобы чай не оказался слишком горячим. Его взгляд то и дело возвращается к выпрямленной спине, невольно спускаясь на живот, а потом перескакивает на подпрыгивающую на месте дочь. — Мы же погуляем сегодня в саду? — Розэ с воодушевлением смотрит на них с Чимином и ждёт только положительный ответ. — Ба Одун и деда Баль обещали показать кальтинки! — Конечно, погуляем, золотко, — Чимин целует Розэ в макушку, — вы начнёте без нас, но мы присоединимся, как только закончим с делами. Сидеть в кабинете тебе же скучно? — Скучно, — Розэ забавно вытягивает губки, — тогда поплошу деда и ба плидумать самую интелесную историю! — Попроси, крошка. Чимин воркует над дочкой, время от времени бросая смешливые взгляды на Юнги. Это их самое обычное, самое тёплое утро, которое будет сопровождать их ещё не один год. Десятилетия. Эмоциональность Розэ потом заменит сын, а его пылкость, обузданную обучением и контролем, — следующие дети. Юнги понимает это очень чётко и ясно: на двух они с Чимином не остановятся. Закончив с завтраком и отпустив Розэ только после пятого поцелуя в щёки, они с Чимином идут в кабинет. Один на двоих. Теперь, когда есть возможность быть рядом каждую минуту во время беременности, Юнги не упустит ни мгновения. Они заходят в переделанный кабинет — там теперь два заваленных свитками и картами стола — и принимаются за работу. Сначала разбирают личные дела, а потом начинается общее расписание. Первые пять встреч проходят легко и без напряжения. Чимин даже находит поводы пошутить, но потом, ближе к полудню, когда отчёт читает министр финансов, Юнги замечает, что его птичка утомилась. Чимин сидит рядом и старается сохранить царственную осанку, внимательно глядя на министра, но, вероятно, солнечное тепло, плотный завтрак и остатки сладкой утренней истомы делают своё дело. Юнги видит, как веки грузно опускаются раз, второй, а потом по телу проходит подозрительная волна дрожи. Рука Чимина, лежавшая на столе, непроизвольно скользит вниз к животу в лёгком защитном жесте. Его брови сдвигаются на переносицу не от гнева или недовольства докладом, а чего-то иного. Внезапного внутреннего дискомфорта? Накатывающей волны усталости? Юнги, казалось бы, погружённый в доклад министра, даже не поворачивая головы, мгновенно улавливает это микроскопическое изменение. Он видит, как тонкие пальцы слегка впиваются в ткань над животом, как тень накрывает обычно спокойное лицо. В его собственной позе не двигается ни один мускул, но внутри всё сжимается в привычном защитном порыве. Министр, увлечённо рассказывающий о статистике, собирается перейти к сложностям с доставкой зерна, но Юнги останавливает его жестом. — Министр Ли, — стальной голос разрезает воздух, вынуждая министра выпрямиться. — Этот вопрос, как и сложности с зерном, мы детально обсудим позже. Перепроверьте все цифры и возвращайтесь завтра в это же время. Благодарим за доклад. Тон не оставляет места для вопросов. Министр Ли, хоть и озадачен, но не спорит. Быстро складывает свитки и, поклонившись, ретируется. Дверь за ним закрывается с тихим стуком. Юнги мгновенно поднимается, обходит стол и становится чуть сбоку и сзади от Чимина. Его руки — широкие и весомые — ложатся на плечи. Большой палец начинает совершать медленные, гипнотические круги у самого основания шеи, там, где обычно скапливается непрошенная болезненность. Прикосновение точное, успокаивающее, мало-помалу растворяющее скопившуюся усталость. Юнги буквально чувствует, как напряжение, поселившееся в хрупком теле, постепенно отходит на второй план. Он наклоняется — губы касаются виска, а дыхание тёплой волной омывает кожу. Шёпот тихий, глубокий, предназначенный только для Чимина, звучит слишком интимно для этого места: — Слишком много уже, птичка? — Чимин судорожно выдыхает, резко кивая. — Прервёмся. Пойдём, подышим воздухом в саду, Розэ уже наверняка нас заждалась? — Точно, — Чимин поднимает голову вверх, чтобы встретить уверенный взгляд Юнги. — Дела могут и подождать, верно? — Верно. Без спешки и неуместной суеты они собираются покинуть кабинет. Выходят в коридор, где стража уже ждёт и готова проводить их куда прикажут. Идут шаг в шаг — медленно и неторопливо — Юнги особенно внимательно следит за тем, чтобы Чимин не бежал, поэтому заставляет себя сбавить темп. Их руки переплетены, и среди народа уже ходит мысль, что это — новый символ Империи, где её главы не боятся показывать привязанность и любовь. Юнги нравится такой символ. Нравится осознавать, как меняется страна только от того, что у власти стоят любящие друг друга люди. Отец… возможно, он любил мать, но, имея под боком любовницу, которая не только нашла утешение у его жены, но и по сути убила… на этом не построить крепкие узы. Своих детей Юнги будет учить верности.

***

Будучи беременным Розэ Чимин ловил себя на мысли, что Юнги ему не хватает. Первые несколько месяцев он был рядом, но этого недостаточно, чтобы разделить весь груз увесистого младенца в утробе. И сейчас, получая безраздельное внимание мужа, понимает, насколько важна поддержка рядом. По утрам, когда тошнота нападает без предупреждения, подкатывает неприятным комом к горлу, и Чимин, как обычно, пытается глубоко дышать, сжимая пальцами простыни, он меньше всего ждёт, что Юнги встрепенётся и принесёт тазик. А потом, не говоря ни слова — слова ведь могут сейчас быть опасны — придерживает его за бок. Крепко прижимает ладонь к пока ещё плоскому, но уже такому уязвимому животу. Будто хочет принять волну дискомфорта на себя и освободить Чимина. Его другая рука осторожно собирает волосы с шеи, отводя их назад, а пальцы начинают медленно массировать виски, снимая напряжение. — Дыши, птичка, — почувствовав, что Чимина отпускает, мягко шепчет Юнги, прижимаясь поцелуем к макушке. Юнги знает, что не может остановить тошноту, но даже одного его присутствия достаточно, чтобы Чимину стало легче. Прикосновения, тихие слова, правильная забота… от всего этого в уголках глаз собираются слёзы счастья, но их приходится сморгнуть, потому что ком в горле наконец находит выход. — Легче? — Да, — Чимин откидывается обратно на кровать и тупо смотрит в потолок. Он уже и забыл, насколько это неприятно. С Розэ было ведь не проще… но от чего-то всё забылось, хотя прошло не то чтобы много времени. Что такое три года в масштабах вселенной? Юнги поднимается, чтобы унести тазик слугам, и вместо него приносит чашку имбирного чая с тончайшим ломтиком лимона — ровно то, что поможет сейчас. И сидит рядом, пока Чимин не проглотит крошечными глотками хоть немного. Его забота проявляется и не столь очевидно. Юнги может забрать Розэ на себя, не давая отвлекать слегшего с мигренью папочку. Помочь сесть в глубокое кресло, когда живот округляется, заказать дополнительные подушки, найти помогающую от растяжек мазь. Вот она становится частью их ежедневного ритуала. Перед сном, когда Чимин уже лежит в постели, Юнги садится рядом. Берёт этот крем, нагревает в ладонях, а потом неторопливо наносит на кожу. Его руки, сильные и привыкшие держать меч или перо, становятся невероятно чуткими. Он медленно, с глубоким вниманием втирает крем в живот, бёдра, грудь. Растирает на внутренних частях ляжек, игриво щекоча, чтобы отвлечь от тревожных мыслей. Порой Чимин задумывается — насколько же легко Юнги его читает? А потом получает очередной поцелуй и выбрасывает вопрос из головы. — Устал? — пальцы Юнги скользят с благоговением, как будто он прикасается к самой жизни, которая растёт и меняет тело Чимина. — Тебе не стоит так много ходить. — Всего лишь… конец четвёртого месяца, — Чимин опускает ладонь на округлившийся животик, — скоро он должен начать толкаться. Как думаешь, будет буйным? — Не буйнее Розэ, — усмехается Юнги, стекая ладонями на колени. — Она вся извелась от нетерпения, хочет побыстрее познакомиться с братиком. — Не надо мне вторых преждевременных родов, — Чимин морщится, толкая Юнги пяткой в грудь, — одних хватило более чем. Юнги ловит пятку, удерживая ногу в теплом коконе ладоней, продолжая массировать. Надавливает подушечками больших пальцев на центр стопы, скользит вверх — к двигающимся пальчикам и уделяет внимание каждому. — Он послушается, — их глаза пересекаются. — У него умная мама. В тёмных глазах Юнги Чимин видит глубокое понимание происходящего и словно… в который раз читает мысли? От этого вдоль позвоночника проскальзывает дрожь — чувство накрывает волной — глубокой, практически болезненной благодарностью. Чимин осознает каждый микро-жест Юнги за последние месяцы: вовремя поданную руку, подложенную подушку, отменённые встречи, чашку чая, принесённую без просьбы, ночные бдения у кровати во время мигреней. Эта постоянная, ненавязчивая, но неусыпная забота — не попытка компенсировать отсутствие в первую беременность, а осознанный выбор быть рядом сейчас. — Знаешь… — голос Чимина звучит тише, чуть хрипловато от нахлынувших чувств. Он отводит взгляд в сторону, но быстро возвращает обратно — к Юнги. — Тогда… с Розэ я думал, что справляюсь. Что мне достаточно знать, где ты и что с тобой всё хорошо. Он делает паузу, глотая комок в горле, не связанный с тошнотой. — Это было так наивно… — губы Чимина дрожат. Вот это чувство спонтанной эмоциональности он помнит очень хорошо. Заткнуть бы себя, сказать, что стоит остановиться, но он продолжает: — С тобой в разы легче. — Мне бесконечно жаль, что я оставил тебя, Чимини. — Не надо, — Чимин подаётся вперёд, накрывая ладони Юнги своими, — не оправдывайся. Я не нуждаюсь в объяснениях, всё же ты спасал наш дом. Юнги наклоняется, но губы касаются не живота или губ, а ладони Чимина — магия моментально отзывается на это не высказанное признание, вспыхивая золотыми искрами и окружая их мерцающим куполом. — Ты самый сильный человек, которого я знаю, Чимин, — шепчет Юнги, наклоняясь к приоткрытому рту и смешивая их дыхание. — И я никуда не денусь. Ни в эту беременность, ни в следующую, никогда и никуда. Ты — мой мир. Чимин закрывает глаза, впитывая каждое прозвучавшее слово. Он понимает, что дело-то не столько в жестах, сколько в самом Юнги. В его присутствии. В безоговорочной поддержке, которая делает даже самые неприятные аспекты беременности выносимыми, потому что они — общие. — А ты — мой, — роняет Чимин, полностью расслабляясь и опускаясь обратно на подушки. Юнги возвращается к вечернему массажу, заканчивая с лодыжками, а потом ложится рядом. Обнимает. Целует в макушку и возвращает монолитное ощущение защищённости. Чимин знает, что не надо сравнивать, но теперь, когда живот увеличивается и становится царственно округлым, требующим постоянного внимания, не может выбросить навязчивые мысли из головы. Ходить вновь тяжело, спина ноет сильнее, а ноги отекают к вечеру. Шестой месяц, перетекающий в седьмой, никого не щадит. Он помнит, как ненавидел подъёмы в храм, но упрямо ступал по ступенькам, потому что того требовали дела. Сейчас все дела на Императоре. Поначалу Чимин ещё пытается бывать в кабинете. Когда он встаёт с кресла, то Юнги моментально оказывается рядом. Его ладони мгновенно подхватывают его под локтями, мягко, но неуклонно поднимая, принимая на себя часть веса. Они учатся ходить в особом ритме — медленном и устойчивом. Чимин выдерживает недели две таких пыток и сдаётся. Просит Тэхёна и Чонгука присмотреть за реализацией портальной сети, а сам переключается на Розэ. Дочь, получившая Чимина в своё безраздельное внимание, буквально светится. Она не может отлипнуть от живота и постоянно расспрашивает у Одун и Баля, когда же на свет появится их малыш. Драконы ускользают от прямых ответов, потому что один уже растёт и развивается в замке Сильдора. Из полноценного кристаллического яйца вылупился белоснежно-чёрный дракон, который теперь служит символом новой эпохи. Тэхён и Чонгук души не чают в маленькой, растущей ящерице, но ждут своего первенца. Чимин мимоходом слышал, что Одун и Баль застряли на том, чью душу использовать. Он подбирает момент, чтобы невзначай бросить: — А что насчёт прошлого Князя? — Розэ как раз играет в прятки с детьми служанок и не может услышать их разговор. — Насколько мне известно, души айлес, которые не выполнили своего предназначения, застревают в этом мире. А Князь… ушёл, не освободив свою страну. Может быть, стоит дать ему шанс искупить вину? — Князь из той ветви, что отказали мне в помощи? — недовольно фыркает Баль-Гуэн. — Что же, это может быть интересно. Что скажешь, Одун? — Сначала найдём душу, а потом уже решим, — Одун шевелит усами, но Чимин по глазам видит, что сама идея кажется ей интересной. — Только молодым князьям не стоит знать этого нюанса. Будет нашим секретом. Чимин легко соглашается. На посте Императрицы он хранит и более сложные тайны, а тут… По себе знает, как сложно не связывать душу, переродившуюся в собственное дитя. Розэ как раз возвращается, подпрыгивая на каждый шаг. В руках она держит подаренные сладости — на каждого. Разве столь невинное создание можно винить в том, что в прошлом она была Лунной Бёль, которую поглотила тьма? — Спасибо, солнышко, — Чимин утягивает дочь в объятия. Он проводит с ней время до самого вечера, а потом укладывает спать, подворачивая края одеяла. Сказки не читает — Розэ нравится смотреть сны, которые насылает то Баль, то Одун, и возвращается в их с Юнги покои. Там у них наступает уже свой ритуал. Юнги усаживает Чимина на краю огромной кровати, опускается на колени и помогает раздеться. Сначала осторожно снимает туфли — большие ладони растирают отекшие ступни и лодыжки. Нажим точен и мягок — достаточно сильный, чтобы снять напряжение, но нежный, чтобы не причинить боли. Потом руки поднимаются выше — массируют икры, избегая опасных точек, о которых подробно расспросил лекарей. Под конец — поясница. Пальцы Юнги, согретые ароматным маслом, вдавливаются в напряжённые мышцы, разминая узлы усталости. — М-м-м… Чимин стонет от облегчения, откидывая голову. Он знает, что сейчас взгляд Юнги исследует изгиб шеи, задерживается на ключицах и спускается на неумолимо увеличивающуюся грудь. Во рту вспыхивает вкус молока, когда они… — О чём думаешь, моя Императрица? — от Юнги не ускользает то, как щёки покрываются алым румянцем. — О глупостях, которые мы повторим. Юнги хмыкает и трепетно обхватывает живот с обеих сторон, как бы приподнимая его и давая спине передышку от тяжести. Чимин стонет ещё громче. Сын, почувствовав поддержку отца, приветливо пинается. Не так буйно и бесконечно, как Розэ, но довольно ощутимо. — Привет, маленькая кроха, — Юнги целует живот ровно в то место, куда ранее попал кулачок сына, — он сегодня тихий. — Вот бы так было всегда, — Чимин устало выдыхает, убеждая себя, что осталось потерпеть меньше трёх месяцев. Это мелочь, особенно когда рядом есть Юнги. Его забота становится ещё более внимательной, настойчивой в своей нежности. Юнги не позволяет носить ничего тяжелее книги, подкладывает подушки под спину и ноги, прежде чем Чимин успеет попросить, и его руки всегда, всегда готовы поддержать. Так что когда сын — наследник — появляется на свет, Чимину, всего на мгновение, становится грустно.