Машина х Машина.

      Дарк ведет плечом до характерного скрежета механических суставов — кажется, смазка на исходе, — и продолжает стоять каменным изваянием перед чужой дверью. Время — глубокая ночь, а он тут как девка мнется (если бы это сравнение услышали девы Альянса, то непременно бы доказали обратное). Дело пары минут — постучаться, войти, сказать все как есть. И, если повезет, не схлопотать по колонке пару смачных тумаков.       Спикер начинает раздражаться на собственную иррациональную тупость: камон, он даже сконнектил его, а признаться в ущербных чувствах должно быть намного проще, чем соблазнить оператора стриптизом.       Но нет, он по прежнему стоит перед дверью, с зависшей в воздухе рукой, не решаясь банально постучать.       Вантуз непонятный, отличающийся из общей серой массы операторов и агентов в целом. Безбожно отрицающий чувство самосохранения, бросающийся в самое ебучее пекло, из которого нередко возвращается если не на собственных отказывающих ногах, то на носилках совсем без этих самых ног. В общем, тот еще фрукт, которого порой хочется прибить за излишнее стремление принести себя в жертву во имя хуй пойми чего.       Дарк до скрипа сжимает кулак и, круто развернувшись, шагает так быстро прочь, словно бежит от чего-то невероятно страшного. В его процессоре так оно и было.       Следующая попытка была уже через полторы недели, сразу после того как сам Дарк вернулся с другого континента. Вантуз встретил его кивком камеры, перекинулся с ним парой подколок и собирался уже уйти, как спикер схватил его за кисть и, ощутимо сжав, удержал на месте. Оператор напрягся, вопросительно склонил корпус черной матовой камеры на бок и мигнул индикатором. Но не спросил ничего.       Дарк слышит гул внутренних систем камерамена, «видит» его буквально насквозь. И не может сказать самые простые слова на свете, от чего начинает злиться и неосознанно сильнее сжимая чужую руку.       — Эй! — окликает его Вантуз и вырывает свою слегка помятую ладонь из стальных тисков. — Контролируй свои клешни, блядь, помял мне внешние пластины.       Дарк чувствует легкий укол вины. И пытается заставить самого себя произнести просто самоубийственную фразу, но вместо нее лишь тихо говорит:       — У тебя болты на насосе расхлябаны. Сходи подкрути.       И снова уходит, нет, он сбегает, старательно игнорируя застывшего в недоумении камерамена.       Будет несправедливо считать, что в такой ситуации оказался лишь один горе-спикер. Вантуз каждый раз надеялся получить задание вместе, чтобы отвести товарища в укромное место и высказать все, что он о нем думает — а думает он о нем ни много ни мало: что он ахуевшая самодовольная скотина, которую хочется присвоить себе нелюбимому. Но такие слова не то что вслух произносить неудобно, даже в процессоре прокрутить — уже страшно!       Ему — Вантузу, — страшно признаться в любви, но не страшно потерять свою чертову жизнь в любой из вылазок. Единственное, что теперь его преследует каждый раз, так это мысли о том, что он не набрался смелости признаться. Время идет, они молчат, и чем дольше молчат, тем больше думают о том, в какое дерьмо влипли.       Ну в самом деле, в Альянсе не казнят за любовь, приделали же им системы для имитации секса за каким-то хером.       Наверное, это больше всего и пугало: все пошло наперекосяк именно после коннекта в стрип-клубе.       Вот и сейчас, когда аудиосистемы визжат от взрывов и угнетающих частот скибидистов, Вантуз отстраненно думает о том, что сдохнет так ничего и не сказав. Но Дарк словно вырастает из-под земли, хватает его в подмышку и удирает на ногах прочь от толпы орущих тварей. Оператор дергается, собирается возмутиться и спикер практически кричит ему в аудиосистему, чтобы переорать вой позади них.       — Приказ — отступать. Ждем титанов.       Вантуз возмущенно фыркает, но дрыгаться перестает. В конце концов этот опездл не первый раз уже таскает его в подмышках, словно демонстрирует свое преимущество в росте. Да и оружие он свое куда-то запульнул или сломал — честно говоря, от помех из-за звуковых волн он ни черта не помнил.       Он приходит в себя только тогда, когда его встряхивают за плечи. Камерамен достаточно ощутимо стукается затылком об стену, и фокусирует взгляд на красном диффузоре с трещиной на защитной сетке.       И снова оба молчат, смотрят друг на друга, а в процессорах у обоих — полная неразбериха, искусственные чувства скачут от страха до решимости, но ничего так и не происходит. Они забились в какую-то подворотню, неподалеку слышен скрежет керамики об разбитый асфальт, двигатели летающих ублюдков и остопиздевшее «скибиди-скибиди-скибиди». Сквозь какофонию звуков пробивается противная частота, от чего в объективе опять зарябило. Вантуз интуитивно хватается за чужие руки. А после весь воздух из системы вылетает с хрипом, когда спикермен буквально начал вдавливать его в стену всем своим корпусом. Так, что даже сегменты заскрипели.       — Не слушай их. Слушай меня, слышишь? — Дарк говорит тихо, но прямо над аудиодатчиками оператора. Вантуз заторможено кивает, впервые обнимает спикера и кладет камеру на его плечо. — Нам нужно продержаться семь минут и сорок четыре секунды до прибытия помощи. Там доставят наушники. А до тех пор слушай меня. Внимательно.       Камерамен вздрагивает, когда его тоже обнимают, прижимают крепче к более крупному корпусу. Вокодер залагал и выдал тихий писк, прежде чем Вантуз спохватился и выключил его насовсем. Однажды он его поменяет. Если выживет сейчас.       Теперь возможности рассказать о своих чувствах нет, только показать, но как это можно вообще показать? С другой стороны Вантуз никогда никого не обнимал, кроме того ученого. Дарк наклоняется еще ниже, стукается корпусом колонки о корпус камеры.       Идеальная возможность признаться, но с мыслей сбил неожиданно обнявший его объект воздыхания. Чувство новое, совершенно не похожее на те, которые были у них во время первого (и по воле случая последнего) коннекта. Спикер тихо вибрирует, края диффузора подрагивают, и он пытается собрать свои несуществующие яйца в кулак. Сражаться было легче. Жертвовать кем-то было легче. Но как же чертовски, сука, тяжело признаться в своих чувствах.       — Ебаная неженка, — вокодер у него тоже захрипел, но Дарк старается все списать на травму, а не нервы. Какие у машины нервы? — После того случая в клубе. И пары случаев после этого…       Он старается не упоминать само слово «коннект», потому что хер знает, как к той ситуации относился сам оператор. Вантуз замирает, даже перестает гонять пыльный воздух по системе, но цепляется за его голос — нельзя позволить себе отвлечься на вредоносные частоты. Но от темы, которую собирался затронуть спикер, ему становилось дурно. Или страшно? Вантуз не должен испытывать страх, но кажется это касается только поле боя.       Оператор торопливо подключает вокодер обратно, система опять выдает глухой писк и скрежет, но Дарк, кажется, не обращает на это внимание. Он должен его опередить, но…       — Я люблю тебя, — говорят они уже одновременно, и после этого неловко замирают в неуклюжих объятиях.       — Вообще, это должно было быть моим признанием, — недовольно отмечает спикер, слегка ткнув камерамена в бок.       — Не пИздИ, я дАвно ИскАл УдОбный случАй, — отвечает тормознуто Вантуз, и от сбоя в системе громкость его звука скакала с тихого до громкого. Дарк обнимает его крепче, слегка прошипев в аудиодатчики.       — Залепи дуло, ты совсем не контролируешь свой голос.       Да, романтикой даже и не пахнет. Но какая между машинами романтика? Пф, бред какой-то…