К чему мы в итоге придём?/Where do we go from here?

      Всё началось через два месяца после того, как Уэнсдей вернулась в Невермор после зимних каникул, которые начались раньше, чем первоначально планировалось. Вполне вероятно, что, когда фанатичная школьная преподавательница напала на школу, ученики потребовали немедленно отменить занятия. Во время каникул произошли многие события, одним из которых стало то, что предательское сердце Уэнсдей решило напомнить о себе. Это должна была быть чисто химическая реакция, которая затем должна была прекратиться после ухода человека из её жизни. Но каким-то образом пучок мышц в её груди превратился в массу чувств. Она пыталась свести это к нездоровому любопытству или даже к выполнению гражданского долга, как бы отвратительно это ни звучало, но это не прокатило.       Всё началось с того, что она стала наблюдать за ним, когда он спит; сидела под окном его спальни глубокой ночью, рассматривая его карамельные кудри, лежащие на клетчатой наволочке. Эта ситуация нелепо переросла в тот факт, что они в итоге делили эту подушку. Обладатель этих карамельных кудрей прижимался к ней, и его медленное глубокое дыхание касалось её лица. Она чувствовала жар его тела, прижимавшегося к ней. И если бы кто-нибудь обнаружил её здесь, она бы скорее упала замертво, чем удостоила хотя бы взглядом, не говоря уже о том, чтобы объяснить эту ситуацию. На протяжении многих лет она подвергала свое холодное полумёртвое тело различным формам пыток, в основном во время визитов к своему любимому дяде Фестеру. Его пытки были ничем по сравнению с тем, чему она подвергала себя в настоящее время.       Она прокрадывалась к нему поздно ночью, когда он уже крепко спал, а затем уходила рано утром. Незадолго до восхода солнца она отправлялась обратно в Невермор, чтобы создать видимость ранней утренней прогулки перед началом занятий. Никто ничего не знал о том, чем она занималась ночью. Не каждую ночь она прокрадывалась в его тёплую постель и вылезала из неё, но это случалось довольно часто. Каждое утро, когда она возвращалась, холодный воздух обжигал её щеки, и осознание, которое к ней приходило, было наказанием за её нелепые поступки. Хотя эти реалистичные мысли по этому поводу так и не брали над нею верх, когда она следующей ночью снова отправлялась в обратный путь. Её тянуло к нему, и в голове не было ни единой логической мысли.       Вполне рациональным было бы спросить, как она может сознательно позволить себе спать рядом с серийным убийцей, с которым она за последние три месяца не обменялась ещё ни одним словом. Позволить себе потерять голову рядом с тем, кто предал её дружбу, кто раньше был её союзником, которому она доверяла. В реальности он вёл двойную игру, использовал отвлекающие манёвры, был монстром-предателем и лжецом. Ни одна из этих мыслей не пришла ей в голову, когда она снова продолжила свой путь обратно к его дому и подошла к окну его спальни. Она тихо пролезла в открытое окно, оглядывая его комнату. Как она обычно делала, Уэнсдей сняла своё чёрное пальто и засунула туфли прямо под его кровать. Она откинула его клетчатое покрывало и забралась рядом с его спящей фигурой. Было чуть больше одиннадцати, и он, как всегда, крепко спал. В отличие от сна в одиночестве, она предпочитала спать на боку, отвернувшись от него, но вдыхая его запах с подушки, которую они делили. И, как всегда, всего несколько мгновений спустя её сморил сон.       В тот момент, когда он почувствовал, что Хайд выходит из-под его контроля и контроля его одурманенного лекарствами разума, он понял, что всё кончено. Он уже раньше испытывал полный контроль Хайда, и теперь, без хозяина он знал, что его ждёт безумие. Когда его глаза выпучились, а удерживающие устройства застонали от его меняющейся формы, он почувствовал, что она приближается к нему. Её присутствие внезапно словно успокоило его Хайда, и его фигура расслабилась, возвращаясь к человеческому облику. Теперь он чувствовал, как лекарство снова проникает в его сознание, но этого уже не требовалось, поскольку впервые он смог расслабиться наедине с собой, ощущая спокойствие и контроль над своим разумом. Он почувствовал, что она покидает его, но это не имело значения, теперь он впервые ощутил себя под контролем.       Удивительным было то, что его пребывание в Уиллоухилл было недолгим. Его лечение заключалось в равной степени в специальной терапии и раскаянии. В последние годы в методах лечения изгоев, подвергшихся насилию, произошли изменения. Как оказалось, он действительно не был виноват в убийствах и преступлениях, совершённых под контролем Лорел Гейтс. Он был не первым несовершеннолетним, которого выбрали для исполнения гнусных целей, подвергали пыткам, а также использовали его способности в качестве оружия. Истории, подобные его, редко выходили в свет из-за того, что в деле был замешан несовершеннолетний. В некотором смысле это приносило ему небольшое утешение, но так же пугало его тем, что существовали такие люди, как Лорел. Его терапия только укрепила его контроль над Хайдом. В то же самое время к нему пришло осознание своих преступлений и того, что они были не по его вине, а, скорее, свойственны его натуре. Уязвимым местом часто была медитация, которую доктор Кинботт изначально преподносила как полезное средство. Как оказалось, она была права, но, к сожалению для неё, он поздно понял пользу этого метода. Он обнаружил, что может общаться с Хайдом с помощью медитации, и регулярное её поддержание позволило им жить в гармонии. Его раскаяние заключалось в сеансах физиотерапии, где его Хайда выпускали на свободу. Это было нелегко, поскольку превращения часто причиняли физическую боль, а затем вместе с этим приходила волна вины за его деяния. Он пробыл в Уиллоухилл всего шесть недель, затем его выписали и разработали план лечения. И, честно говоря, он никогда ещё не чувствовал такую уверенность в себе и своих намерениях.       После того, как он завершил стационарное лечение, целые недели проходили в каждодневной рутине. Он постоянно медитировал и трансформировался, чтобы убедиться, что находится в максимально безопасном состоянии, в каком только мог быть. Его медитация часто давалась ему легко, и Хайд принимал это, он ценил возможность регулярно трансформироваться и охотиться на местную дикую природу, её страх доставлял ему такое же удовольствие, как и страх людей, и он был этим вполне доволен. Общение с Хайдом чаще всего происходило через эмоции. Он чувствовал и проецировал эмоции, которые Тайлер затем мог интерпретировать. Он мог чувствовать его возбуждение от охоты, учащение пульса от бега и удовлетворённость после проведённого времени в лесу.       Ещё более удивительным было отношение отца к этой ситуации, он явно знал больше, чем хотел говорить, поэтому возвращение Тайлера домой прошло почти без происшествий. Его отец был рад, что он дома, но первую неделю они почти не разговаривали. Однажды он, наконец, собрался с мыслями, когда Тайлер увидел, что отец сидит и ждёт его за кухонным столом. Мягко говоря, это был очень откровенный разговор. Они обсудили его лечение. Как Тайлер и предполагал, его мать использовала аналогичные методы лечения, только не так успешно, как поведал его отец. Хотя слово "Хайд" в беседе не упоминалось, он несколько раз проверял, контролирует ли он ситуацию. Он сказал ему, что в Джерико очень мало было известно о событиях той ночи, поскольку жители города считали, что происхождение странных вещей свойственно Невермору. Впервые за много лет они смогли поговорить открыто, в разговоре они упоминали маму, и Тайлер заметил, что эта тема всё ещё причиняла его отцу сильную боль, но, по крайней мере, они её затронули. Они в основном обсуждали будущее и очень едва начавшийся год, чему Тайлер был рад, у него не было желания заставлять своего отца сомневаться в своих поступках. Они оба решили быть более открытыми в общении и доверять друг другу. Тайлер согласился всегда уведомлять, где он находится, а его отец пообещал чаще находиться рядом, особенно дома.       Было приятно узнать, что его отец также поговорил с менеджером во Флюгере, объяснив отсутствие Тайлера тем, что тот решил навестить своих двоюродных братьев на зимних каникулах. Они были рады его возвращению, особенно перед началом нового семестра в Неверморе. Любопытно, что это было единственное, что говорили о Неверморе и тех, кто с ним связан. Впервые за многие годы жизнь Тайлера стала настолько нормальной, насколько он мог когда-либо желать, и это также включало медитацию и превращение в монстра.       Его отец всегда приходил обедать домой, и они часто вместе пили кофе утром на кухне. То же самое касалось и Флюгера, когда он возвращался к своему обычному рабочему графику в кафе. Единственным нерешённым вопросом в его жизни, который был до боли очевиден, была Уэнсдей.       Он не слышал никаких новостей о её возвращении в Невермор и никогда не видел её во Флюгере. Похоже, студенты Невермора даже не подозревали о его причастности к событиям прошлого семестра, потому что они не подали никакого вида, когда он готовил им кофе. Так продолжалось до тех пор, пока он не поймал довольно сдержанный и почти жалостливый взгляд Бьянки Барклай, на который он неловко ответил кивком головы.       Его жизнь начинала потихоньку продолжаться в обыденной рутине, что радовало его. Это продолжалось до того момента, пока однажды ночью он не проснулся от пронизывающего холода, проникающего через окно его спальни, и пока не понял, что он в своей постели не один. Он заметил открытое окно, будучи полностью уверенным, что закрыл его перед тем, как лечь спать. На краю его кровати лежала Уэнсдей, её голова с чёрными косичками покоилась на уголке его подушки. Она лежала поверх покрывала, свернувшись калачиком, и крепко спала. Он осторожно отодвинул покрывало из-под её маленького тела, прежде чем натянуть его на неё. Он в течение нескольких часов смотрел, как она спала, затем, наконец, закрыл глаза и тоже уснул. Когда он тем же утром проснулся, её уже не было, окно было закрыто, но угол его подушки всё ещё сохранил её запах. С помощью обоняния Хайда он мог отчетливо сказать, что это был не сон, она действительно была здесь прошлой ночью. В течение следующих двух недель он держал окно открытым в надежде, что она вернётся, и на следующее утро он почувствует её запах на своей подушке.       Однажды он проснулся и правда обнаружил её под своим одеялом, крепко обнимая её рукой за талию и прижимая её фигуру к своей, но, к сожалению, утром она снова ушла. У него были мысли о том, чтобы поговорить с ней лично, но он знал, что она сначала должна первая подойти к нему. И если Уэнсдей ещё могла прийти к нему во Флюгер, то он сомневался, что она будет рада его появлению в Неверморе, когда он захочет спросить, почему она тайком пробиралась в его комнату. Она, вероятно, потребует доказательств, тем самым выставив его сумасшедшим. Он бы хотел, чтобы она сама к нему пришла или подождал бы, пока она перестанет это делать, после того, как примет необходимое решение.       На самом деле за последние две недели он с удовольствием просыпался и проверял, не прокралась ли она прошлой ночью, хотя из опасений её спугнуть он не осмеливался долго оставаться бодрствующим. Он знал, что Уэнсдей определенно представляла собой робкое существо. Хайд почувствовал это прежде, чем Тайлер смог это заметить. Она была мрачной и пугающей, но в глубине души была восприимчива. Он даже подумывал о том, чтобы завести будильник и иметь возможность наслаждаться её присутствием посреди ночи, но его не привлекала мысль о том, что Уэнсдей тоже может проснуться. Итак, последние две недели он терпеливо и взволнованно ждал, когда она снова проберётся к нему.       Он постоянно просыпался от того, когда его отец возвращался с ночной смены, или когда солнце светило в окно его спальни. Тайлер не удивился, когда его разбудил знакомый звук закрывающейся входной двери, так как его отец, должно быть, возвращался с работы. Он открыл глаза и заметил, что Уэнсдей всё ещё была в его комнате, она неторопливо убрала с себя его руку и собиралась встать с его кровати, присев на краешек. Он тихо сел на кровати как раз перед тем, как открылась дверь, а его отец застыл у двери, окликивая его по имени.       Тяжелый хлопок закрывающейся двери заставил Уэнсдей полностью проснуться, обычно будильником служили её внутренние биологические часы. Она бросила взгляд на окно и заметила, что снаружи темно, но не так, как обычно бывает ночью, всему причиной была сильная гроза. До неё начало доходить, что в этот раз она задержалась намного дольше, чем обычно, и ей нужно было немедленно вставать. Как обычно, она убрала с себя мускулистую руку с золотистым оттенком кожи, которая постоянно обхватывала её талию, осторожно отодвинув её за спину, и тихо опустила ноги на холодный пол. Прежде чем она смогла подняться с кровати, его спальня открылась, и Уэнсдей застыла на месте.       – Тай... – слова застряли в горле шерифа, когда он увидел открывшуюся перед ним сцену.       Уэнсдей поднесла палец к губам в незаметной попытке всё же сбежать из этой спальни, не давая знать о своем присутствии главному её обитателю. Жест был излишним, поскольку шериф громко и убийственным тоном начал свой допрос.       – Что, чёрт возьми, вы двое здесь делаете?       Когда Уэнсдей раздумывала, какая казнь ей предстоит, её мысли прервал голос позади неё.       – Пап, это не то, о чём ты подумал, – его голос был сонным, но уже ясным, не таким, как Уэнсдей ожидала услышать от человека, которого внезапно разбудили.       – Как долго вы двое спите вместе? – его допрос, казалось, только начался.       – Пап, пожалуйста...       Ни один мускул не дрогнул на лице Уэнсдей, пока она всё ещё сидела на краю кровати, отказываясь смотреть куда-либо, кроме как на шерифа. Чьё лицо становилось всё краснее, а тон всё более сердитым.       – Я спрашиваю ещё раз, как давно вы двое спите вместе?       Они оба ответили одновременно, тон его голоса нельзя было ни с чем с путать, и Уэнсдей почувствовала в нём угрозу.       – Две недели, – сказал он.       – Месяц, - ответила Уэнсдей.       Шериф выглядел так, словно вот-вот взорвётся. Уэнсдей, с другой стороны, была сбита с толку его ответом.       – Так кто из вас врёт? – его глаза обвиняюще смотрели за спину Уэнсдей.       Она обернулась назад, и наконец, впервые за три месяца посмотрела Тайлеру в глаза и заговорила с ним.       – В течение месяца.       Он посмотрел на неё с удивлением, и в его взгляде было что-то ещё, чего Уэнсдей не смогла уловить. Их обоих прервал шериф, который, казалось, с трудом сдерживал раздражение.       – Месяц! Вы спите вместе месяц! Так рад наблюдать это доверие, о котором мы говорили с тобой Тайлер, ты понимаешь, насколько это рискованно, учитывая твоё выздоровление?! Вы занимаетесь этим безопасно или просто надеетесь на лучшее?       – Папа, это…       Уэнсдей перебила Тайлера прежде, чем он смог закончить предложение.       – Нет. Мы это не обсуждали.       – Тайлер!       Уэнсдей вздрогнула от уровня гнева, который она никогда не видела в шерифе; он выглядел так, как будто сам был готов превратиться в Хайда.       – Нет, папа, она не это имела в виду, – Тайлер выбрался из кровати и прошёл мимо Уэнсдей, чтобы встать между ними. Уэнсдей посмотрела на него в замешательстве, она была твёрдо уверена в том, что они не разговаривали с ночи, когда он напал на её.       Тайлер взглянул на неё, затем ещё ниже опустил голову. Сделав глубокий вдох, он снова посмотрел в её тёмные глаза и затем объяснил ей.       – Он говорит о сексе, он думает, что мы занимаемся сексом в течение месяца.       Она ничего не могла поделать с шоком и тревогой, которые, как она была уверена, читались на её лице, чего определённо не было, когда она прокрадывалась в его комнату.       – Нет. У нас не было секса, мы даже не разговаривали, Тайлер даже не знал, что я здесь, – спокойно ответила Уэнсдей.       – На самом деле я думал, что всё это продолжается две недели, – продолжил Тайлер. – Потому что однажды ночью две недели назад я проснулся и обнаружил тебя тут, я подумал, что будет лучше просто позволить тебе разобраться во всём самой. Я знал, что, когда ты будешь готова, ты первая захочешь поговорить или, наоборот, просто перестанешь приходить, – он робко улыбнулся.