Машина х Машина.

      Вантуз сидит на ремонтной платформе. Пальто лежит пыльной огромной тряпкой сбоку, пока его жилетка и рубашка распахнуты на его теле. Инженер колупается в его брюшных пластинах, пытаясь подцепить заевший механизм. Рядом крутится ученый, и в принципе это стандартный набор для героя Альянса. Он должен быть идеально собранным и откалиброванным, потому что он важная боевая единица. Сегменты со скрипом поддаются и отъезжают в пазы, в ремонтном блоке сильнее запахло пережженными проводами и сгоревшими маслами. Камерамены перед ним озадаченно замирают. Вантузу становится и самому интересно оценить ущерб для системы, от чего он опускает объектив вниз.       Лицезреть оплавленную изоляцию, сгоревшие контакты и местами удаленные (читайте как выдранные с «мясом») слоты для подключения он ожидал. Чего не ожидал оператор, так это увидеть собственным объективом идеально отсортированные и аккуратно скомпонованные внутри остатки проводов, от чего выглядело даже жутко. Вантуз никогда не имел внутри себя такой порядок. Но кажется, что ученого и инженера волновал только объем работы.       — Создатель, что это за...? — камера на тонком штативе склоняется на бок, а ладони состоящие исключительно из экзоскелета мельком коснулись оборванных концов.       Вантуз дергается от скачка напряжения и со скрежетом сжимает края платформы.       — Ты что, проводами с категорией крупных агентов спутался? Чувак, ты мог прийти сюда, никто бы тебе не отказал… — ученый шумно загудел вентиляцией, словно сымитировал человеческий вздох, слишком пристально рассматривая его интерфейс систему.       Точнее говоря, то, что от нее осталось.       Вантуз поднимает недовольный взгляд вверх (по камере и не понять, что он недовольный, его выдает хрипнувшая система и угрожающе загудевший насос), но тут же переводит взгляд за спины камераменов.       — Ну что это было за чудовище? — продолжает сокрушаться ученый, пока за ним не разносится тихий, но достаточно злой голос:       — Ну, допустим, это был я.       Оба камерамена синхронно вздрагивают и оборачиваются так резко, что даже в шумном ремонтном блоке скрежет металлических суставов был отчетливо слышен. Дарк возвышается над ними мрачной злобной тучей, разве что не метая вокруг себя молнии. Вантуз заинтересованно склоняет камеру на бок: этот ублюдок никогда не показывал свою агрессию и не активировал вокодер лишний раз. Что поменялось на этот раз?       — Вопросы? — интересуется Дарк, и прозвучало это намного хуже любой угрозы, которую можно было бы себе придумать.       Оба камерамена делают неопределенный для Вантуза жест — он не может разглядеть из-за того, что те стоят к нему спиной, — и говорят одновременно:       — Мы никому не скажем.       Вантуз жесть как ахуевает. Потому что сразу после этого спикермен спокойно шествует в сторону, пересекает весь ремонтный блок и скрывается в соседнем помещении, где ремонтировали спикеров.Оператор неожиданно остро чувствует, как неприятно кусаются оголенные провода внутри, и переводит взгляд на обернувшихся к нему камераменов.       Больше те не проронили ни звука. Даже после окончания ремонта.

***

      Вантуз затруднялся ответить, сколько прошло времени с их коннекта и его ремонта, потому что по ощущениям прошла вечность. Но система услужливо подсказывала: три дня двадцать один час сорок две минуты и две секунды.       И если брать в расчет тот факт, что он все это время находился в штабе, как и другие бойцы, то навевало это не лучшие размышления. Словно настало затишье перед бурей. Бурей на поле боя или в самом штабе — вот что было для него непонятно.       И она грянула, да с таким размахом, что впору было броситься под перекрестный огонь, чтоб наверняка убили.       Когда его попросила камеравумен помочь с восстановлением архивных данных, Вантуз разумеется даже не думал отказывать: стандартная процедура, с памяти каждого агента вычленяли определенные моменты битв и вылазок. Ее же интересовала информация двухнедельной давности, поэтому спалиться со стрип-клубом он не боялся. Ведь он умный боец — спрятал этот момент в отдельный архив, да заныкал поглубже. Так было надежней. Другой вопрос: на кой хер он это вообще сделал? Дарк, который все больше и больше походил на человека из давних своих-чужих воспоминаний, прежнего его не помнит. А значит все бессмысленно.       И тогда, когда женская ладонь легла чуть ниже его лопаток, ненавязчиво направляя в необходимый кабинет, он заметил это. Удушающую ауру пиздеца вокруг и ни с того ни с сего загудевшего красного спикермена, пронесшегося мимо них так быстро, что Вантуз даже не успел спросить в чем дело.       А почему его вообще это волнует? Если быть честным, то после коннекта и некоторых забавных перлов он все больше и больше задумывается о том, что находит этого угрюмого ублюдка достаточно привлекательным. Нет, он сейчас не про внешность. Про что-то иное.       И теперь, когда Вантуз заметил то странное поведение, он стал обращать внимание на вообще все странности. Дарк был словно везде и нигде одновременно. Объектив не фиксировал чужую фигуру в зоне видимости, а его аудиосистема была слабоватой, чтобы улавливать каждый ебучий шорох. Но каким-то непонятным чувством, ощущением, он знал, что этот спикер рядом. Во всяком случае он убеждал себя в этом, и оправдывал его незаметность лишь тем, что спикер умеет быть кошмарно тихим, когда захочет. А хотел он этого, стоит отметить, двадцать четыре на семь.       Дарк был тихим всегда, и оттого его злобное гудение в стенах штаба звучало как обещание мучительной смерти кому-то, о ком никто не мог знать. Вантуз надеялся, что не ему.       Но ситуация достигла апогея, когда оператор сходил последний раз в кабинет извлечения данных.       Он почти не удивился, когда его схватили за плечо с такой силой, что металл под чужими пальцами жалобно всхлипнул. Дарк буквально втаскивает его в какую-то пыльную комнатушку, от чего Вантуз непроизвольно фыркает вентиляцией, пытаясь выгнать пыль из системы.       — Что ты делаешь? — обманчиво спокойно интересуется оператор, желая перевести съемку в режим ночного виденья, но в итоге отмахивается от этой затеи. Диффузор колонки за защитной сеткой полыхает в темноте ядовитым красным, в то время как под его камерой вопросительно мигает голубой индикатор. Этого более чем достаточно.       От чего-то эта ситуация и темнота вокруг стала восприниматься им, как интимные. Возможно виной тому недавний коннект, после которого все стало обостряться и идти через одно место. Вантуз не знал — не мог знать наверняка, — что вообще происходит с этим полоумным спикером. И им самим в том числе. Откуда столько ненужных параллелей с чужим прошлым?       — У вас с ней… — начинает говорить Дарк, но звук был кошмарно тихим. Вантуз поддается вперед, выкручивает мощность аудиосистем, чтобы услышать чужой лепет.       Даже подумать страшно: кровожадный спикер мямлит.       Тот обрывается в начале фразы, не давая конкретики и оставляя место для полета чужой фантазии. Вантуз, во всяком случае, не дебил. И немного понимает, о чем тот желает спросить.       — Нет, нет и еще раз: нет, — чеканит он в ответ так же тихо. Динамик колонки заинтересованно (или сконфуженно?) булькнул непонятным звуком. — И вообще, какое тебе дело?       А вот это он говорить не хотел. Не хотел, но почему-то сказал. Возможно, желал услышать что-то о чужих чувствах? А есть ли они, эти чувства?       Машина с чувствами? Чушь собачья…       Машина не должна чувствовать ни боли, ни страха, ни любви ни жалости. Не должна, но какого-то хера упрямо чувствует, и Вантуз готов разбиться в лепешку, лишь бы не показывать никому свои чувства. У них — супер-солдат, — их быть не должно. У Дарка в том числе.       Вантуз чувствует в воздухе вибрацию, морально готовится к удару или истошному воплю. Но окружение резко поглощает тишина. Такая, что ему даже кажется, словно в аудиосенсорах что-то засвистело.       — Никакого, — отвечают ему равнодушно, и внутри что-то фантомно сжалось. Вантуз знает, что у него нет внутри ни одного компонента, который нуждается в сжатии. И от того становится дурно. — Просто штаб встал на уши, что два светлячка коннектятся без продыху. Решил утолить любопытство.       Оправдание «любопытно» вполне логичное для спикеров. Но не для этого, он особенный. Потому что в классическом понимании каждого механизма Альянса, Дарк лютый похуист в отношении ко всем и во всём.       — Это я «светлячок»? — угрожающе шипит вокодером Вантуз, и тут же растерянно смотрит на шагнувшего к двери спикеру.       — Нет. Ты — ебаная неженка, — и Дарк выходит, не дожидаясь подтверждения или опровержения его отношений с камеравумен.       Вантуз подвисает на несколько долгих минут, гоняя пыль по вентиляционной системе. И вздрагивает от страшного предположения: этот чудак его… ревнует?