Нарушая грани

Тяжелый рык, пар изо рта, ныне по очертаниям больше напоминающем гнилую вонючую пасть. Старческое тело, ощутимо потрепавшееся в их прошлую встречу, приобрело новую, извращенную форму. Он был огромен — огромное деформированное тело, покрытое лиловой чешуёй, местами прорвавшей и без того драную грязную ткань одежды, из спины торчат обрывки крыльев. Морда искажена, глаза — два мутных, бельмастых шара, и в них не было больше ничего, кроме застывшей в черепе фиксации на животной ярости. Кто он теперь? Гарпия? Ящер? А можно ли вообще дать определение существу, до аморального извратившему своё нутро. В нём больше нет сознания, или, вернее, в них. Пустота — место без времени, без воздуха, магии и границ. Пустота — гиблое пространство для живой материи, за считанные мгновения всё живое, бог знает как туда угодившее, начинает усыхать. Процесс, наступающий почти мгновенно, но длящийся мучительно, пыточно долго. Сперва это удар по естеству: внутренняя магия вытягивается из тела, крупица за крупицей, совершенно безвозвратно. Её невозможно восстановить, на её месте поселяется пустота. Следом поглощается сознание, и к моменту, когда тело начинает усыхать, личность с концами теряется. Но лучше так, чем столкнуться с чем-то во время странствия по пустоте. Те места извращают изначальную природу, сращивают между собой в корне несовместимое. Птицу с рептилией, например. Но нечто общее у них, всё же, было. Животная ярость, слепая ненависть и остаточное желание задеть, зацепить, утащить с собой под землю раздражающий синий огонёк. Рёв, разнёсшийся по всей округе, казалось, вынудил землю содрогнуться. Ёнха в готовности схватилась за книгу на поясе, неотрывно прослеживая каждое движение отродья из бездны. В нём больше нет осознанности, но и инстинктивными его действия назвать нельзя. Что этим руководит? Как оно вышло к этому месту и чего желает? Тварь замерла, уставившись перед собой. Не издавая больше ни звука, просто смотрела, и в этом внезапном затишье было куда более жутко, чем если бы это существо с ходу ринулось яростно лупить по живым целям неконтролируемой магией. — Я же говорила, что эту ящерицу давно надо было прихлопнуть? Но нет же, — прошипела Ёнха, угадывая в чудище части знакомого ей лилового существа, — вы решили сохранить его для опытов. Аплодирую стоя, крутая была идея. — Прибереги свой сарказм для Тэхёна, я к этому не причастен, — Чонгук сжал кулаки, не смея даже на секунду отвести глаза от твари. — Он как раз должен скоро появиться, я слышу, что в лагере закопошились. Ёнха нахмурилась, но вопросов задавать не стала, не тот момент. Чудище шагнуло вперёд. Медленно, тяжело переставляя ноги, но неумолимо приближаясь. Быстро сообразив, Чонгук выступил вперёд, заслоняя собой заклинательницу. — Только прошу, обойдёмся без геройств. Ты прикрываешь, я отвлекаю. — А ещё чего? — Ёнха схватила его за плечо. — Протестую и требую смену ролей! Твой чародей меня по головке не погладит, если я дам тебе выступить приманкой. — Что ж, придётся ему смириться, — Чонгук стряхивает её руку, — ибо пока я здесь, оно никуда больше не смотрит. Используем это. И прежде чем Ёнха успела сообразить, Чонгук рванул вперёд. Тварь взревела — наконец-то звук вырвался из её пасти, оглушающий и пробирающий до костей. Воздух уплотнился, ударил по ушам, Ёнха едва успела зажать себе уши. Чонгук, по природе не восприимчивый к оглушению гарпий, только поморщился и метнул в монстра сгусток голубого пламени. Огонь врезался твари прямо в грудь, мгновенно испепеляя остатки потрёпанной одежды. Чешуя почернела, но не прогорела, монстр даже не замедлился. — Ну давай же, иди сюда! — выкрикнул Чонгук, отбегая в сторону и выпуская подряд несколько голубых вспышек. — Ну же, дедуль! Воспользовавшись моментом, когда тварь была наиболее открыта, Ёнха открыла гримуар на нужной странице. Из земли взметнулись десятки лиан, опутывая щиколотки монстра, поднимаясь выше, к коленям и поясу. Оно дёрнулось, разрывая часть пут, но новые быстро заняли их место. Чонгук пытался бить огнём твари по лицу, пытаясь ослепить, но всё впустую. Тогда перешёл на попытки попасть по частям, не сокрытым чешуёй. Монстр ревел, рвал лианы, но они всё опутывали его, рвались и бесконечно друг друга сменяли. Собравшись, тварь рванула вперёд с такой мощью, что лианы все разом полопались, как отсыревшие со временем нитки. Одна из них, оторвавшись, хлестнула Чонгуку по предплечью и оставила кровавый след. Едва не зажмурившись до звёзд перед глазами, ведьма через силу откатилась в сторону, уходя от когтистых лап. Глубогие борозды разрезали землю там, где Чонгук стоял едва секундой ранее. Тварь подбиралась, медленно, но верно. Чонгук отполз в сторону, прижимаясь спиной к дереву, с колючей тревогой осознавая, что силы очень некстати покидают его. И кто знает, что бы стряслось, не успей к ним явиться помощь. Чудище взревело, опадая на землю, но Чонгук даже не видел, кто и что послужило тому причиной. В его ушах звенело, перед глазами плыло. Он машинально провёл рукой по лицу, уже испытывая подступившее облегчение, но отвлёкся, ощутив, как бинты на ладони стали впитывать что-то тёплое. Кровь. Странно, он даже запаха её не почувствовал. И когда она только успела пойти? — Чонгук! — Сокджин подлетел к нему, прикрываясь от летящих щепок. — Живой! — Уж прости за это, — усмехнулась ведьма, — но лучше помоги Ёнхе, со мной ничего не будет. Ложь, но хотя бы убедительная. Сокджин судорожно кивнул и ринулся к сестре, что едва приходила в себя, но уже готовила новое заклинание. Бой кипел. Тварь отбивалась, ревела, крушила всё вокруг, но боевых магов было слишком много. Следить за ходом боя было тяжело, Чонгук почти не видел ни лиц, ни конца сражения. Чертовщина какая-то творится, и дело вовсе не в чудище, образовавшем в пространстве разлом именно в этом месте только потому, что шло на запах ведьмы. Тишина. Но определить, в голове ли она или в реальности омега не мог. Тэхён обернулся, ища глазами Чонгука. Нашёл — сидящего у дерева, бледного, с кровью из носа, растёртой по лицу. Рванул к нему, упал на колени, схватил в охапку. — Добить меня решил? — Прохрипел Чонгук, не ждавший сейчас удушающих объятий. — Интересная была бы концовка, но я всё-таки хотел бы Happy End. — Идиот, — Тэхён прижимал его к себе так, словно боялся, что тот рассыплется. — Я чуть с ума не сошёл, когда понял, что вас двоих нет в лагере. — Надо было расписаться где-то на вахте? Извини, но журнальчик я не нашёл. — Шутишь ещё, — цокнул Тэхён, отстраняясь и вглядываясь в его лицо. — Ты весь в крови. — Пустяки, — отмахнувшись, Чонгук попытался встать, но ноги подкосились, и чародей едва успел его подхватить. — Только голова кружится. Быть может, ещё год назад Тэхён бы непременно выбросил бы какую-нибудь едкую шутку, но сейчас он только поджал губы и без спросу подхватил ведьму на руки. Быть может, год назад Чонгук бы заупрямился, протестуя против чужой заботы, но сейчас он просто закрывает глаза, позволяя чародею нести себя на руках, словно принцессу, чувствуя, как с каждой минутой в груди разрастается холодная, тянущая пустота.

~•°💀°•~

В следующие пять часов после происшествия в лазарете побывало много солдат, большинство с совсем мелкими ранами, всего парочка с глубокими порезами и один контуженый, попавший под рёв монстра. Но в большей степени никто не пострадал. Чонгук позволил себя осмотреть только когда никто из солдат помощи больше не требовал. Оттягивал до последнего, ибо чувствовал с собой неладное, и видел, что Юнги и Тэхён это тоже замечали. Долго скрывать бы не получилось. В лазарете висела гнетущая тишина. Закончив осмотр, Юнги стоял у стола, вцепившись в его края побелевшими пальцами. Чонгук сидел на кушетке, обхватив себя рукой за предплечье чуть ниже места, где Юнги только что зашивал ему глубокий порез от лианы. Тэхён сидел рядом, бдил, а Чонгук не смел посмотреть в глаза ни ему, ни Мину. — Ты знаешь, что с тобой происходит? — вопрос с уст Юнги, несвойственно ему безэмоциональный, прозвучал как гром среди ясного неба. Тяжело сглотнув, Чонгук глухо ответил: — Нет, — не враньё, но и от правды слишком далеко. — Но догадываешься, — уже не вопрос — прямое утверждение. — Чонгук, — голос Юнги дрогнул. Страшно смотреть. Больно думать. Невыносимо понимать. Случившееся полностью его вина. Чонгук сам поехал в лагерь, сам пошёл за девочкой к обрыву. Безусловно, прыгать в бездну не входило в его планы, но он сам себя подвёл под лапы ящерицы. Сам после комы сиганул в разлом. Конечно, это его спасло, да и другого выхода он тогда не видел… но совесть это не облегчает. — Это распад. Чонгуку не обязательно поднимать глаза, чтобы видеть, как лицо Тэхёна окрашивается гаммой неприятных для понимания эмоций, как в глазах Юнги стоят едва сдерживаемые слёзы. — Бред. Ты вообще слышал хоть раз, чтобы ведьма страдала распадом? — усмешка чародея, не верящая, но беспокойная. — Теперь ещё и видел, — Юнги судорожно вдыхает в лёгкие воздух, пытаясь прогнать ком, вставший в горле. — Я не знаю, что такое распад, — едва подняв глаза, Чонгук миром отводит их к окну, когда видит, как от названия диагноза, слетевшего с его уст, вздрагивают оба его близких людей. — Э-это… — едва заговорив, Юнги запнулся. Слова встали поперёк горла, и для ответа потребовалось приложить волевое усилие, — это как гниение изнутри. Распад — причина, по которой не ведьмы, выносив ребёнка чародея или ведьму, после родов быстро угасают и умирают. Обычно это месяц после начала процесса распада, в редких случаях два, но не более. — Но я ведьма, и я не беременный, — тяжело вздохнув, Чонгук поднимается с кушетки. Почему-то в повисшей тишине лазарета его стала душить духота. Отрицаемая тревога растеклась холодным инеем в груди. — Я не думаю, что всё так критично, наверняка есть другое объяснение. Хотелось уйти. Может, прогуляться до пруда. Скоро опустится солнце, а в темноте, над недвижимой водой, вновь затанцуют блуждающие огни. Живые, беззаботные, не обременённые страхами и мыслями о завтрашнем дне. Он сидел бы на берегу, наблюдал и неизменно бы завидовал, но продолжал бы смотреть, травя себе душу. Так легко сбежать из лазарета ведьме не дают. Тэхён цепляет двумя пальцами хлястик, в районе талии на чёрном плаще Чонгука, и несильно тянет на себя. За руки хватать даже не думает, уж точно не после того, как парой минут ранее наблюдал за перевязкой гниющей кожи своей ведьмы. Теперь чародей не может взять в толк, что больнее, — искать и ждать того, кого все вокруг, помимо тебя, давно нарекли мертвецом, в процессе медленно но верно теряя волю к жизни, или видеть, как часть твоей души буквально гниёт, а ты ничего не можешь сделать. Только наблюдать и молиться. — Ты не использовал магию крови, — глухой голос чародея в скорбном молчании в ведьме отозвался неприятным уколом. — Ни разу с момента назначения на должность второго лекаря ты ею не пользовался. Чонгук, кажется, и вовсе перестал дышать. Его голова вжалась в худые плечи, на сгорбившейся спине через неплотную ткань плаща проступила отчётливая линия позвоночника. — Не думал, что ты так быстро заметишь, — блёклая усмешка, сорвавшись с уста омеги, напомнила скорее хрип предсмертный хрип, а не безобидную защитную реакцию. — Ту мутировавшую тварь было несложно добить магией крови, — боясь спугнуть, Тэхён с лёгким нажимом потянул ведьму на себя, пока её лёгкое тело без сопротивления не оказалось полностью в руках генерала. — Ты бил только огнём, и всё равно не в полную силу. Всё-то он видит, — мелькнула мысль в голове. Что-то всегда остаётся неизменным — Чонгук колючим и изворотливым, а Тэхён слишком проницательным и терпеливым только по отношению к своей ведьме. — Я не хотел тебя беспокоить, ты же из-за меня год метался, пока я мирно почивал на дне бездны, но бесконечно утаивать у меня всё равно бы не получилось. Хранить секреты и врать в лицо мне не свойственно, — омега обессиленно всем телом, словно пеплом, осел в чужих руках. — На самом деле, с тех пор, как я выбрался, кровь меня больше не слушается, — опустив голову, от досады из-за собственных слов, Чонгук до крови прикусывает губу. — Она просто перестала нормально отзываться. А-а теперь, — его голос дрогнул, едва не сорвавшись на всхлип. Но Чонгук не был бы собой, если бы позволил себе разрыдаться от отчаяния. Не такой он человек, не мягкий и ломкий. Ему свойственно держать лицо до последнего, оградившись стенами из колючих роз и не пропуская никого к уязвимейшей части себя, — теперь с каждым днём мне всё сложнее использовать и огонь, не говоря уже о том, чтобы контролировать его, — взгляд красноречиво опускается на перебинтованные руки. — Поэтому я и стал часто использовать остальные виды магии. Подумал, что раз мои родные силы гаснут, но чужие мне виды магии всё ещё подвластны, то лучше уж так, чем совсем без защиты. Бездействие и тишина от Тэхёна напрягают. Чонгук стискивает зубы и до белой ряби зажмуривается, чтобы не дай бог не разрыдаться. Он ведь уже вырос, он больше не перепуганный ребёнок, когда-то ревевший над покалеченной гарпией не столько из-за страха за пострадавшего Сокджина, сколько из-за ужаса перед самим собой. А что по итогу, стоило ли вообще бояться? Сейчас Чонгук многое бы отдал, чтобы хоть на день очутиться в то время, в том теле. В старой спальне Тэхёна в его отчем доме, в гостиной, где случилась агрессивная, но надолго запомнившаяся встреча с отцом после стольких лет порознь, в лазарете академии, где Джин с восторгом разглядывал свою пустую глазницу, доводя Юнги и Хвасока до тошноты. Или в день первого поцелуя с Тэхёном. Тогда всё казалось проще, дышать было легче, переживания были другие, а сейчас… — Я устал, — едва слышно. Длинные белые волосы липнут ко лбу, щекам и носу. Ведьма дышит глубоко и медленно, и краем сознания подмечает, что больше не чувствует свой запах, что раньше даже при длительном приёме блокатора не хотел сходить с волос. А теперь его просто нет. — И мне тяжело, физически в том числе. Но я точно знаю, что не умру, пока своими руками не закрою разлом в бездне. Закрыв себе рот ладонью, Юнги без единого слова поспешил сбежать от их общества. И оно, быть может, к лучшему, ведь в таком положении, с учетом уже имеющихся у него волнений, новые поводы для переживаний будут излишними. Дверь за Мином захлопнулась. Ведьма и чародей остались только вдвоём. Оба молчали. Чонгук просто прислушивался к дыханию генерала, чувствуя из-за жара большой ладони на талии даже сквозь одежду чудится приятное покалывание. Сердце застучало с удвоенной силой, и так сразу назвать причину аритмии сейчас было бы затруднительно. Страх, злость, возбуждение? Или одно идёт со вторым под руку? — Тэ… — отстранившись от груди чародея, омега попыталсяя заглянуть ему в лицо. И вздрогнул от застывшей на нём пустоты. — Тэхён, — зовя уже чуть громче. С непривычной для себя осторожностью Чонгук тянет руку к его щеке, и касается самыми кончиками плотно перебинтованных пальцев. — Пожалуйста, — нижняя губа неконтролируемо затряслась, глаза застлала пелена. Вот же, обещал ведь себе не реветь… — скажи что-нибудь. Мне страшно, когда ты молчишь. Генерал, казалось, всё это время смотревший в пустоту, медленно перевёл глаза на поблёкшие радужки Чонгука. Два ярких синих огонька в глазах омеги теперь кажутся непозволительно холодными. Ведьма видит, как нервно дёргается его кадык, как рука чуть заметно стискивает талию, и взгляд… под ним омега чувствует ещё большую ненависть к себе. За свою слабость, за свою жестокость. Он обрекает Тэхёна на одиночество. Пускай сейчас Чонгук здесь, в его руках, шепчет его имя и касается то щёк, то губ, но всё ведёт к тому, о чём они оба даже представить боятся. — Почему ты постоянно пытаешься от меня уйти? От пустоты в низком и вечно нахальном голосе что-то внутри неприятно пульсирует, добавляя новые трещины к уже и без того хрупкой конфигурации души. Тронь и развалится, и собрать обратно на этот раз уже не выйдет. — Постоянно, — в глазах мужчины собирается влага, от этого вида Чонгуку становится физически хуже. Ещё никогда он не видел слёз чародея. — Ты так или иначе норовишь вырваться, сбежать, исчезнуть, — с судорожным вдохом Тэхёна ведьма стискивает зубы. К глазам подступают слёзы, внутри разгорается пока тихая злость. На весь мир, на всего себя. Тэхён потерял его будучи подростком, потерял во второй раз многим позже, едва обретя. И всё время, пока Чонгук был с ним, он всегда изворачивался и огрызался, сперва даже избегал и делал вид, что красивый профессор раздражает в нём каждый атом его тела. Гордый и глупый. И теперь он снова грозится уйти. — Я найду способ всё закончить, — Тэхён берёт его лицо в свои руки, вынуждает смотреть прямо, не отводя глаз, — Нужно ведь просто закрыть разлом? Дай мне знать, что для этого нужно, я всё сделаю сам. Только не подвергай себя опасности, прошу, — снизойдя до судорожного шёпота: — Я и так уже в отчаянии. Отчаяние. И опять из-за него. Уже сложно понять, трагедия это или всё же комедия. Друг без друга не могут, но когда они вместе, то всегда находится повод страдать. Чонгук даже представить не может, кому из них сейчас хуже всего, но точно знает делает чародею только больнее, говоря: — Для этого нужен я, — скопившиеся в уголках глаз слёзы скатываются по щекам. Прикрыв веки, омега со вздохом наклоняется и касается своим лбом чужого. — Я не успокоюсь, пока не сделаю всё сам. Прости. С Чонгуком спорить бесполезно, его ведьма неизменно упряма. Если он уже что-то для себя решил, то остаётся только принять. Но в этот раз принятие чародею даётся с большим трудом. — Чонгук, я не хочу без тебя, — что именно генерал подразумевает под «не хочу», думать не приходится. — Если тебя не будет, — язык не поворачивается сказать умрёшь даже мысленно, — я не знаю, я… — Я люблю тебя, — перебивает ведьма повышенным тоном. Ещё одна причина для самоненависти — Чонгук вдруг осознал, что никогда не говорил о своей любви. Тэхён не ощущается в его жизни как реальный человек. Порой омега ловит себя на мысли, что генерал Ким слишком идеальный для такого, как он. Сильный, любящий, преданный, и это ещё без описания его статуса и внешности. Для Чонгука он первая и последняя настоящая любовь. Он смотрит мужчине в глаза, видит, как на дне зрачков колышутся голубые огни, и в душе разливается неподдельное, искреннее чувство любви, не способное подавить весь приставший негатив, но хотя бы смогшее временно его перекрыть. Перебинтованные пальцы скользнули по щеке к затылку, запутались в волосах. Чонгук потянул генерала на себя. Едва заметная улыбка украсила контур чуть бледных губ ведьмы. Она коснулась своими губами уголка его губ, скулы, щеки, и каждый поцелуй ощущался как зависшее в воздухе «прости». Руки Тэхёна скользнули выше по спине омеги, стянули с его головы глубокий капюшон и спутались в длинных светлых волосах. С последним вдохом Чонгук впился в приоткрытые губы чародея. Его собственные дрожали, слёзы катились по щекам, он вжимается в грудь генерала, пытается отпустить неприятные мысли, сосредоточившись на том, с каким рвением чужие губы отвечают на поцелуй. Тэхён дрожал, почти незаметно на первый взгляд, но Чонгук чувствовал это под своими пальцами, чувствовал, как тяжело вздымается его грудь, как часто бьётся сердце в такт его собственному. Даже после захода солнца в лазарет Юнги так и не вернулся. Ведьма и чародей, сами того не заметив, посвятили друг другу много времени. Бесконечные касания, вздохи и поцелуи в тот миг обоим казались неимоверно ценными ресурсами. Никто из двоих больше ничего не говорил. Им казалось, что лишнее слово развеяло бы момент, это тепло, запах, тихие вздохи. Но теперь уже навсегда.

~•°💀°•~

«Небось, покажется странным, что я пишу тебе письма. Мы и в обычной то жизни не особо придавались милым беседам, как образцовые отец и сын. Ты серьёзный человек, вечно занят работой. И работой. И, о, точно, ещё работой. Раньше меня это сильно огорчало, я часто плакал по ночам и знаю, что тебе об этом докладывали. Знаю, что ты всегда намеренно избегал моего общества, знаю, что видеть меня не можешь из-за характерного сходства с папой. Знаю, что скучаешь по нему и ненавидишь меня за его раннюю смерть не меньше, чем я ненавижу судьбу за то, что так и не смог увидеть папу. Порой я задавался сам себе вопросом, считаешь ли ты меня своим сыном? И каждый раз не мог дать себе четкого ответа. Но потом я встретил его. Ты одобрил нашу помолвку, а я полюбил Намджуна всей душой, с ним я мог поддаваться иллюзиям, внушать себе, что всё не так плохо. Но время шло, мой кошелёк опустел, платить за иллюзорное счастье мне больше нечем. Он меня никогда не любил. Никто меня никогда не любил. Я устал, представляешь? Больше не могу делать вид, что всё хорошо, не могу улыбаться утром на работе после ночи в одной постели с человеком, от которого за версту несёт грязным сексом на стороне. И мне противно понимать, что я даже не могу самостоятельно разорвать помолвку. Мне больше не нужна ни твоя, ни его любовь. Мне достаточно того, что я уже имею. У меня двое замечательных друзей, что роднее, чем кровные братья, которых у меня никогда и не было. Но мне важно освободиться от бремени. Если хотя бы один день из всей жизни ты считал меня своим сыном, ты поможешь. Я не молю тебя, не истерю под дверями твоего кабинета. Лишь только прошу, разорви нашу помолвку. Если я действительно хоть что-то для тебя значил».