Колыбель ужаса (2 часть)

Кап, кап, кап... Звук капельницы был первым, что услышал Се Лянь, вынырнув из тяжёлого марева болезненно глубокого сна. Ужасно хотелось пить, но юноше было так плохо, что он не мог даже пошевелиться. Горло саднило, раздирало, словно оно было покрыто болезненными, зудящими трещинами. Каждый вдох выходил с хрипом, лёгкие горели. Глаза открывались с неохотой, Се Лянь почти физически ощущал грубость этого действия, чувствовал как веки прилипли к щекам, приклеенные корочкой соли. Когда Се Лянь открыл глаза, в них ударил приглушенный свет палаты. Всё вокруг казалось мыльным пятном, ему не удавалось сфокусироваться. Ах, он выжил. Мозг работал с неохотой, голова беспричинно кружилась. Ощущения схожие с похмельем, но будто бы по-другому. Если похмелье — это когда ты выныриваешь из воды и начинаешь чувствовать агонию каждой клеточкой тела, словно русалочка растворяясь в морскую пену, то ощущение прямо сейчас больше походило на медленное погружение ко дну, пока невыносимое давление давит на его тело, а холодная солёная вода проникает внутрь, разрывая горло, лёгкие, затекая в уши и застилая глаза. Ужасное ощущение. Кожа казалась такой грубой, словно и не его собственной. Мышцы отзывались колющей болью каждый раз, когда он пытался напрячь их. Ощущения знакомые — он испытывал это при острой пневмонии, но на этот раз симптомы словно бы были ещё хуже. Сейчас Се Лянь чувствовал, словно бы всё ещё был одной ногой в могиле. Зрение чуть-чуть прояснилось, Се Лянь попытался осмотреться, но ему не хватало сил. Он знал, что где-то здесь должна была быть кнопка вызова мед.персонала, но сомневался, что сможет до неё дотянуться. — Проснулся? — Послышался до боли знакомый голос, окрашенный волнением и нетерпением. Се Лянь едва-едва сумел повернуть голову, силясь сфокусироваться на фигуре, сидящей у кровати. — Ци Жун?.. — Вышло хрипло, надсадно, едва слышно. Юноша в стильной, но уже мятой чёрной рубашке и с заметными мешками под глазами, привстал от волнения, нависая над Се Лянем. Он выглядел несколько нервно и... Устало. Но всё так же ярко и дерзко. — Да-да, я, твой самый любимый брат, не дёргайся, у тебя только спала температура. — Ци Жун потянулся и вызвал персонал. — Ты чё-нибудь хочешь? — Пить... Горло жгло от жажды. — Ща-ща-ща, погоди, не дёргайся... — Было слышно, как Ци Жун засуетился, как он возится с чем-то на столике сбоку, прежде чем поднести это ко рту Се Ляня. — Давай только медленно, не захлебнись. Благо, высота подушек Се Ляня позволила ему пить без особых проблем. Хотя всё ещё было больно. — Что со мной? — Спросил Се Лянь, чувствуя, что вода едва ли помогает. — Тяжёлое ОРВИ, тебя несколько дней лихорадило без продыху, ты буквально горел заживо. Губы Се Лянь изогнулись в слабой ироничной улыбке. Действительно, горел... Внезапно Се Ляня пронзила вспышка осознания, глаза расширились. Если он лежит здесь, если он жив, значит его спасли. И в том, кто это сделал, сомневаться не приходилось. — Ты случайно не знаешь, что с Сань Ланом? — Взволнованно спросил Се Лянь, тут же закашлявшись. Ци Жун подскочил к нему, неловко подавая воду ещё раз, и с нарочитым раздражением ответил: — Этот? Валяется по соседству с той же заразой. Се Лянь было вздохнул с облегчением, однако его грудь тут же сжалась. Конечно он догадался о происходящем — Сань Лан рискнул жизнью, чтобы спасти Се Ляня, и пострадал в процессе, поэтому был вынужден также понести задверный штраф. Се Лянь поднял руку, чувствуя слабость в самих костях, и грубо потёр лицо, пытаясь стереть то выражение, которое у него появилось. Не хотелось бы, чтобы Ци Жун увидел и начал задавать вопросы. Се Лянь чувствовал себя идиотом, но это была лишь малая доля всего того, что сейчас клубилось в его груди. Он эгоистично решил пожертвовать собой, манипулировал, чтобы первому ринуться в пекло, и в итоге не только пострадал сам, но и заставил Сань Лана сначала поволноваться, а затем и спасать его, рискуя собственной жизнью. Это, то чего хотел Се Лянь? К этому он стремился? ... Было бы лучше, если бы Сань Лан пошёл туда? Наверняка да, он ведь такой умный, так давно проходит двери... Наверняка он успел бы найти ключ и выбраться из номера без особых повреждений, и тогда они бы сейчас не лежали в больнице с тяжёлым ОРВИ. Се Лянь чувствовал вину. ... И даже так, упрямо не хотел меняться. Думая об этом сейчас, вспоминая всё то, что чувствовал, когда узнал, что в номер можно зайти только одному из них, Се Лянь всё равно не хотел бы пускать Хуа Чэна первым, даже будь у него второй шанс. Какой же он лицемерный эгоист... Он ругал Хуа Чэна за самоуправство, за нежелание разделить бремя риска, но в итоге сам сделал то же самое... — Всё из-за этого заразного одноглазого спидозника... — Бормотал Ци Жун, неумело но старательно чистя своему брату фрукты. — Нет. — С резкостью, которую обычно не услышишь от него, Се Лянь прервал своего брата хрипло, но твёрдо. Его тяжёлый взгляд был устремлён к потолку. — Это я виноват... Я заболел первым. — Затем он посмотрел на брата, в его глазах было редкое выражение строгости. — Никогда больше не оскорбляй его при мне. Привыкший к попустительству со стороны брата, Ци Жун крайне редко видел этот взгляд. Он растерянно кивнул, ошеломлённый, но уже спустя пару секунд вздёрнул нос и вызывающе ответил: — Ну и ладно, сдался он мне!.. Се Лянь рассеяно прогудел, снова уходя в себя. Се Лянь выглядел грустно, даже несколько покинуто. Весь его вид — слабый, тронутый болезнью, был окутан аурой подавленности. Ци Жун не привык видеть его таким. Он чувствовал себя неуютно смотря сейчас на брата. Обычно Се Лянь всегда был сильной фигурой, всегда готовой защитить и помочь, со своим неизменным моральным кодексом. Он мог казаться чересчур вежливым, пассивным и кротким, но это было обманчивое впечатление. Будь у Се Ляня сверхспособности, он наверняка был бы тем самым стереотипным героем из американских комиксов, который бесплатно спасает заложников, борется с преступностью и бьёт морды суперзлодеям. Поэтому для Ци Жуна брат всегда был ориентиром. Конечно, их жизненные стили определённо отличались, а мнения зачастую не сходились, но Ци Жуну всегда нравилась уверенность своего брата, его непоколебимое упрямство и непобедимость. Се Лянь был лучшим во всём. Ци Жун тоже хотел быть таким. И он стал. Медленно, но верно. Даже лучше, чем мог себе представить, (по скромному мнению самого Ци Жуна). Но видя Се Ляня сейчас, такого разбитого и замкнутого, Ци Жуну было... Неуютно. Словно бы вся уверенность Ци Жуна, которая держалась за счёт того, что брат всегда был непоколебимой опорой позади него, вмиг сдулась. И казалось бы, вот он — шанс наконец доказать свою состоятельность и самому стать опорой для брата, но... Ци Жун не знал, что делать или говорить. Он не был уверен ни в чём. Ему словно не хватало сил. Жалкий слизняк. Даже не может поддержать брата... — Как ты узнал о том, что я здесь? — Хрипло, пропадающим голосом спросил Се Лянь, когда заметил, что лицо его брата потемнело. — А ты давай лежи не пизди, звучишь как призрак. — Беззлобно, даже с некоторой заботой, но резко огрызнулся Ци Жун, когда услышал этот голос. — Мне написал Цинсюань. Се Лянь выразительно поднял брови. Эти двое так хорошо сдружились? — Тебя скосило лихорадкой два дня назад, тогда же я впервые приехал сюда, без мелкого. — Продолжил Ци Жун, срезая с яблока дольку и отправляя её в рот. — Ветерок обещал позаботиться о животинке, поэтому я её не забрал. Тебя приезжали навещать Цзюнь У и та женщина-соседка из твоего нового дома. И ещё эти два болвана, но я их выгнал. Се Лянь кивнул, смешно поморщившись, когда услышал о Му Цине и Фэн Сине. Наверняка эти двое снова... — Потому что они почти подрались рядом с твоей койкой. — Словно оправдываясь, но не желая признавать это, уточнил Ци Жун. В голове Се Ляня также мелькнула мысль о первых двух людях, но она быстро смазалась, прогоняемая головной болью. Се Лянь поморщился, ему всё ещё было плохо, теперь ещё и слегка мутило. В палату вошёл вызванный врач, а следом, хвостиком, внутрь скользнул и Ши Цинсюань с пакетом. Ци Жун аж привстал, освобождая место для врача и с раскрытыми руками кидаясь навстречу Цинсюаню: — Ветерок! — Зелёнка! — Радостно воскликнул Ши Цинсюань в ответ, заключая Ци Жуна в объятия. — Я с гостинцами от наших! — Цинсюань поднял пакет. — Так приносили же уже. — Хмыкнул Ци Жун, указав на тумбочку. — Правда? — Цинсюань поднял брови. — Когда? Се Лянь поднял брови, не зная, смеяться или плакать смотря на них. Когда они успели так сдружиться? И неужели Ци Жун рассказал ему историю о том, как опрометчиво попытался в детстве открыть зелёнку зубами? Где-то в глубине плескалось чувство, смутное впечатление от интуиции, будто бы изначально они не должны были подружиться... Но с другой стороны это глупо — у них ведь много общего... Се Лянь снова поморщился от головной боли и повернулся к врачу.

***

— Что произошло? — Спросил Се Лянь, когда они с Ши Цинсюанем остались одни. Опросив его и выдав лекарство, врач удалился. Следом за очередной порцией кофе вышел Ци Жун. — Из того, что мне сказал Хэ-сюн, босс побежал за тобой и вывел, когда ты выбросил ключ и не смог выбраться сам. Затем они вместе с Хэ-сюном дотащили тебя до выхода. Се Лянь кивнул — именно о таком развитии событий он и догадывался. — Как они? — Спросил он, желая, на самом деле, узнать скорее о самочувствии лишь одного из них. — Хэ-сюн не пострадал. — Заверил Се Ляня Ши Цинсюань. — А у Хуа Чэна дела даже получше твоих - впервые он проснулся ещё ночью, но хоть как-то пришёл в себя только утром... Часов, наверное, пять назад. Как я понял, он получил меньше ранений, поэтому и выздороветь должен раньше. Наверное. Се Лянь снова кивнул, несколько приуныв. Он был рад, что Сань Лан жив, но ему не нравилось быть причиной его пребывания в больнице. — И мы даже получили записку к десятой двери! — Радостно объявил Ши Цинсюань. — Это хорошо. — Вяло кивнул Се Лянь. — Это очень хорошо! Это просто magnifique! — Ши Цинсюань посмотрел на Се Ляня и довольно скоро заметил, что тот, мягко скажем, не пылает тем же энтузиазмом. Ши Цинсюань прищурился: — Что-то случилось? — Я просто ещё не совсем пришёл в себя, всё в порядке. — Опустив взгляд, качнул головой Се Лянь. По лицу Ши Цинсюаня было видно, что он не поверил — его губы скривились в скептичной улыбке, бровь вздёрнулась вверх. Но, тем не менее, видимо пожалев Се Ляня, Цинсюань не стал допытываться. — Скорее всего, ты пролежишь здесь ещё месяц-полтора, вместе с Хуа Чэном. Но это не страшно, после девятой двери у тебя точно есть ещё около четырёх лет в запасе до десятой. — Быстро протараторил Ши Цинсюань, меняя тему, а затем с явным восторгом воскликнул: — С ПРОХОЖДЕНИЕМ ДЕВЯТОЙ ДВЕРИ, КСТАТИ. — И тут же добавил: — Это мы отпразднуем, когда вы с Хуа Чэном выберетесь отсюда. У Се Ляня на мгновение зазвенело в ушах, он заторможенно кивнул, поморщился от головной боли и потёр виски слабыми руками: — Не кричи пожалуйста. — Прости. — Виновато пискнул Цинсюань, вжав голову в плечи. Затем осторожно спросил: — Тебе позвать врача? — Не надо. — Вздохнул Се Лянь. — Кстати, — Преувеличенно беспечно протянул мастер-менять-темы-Цинсюань. — уже в следующую дверь с клиентом ты можешь пойти сам. Се Лянь мысленно поперхнулся: — Сам? Я? Один? Без Сань Лана?.. Се Лянь почувствовал, как его грудь сдавило от тяжёлого чувства, которому он не смог подобрать название. — Ну, ты же прошёл девятую. Девятую! Знаешь, сколько игроков проходили девятые двери? — Он щёлкнул пальцами, даже не дождавшись ответа Се Ляня. — Вот то-то и оно. Если не сейчас брать клиентов, то когда? — Ещё с секунду подумав, он суетливо добавил: — Ну, в смысле, не сейчас, но когда ты выздоровеешь... Се Лянь слабо махнул рукой: — Я понял. —... В поиске клиентов можешь положиться на меня! — Моментально продолжил Цинсюань, сменив тему. — Да я на этом лягушку съел! Я найду тебе лучшего клиента, или моя фамилия не Ши! Да обанкроть меня мёртвая рыба, если я подсуну тебе дверного воришку или проблемную рыбёшку! Не зная, смеяться ему или плакать, Се Лянь замахал руками, беспомощно улыбаясь: — Я понял, понял, спасибо, я тебе верю. Цинсюань самодовольно вздёрнул нос. Немного подумав, он хотел сказать что-то ещё, но дверь в палату открылась, и вошёл Ци Жун. На его стильной чёрной рубашке с зелёными узорами терновника, было мокрое грязевое пятно с некрасивыми коричневыми разводами. — На тебя пролили кофе, как в фильме? — Даже не скрывая веселья в голосе, спросил Ши Цинсюань, позабавлено улыбаясь. — Какой кошмар! — Прикинь? — Раздражённо фыркнул Ци Жун, пройдя прямиком к шкафчику у стены, рядом с которым стояла его полупустая сумка. — Брат, я возьму одну из твоих футболок? — И, даже не дожидаясь ответа, не поднимая головы, он залез в шкаф, который, вероятно, сам же и обустраивал. Вопрос был риторический. Ну, они оба знали, что Се Лянь бы не отказал. Тем более зная, как щепетильно Ци Жун относится к внешнему виду. Единственное что — большинство вещей Се Ляня не подходили его брату по стилю, но, с другой стороны, будучи человеком, который собирал ему вещи, Ци Жун наверняка всё же закинул что-нибудь по своему вкусу. — Это была милая девушка? — С поддразнивающей улыбкой спросил Цинсюань, передавая Се Ляню полу-наполненную чашку с горячим лекарством. — Это был какой-то тупой мудак, блять, да даже Гуцзы не бегает по коридорам больниц... Да даже я не бегаю по коридорам больницы! — Раздражённо гаркнул Ци Жун, доставая какую-то футболку с принтом зелёных огней. — Выскочил на меня из-за угла, обмудок, что-то там промямлил через плечо и убежал, кусок оббоссока. Блять, этой дешёвой бурдой, на мою любимую рубашку... — Ужасно. — Наигранно серьёзно кивнул Цинсюань, едва сдерживая смех. — Все мы будем гореть в аду, — Продолжил Ци Жун, цедя слова. — а этот жирный ублюдок ещё и шкварчать. Се Лянь подавился лекарством и тяжело закашлялся: — Ци Жун! Ши Цинсюань наконец рассмеялся.

***

Когда Се Лянь проснулся в очередной раз, у его кровати стояло инвалидное кресло, а в нём сидел Хуа Чэн. Должно быть, ему после лихорадки ещё сложно ходить, поэтому сюда его прикатил персонал. Се Лянь приподнялся — сейчас сделать это было куда легче, — и встретился с Хуа Чэном взглядом. Се Лянь опустил глаза мгновение спустя. Честно говоря, ему казалось, что он был не готов к этой встрече. Внутри Се Ляня бурлили вина и стыд каждый раз, как он вспоминал что произошло. Ему правда хотелось бы сначала переварить это в одиночестве, прежде чем встречаться с Хуа Чэном. Тем более, что, казалось бы, оба больные и слабые, они не должны были в ближайшее время покидать свои палаты. Но когда такие тривиальные вещи могли остановить Хуа Чэна, не так ли? — Сань Лан. — Хрипло поздоровался Се Лянь, когда молчание затянулось. Сколько сейчас времени? За окном уже стемнело, но в это время года солнце садится рано. В коридоре тихо, но на этом этаже только VIP-палаты, поэтому и шумно здесь бывает редко даже днём. А свет там не выключается никогда. Освещение в палате было приглушено — мощность ламп здесь можно регулировать. Возможно, это сделали медсёстры. — Гэгэ. — Отозвался Хуа Чэн в ответ. Его голос звучал получше, но тон подрагивал. Се Лянь чувствовал, как у него пересыхает во рту, он облизнулся и потянулся к чашке на краю тумбочки, а затем сделал пару глотков. Он не совсем намеренно растягивал время... Се Лянь просто не был готов сейчас говорить. Он был жалок. — Спасибо, Сань Лан. — Хрипло выдавил из себя Се Лянь, ставя чашку обратно. — Ты снова спас меня. Хуа Чэн опустил взгляд, поджимая губы. На самом деле, Се Лянь ожидал, что сейчас его будут ругать. Даже хотел этого. Конечно, на этот раз именно он облажался. Вполне осознанно. Почти целенаправленно. Если бы не его эгоистичные желания, они бы не оказались сейчас в таком положении. И вина за это грызла Се Ляня изнутри. Он хотел, чтобы на него накричали, отругали, лишь бы сбавить этот груз, переварить его, своего рода "переработать". В конце концов, за плохими поступками всегда должно следовать наказание. Но вместо этого Хуа Чэн сказал: — Не стоит, Гэгэ... Это я виноват. Се Лянь моргнул. После краткого ступора, напряжённое выражение на его лице сменилось на недоумённое. Затем ошеломлённое. Он поднял брови и медленно закачал головой, затем всё быстрее и быстрее, по мере того, как в его взгляде отражалось осознание. Сань Лан снова винил себя. Ну конечно. Как будто Се Лянь должен был думать как-то иначе. Это был Сань Лан, который всегда ставил здоровье и безопасность Се Ляня превыше всего остального. Это был Сань Лан, который был до боли чувствителен к каждому его слову. Это был Сань Лан, который всегда боялся разочаровать Се Ляня. Это был Сань Лан, готовый в знак поддержки одеться в платье ради Се Ляня. Это был Сань Лан, который, почему-то, всегда ставил себя ниже Се Ляня. Боже, утопая в собственном чувстве вины, подумал ли Се Лянь о том, как чувствует себя Сань Лан?.. А ведь он должен был догадаться и сам. Лицо Се Ляня скривилось в редком для него выражении. Его грудь болела. Он хотел сказать так много, но чувствовал, что задыхается. Он резко открыл рот, чувствуя потребность, желая высказать всё, что скопилось в его груди как можно быстрее, не отрывая от лица Хуа Чэна взгляда: — Нет, Сань Лан, нет! — Только начал он, но взял слишком высокую ноту и сорвался в долгий болезненный кашель. — Гэгэ! — Хуа Чэн как мог неловко приблизился к нему, цепляя ладонь Се Ляня. Какое-то время, даже меньше минуты, которая, по ощущениям, растягивалась в часы, Се Лянь кашлял, пытаясь восстановить дыхание, затем пил воду, которую ему заботливо поднесли к губам. Се Лянь посмотрел на Хуа Чэна. Должно быть, сейчас он выглядел ужасно, но, несмотря на это, в глазах Сань Лана не было ничего, кроме волнения за него. Се Лянь поджал губы, пока толчки в его груди стихали, у него было время подумать. На этот раз, не только о себе. Се Лянь крепче сжал ладонь Хуа Чэна и тихо, с очевидной хрипотой, ломко спросил: — Заберёшься ко мне? Он даже не стал спрашивать, хочет ли этого Хуа Чэн. Пожалуй, было бы глупо для него, после всего этого времени вместе, не знать ответа. Матрас был высоким, толстым, но высоту и наклон медицинской койки можно было легко регулировать пультом. Се Лянь отполз вбок, создавая необходимое пространство, и Хуа Чэн с очевидной спешкой переполз с коляски на матрас, занимая освободившееся место. Было видно, что он и сам ещё не восстановился — его движения были несколько вялыми, тяжёлыми, нетвёрдыми... Но это с лихвой компенсировал его энтузиазм. И вот они снова оказались лицом к лицу на одной кровати. В последнее время, это редкость для них в реальном мире. Сорвав голос, всё ещё подавляя зарождающийся в груди кашель, Се Лянь говорил очень тихо, но Хуа Чэн был достаточно близко, чтобы услышать. — Сань Лан не виноват, правда. Голос Се Ляня был натужным, хриплым. По-хорошему, ему вообще не стоило бы сейчас говорить. Его горло раздирало, и это было почти слышно. Но Се Лянь не обращал на это внимание. Неважно, сорвал он голос или нет, позже у него будет много времени на восстановление. Но этот разговор может быть только сейчас. — Но, Гэгэ!.. Хуа Чэн говорил не громче. Лучше по звучанию, более чётко, но так же тихо. В конце концов, болели они одним и тем же. Се Лянь крепче сжал ладонь Хуа Чэна, беспомощно улыбнувшись. Конечно Хуа Чэн винил себя. И это было не тем поведением, которое требовало поощрение. По крайней мере, не в их отношениях. — Этот Гэгэ заслуживает быть отруганным, Сань Лан не сделал ничего плохого. — Се Лянь говорил, и эти слова шли от сердца. — Пожалуйста, не принижай мою вину в этом. Хуа Чэн молчал. Скорее всего, он не был согласен — он был таким упрямым. Но в эту игру можно играть вдвоём. Они оба упрямы. И Се Лянь не думал, что сдастся первым. Некоторые установки не сломить наскоком — подтачивать их нужно медленно, и Се Лянь надеялся, что у них есть достаточно времени для этого. И эта работа должна идти в обе стороны. Они оба не должны жертвовать собой и винить себя в чужой жертве. Даже на словах это звучит очевидно неправильно, и тем не менее, они продолжают. Можно ли назвать их обоих глупыми? —... Я так боялся потерять Гэгэ... — Наконец прошептал Хуа Чэн. — Я так рад, что ты жив... Этот голос, такой тихий, но такой переполненный эмоциями, раздирал Се Ляню грудь больнее, чем тяжёлый кашель. В отличие от многих других, которые могли бы сказать тоже самое банально из вежливости, во взгляде Хуа Чэна, в его голосе, в его виде, сквозила такая обезоруживающая искренность, что ныло сердце. — Сань Лан спас меня. В очередной раз из множества. — Слабо улыбнувшись, ответил Се Лянь. — Гэгэ был глупым и импульсивным. — Се Лянь смотрел в глаза Хуа Чэна и чувствовал, как весь остальной мир вокруг перестаёт существовать. — Я наконец понял, что движет Сань Ланом нарушать обещания. Хуа Чэн слабо усмехнулся, затем, вздохнув, тихо спросил: — Гэгэ не может пообещать больше так не делать? Это был очевидно риторический вопрос, ответ на который очень легко было бы предугадать. — Так же, как и ты. Верно, они оба не могут пообещать больше никогда так не делать. Возможно, всё же, их обоих можно назвать глупыми, но зато честными.

***

Пребывание в больнице не привнесло в их жизни ничего кардинально нового. В конце концов, они здесь не впервые. Симптомы лихорадки беспокоили их ещё полторы недели, то вспыхивая, то затухая, а после было долгое восстановление, но ни Се Лянь, ни Хуа Чэн, особо на это не жаловались. На самом деле, всё было не так плохо, правда. Может быть, в том числе и потому, что большую часть их месячного здесь пребывания, Хуа Чэн с Се Лянем провели вместе. В конце концов, они были соседями — их палаты располагались в шаговой доступности, а болели они одним и тем же, так что персонал больницы не мешал им коммуницировать. Се Лянь изначально не был занятым человеком, а благодаря тому, что заботу о делах «Бедствия» взял на себя Хэ Сюань, и у Хуа Чэна было достаточно свободного времени, которое они тратили на, помимо всего прочего, разговоры. Например они много обсуждали книги. Се Лянь не был удивлён тем, что Хуа Чэн оказался начитанным человеком. И это довольно обширная тема для разговоров, споров и обсуждений, знаете ли. Честно говоря, Се Лянь был в восторге. В целом, ему просто нравилось говорить с Сань Ланом, слушать его, слышать, и знать, что он будет услышанным в ответ. Но, конечно, постепенно их разговоры заходили и о личном. Впервые за столько лет, Се Лянь рассказывал о своём прошлом, о школе, о брате, о друзьях, о родителях и... О последних восьми годах с момента их смерти. На самом деле, Се Лянь не особо любил говорить об этом. Даже не потому что он не хотел "ныть" или стыдился... Скорее, он просто не считал это целесообразным. Это долгая история, это скучная история. И её, на самом деле, не хотят слушать. Близкие и так знают, остальным это в действительности не интересно. Любые вопросы о прошлом — это просто любезность, проявление вежливости, и Се Ляню хватало такта понимать это. Рассказывая о прошлом, Се Лянь во многом обнажает душу. Делать это перед тем, кто не оценит эту искренность — всё равно, что метать бисер перед свиньями. Тем более, даже в теории, Се Ляню не хотелось делиться настолько личным с малознакомыми людьми. Но Хуа Чэн был другим. За последние шесть месяцев с начала их знакомства, он стал так близок Се Ляню, что перед ним хотелось открыться. И самое главное, сам Сань Лан был тем человеком, кому действительно было интересно узнать о Се Ляне. Он слушал, он спрашивал, он делился мыслями и даже на секунду ни разу не показался заскучавшим. В ответ на искренность, он отвечал своей искренностью. Так Се Лянь рассказал о своей семье — о том, как он родился и рос в достатке, но несколько одиноко; о том, как заботился о появившемся в младшей школе брате, как защищал его, особенно после того, как не смог защитить вовремя. Он честно рассказал о причине, по которой пошёл на самооборону и как познакомился с Цзюнь У. Он говорил о друзьях, — Фэн Сине и Му Цине, — которые единственные прошли проверку временем; о старых историях, в которые они ввязывались вместе; о забавных случаях. Се Лянь вспоминал свои отношения с родителями. И, на самом деле, они не были гладкими. Се Лянь не пытался приукрашивать — у него были с ними конфликты. Конечно, Се Лянь любил их, и они любили его, но они не были лучшими родителями и мало проводили с ним время — до появления Ци Жуна он часто был один или в компании няни. Родители, в особенности отец, нередко были строгими. И по мере взросления, у Се Ляня было много ссор с ними. Он не был конфликтным ребёнком — на самом деле, во многом его можно было ставить в пример другим детям по части послушания, но, с другой стороны, Се Лянь был упёртым в своих решениях. Се Лянь бросал те кружки, которые его не интересовали, пошёл в тот колледж, который выбрал сам, на интересующую лично его специальность, вместо того, чтобы пойти туда, куда его хотел отправить отец, и многое подобное. Но даже несмотря на всё это, у них, по его мнению, была хорошая семья. А затем, в один момент, это всё закончилось. Когда они умерли, ему казалось, будто небо падает. Ему было больно, ему было плохо. Но он был бессилен что-либо изменить. В тот момент... Да собственно и сейчас, Се Лянь многое отдал бы, чтобы снова услышать этот старый ворчливый голос, вновь спорить с ним до изнеможения... Когда они исчезли, его маленький мир рухнул, а дом стал казаться огромным... Ядовитым. Наполненным воспоминаниями, которые приносили боль. Се Лянь не гордится тем, как вёл себя тогда. Пожалуй, это был заслуженно самый жалкий период его жизни. Погруженный в собственную боль, он был достаточно груб, чтобы делать больно другим, не желая признавать, что им также может быть больно, отрицая возможность того, что они могут понять его чувства. Так он впервые за всю свою жизнь, так сильно поссорился с Ци Жуном, которому было не менее тяжело переживать всё это, что тот просто сбежал из опустевшего дома. Так он впервые за всю свою жизнь, осознанно отстранился от близких друзей, которые искренне пытались его утешить. И тогда, пока он варился в собственной боли и самоненависти, из трясины его вытянул Цзюнь У. Се Лянь будет вечно благодарен ему за это. Цзюнь У встряхнул его, вернул в социум, помирил с братом, заставил жить дальше. Чтобы Се Лянь отвлёкся от мыслей о потери, он даже подарил ему щенка хорька. И на самом деле, изначально это было ужасным опытом для того, кто раньше никогда не держал животных. Потому что хорьки — это маленькие торнадо с ножами, которым, для того чтобы крушить весь дом, не хватает разве что размеров, но которые, казалось, компенсировали это неиссякаемым энтузиазмом. И при этом хорьки — достаточно требовательные в уходе животные, за которыми действительно нужно присматривать, чтобы они, не дай Бог, не съели что-нибудь ненужное, или не залезли туда, где могут пострадать. Хорьки игривые, энергичные и очень социальные маленькие хищники, которым нужно внимание, постоянные игры, просторный чистый вольер и правильный рацион. И в самом начале это было сущим адом. Но как и всегда, Цзюнь У оказался прав, это действительно помогло Се Ляню вылезти из того болота хандры, в котором он вяло барахтался. Забота о ком-то настолько требовательном просто не оставляет ни времени, ни сил на негативные мысли. Затем Се Лянь нашёл ещё один способ не то отпустить, не то почтить, не то забыть родителей. Готовка. Хобби, которое изначально принадлежало его матери. На самом деле, Се Лянь на протяжении всего своего взросления не умел готовить. Даже более того — никто в его семье не умел, включая его мать. Потому что у них была экономка, которая приходила и готовила им. То есть, нет, базово Се Лянь конечно был способен разогреть или залить кипятком фастфуд или еду быстрого приготовления. Он также мог нарезать составляющие на бутерброды и довольно хорошо умел варить кофе. Но ничем сверх этого он никогда не занимался вплоть до смерти родителей. Никто в их семье не занимался за ненадобностью. Мама Се Ляня, на самом деле, больше играла с едой, чем готовила. И хотя она искренне старалась, почти всегда выходило откровенно несъедобно. Кто бы мог подумать, что теперь ему может так не хватать того ужасного вкуса. И тогда, после её смерти, не хватало. Люди действительно начинают ценить лишь потеряв. Се Лянь сейчас уже не может точно сказать, что подтолкнуло его на мамину кухню — воспоминания об этом сумбурные, нескладные, фрагментарные. В то время он мучился бессонницей, а на тот момент не спал нормально уже двое суток. Так или иначе, было ли то провидением свыше или же просто случайной мыслью перегруженного и спутанного от бессонницы сознания, но Се Лянь пошёл на кухню и едва ли её не спалил. ... Оглядываясь назад, такой результат был очень предсказуем. Но, пожарив себе нечто отдалённо напоминающее яйца, и насилу съев то, что от них после готовки ещё осталось, он наконец смог увалиться спать и проспать целый день. Затем, услышав об этом, Цзюнь У поддержал идею и подтолкнул Се Ляня продолжить, попытаться снова, попробовать ещё раз. И... Опять же, как и всё, что говорил Цзюнь У, это было хорошим советом. В перспективе, по крайней мере. На самом деле, он подталкивал Се Ляня научиться готовить, поскольку это и напоминание о матери, и полезный жизненный навык, и хороший способ потратить оставшееся после хорька время. Но Се Лянь скорее... Открывал для себя готовку, чем учился ей. Мама никогда не следовала рецепту — она импровизировала, и даже не скрывала этого. Се Лянь также не лез в руководства, не спрашивал совета у других. Он совершенно не разбирался в специях, но добавлял их. Он не знал техник, но резал, варил и жарил как получалось. Он перебирал ингредиенты, смотрел как они сочетаются. Он не учился готовить. Он переизобретал готовку, открывая её для себя с нуля. И, конечно, у него ни черта не получалось. Это было едва ли съедобно. Сложно сосчитать, сколько у него было несварений даже при его железном-то желудке. Но Се Лянь не сдавался. Он заводил тетради, куда записывал свои наблюдения: что и как делал, и каков выходил результат. И конечно, он экспериментировал. Много. Постоянно. Снова и снова. Что будет, если пожарить с яйцами не помидоры, а огурцы? Можно ли сварить яйцо без скорлупы, просто вылив его в кипяток? Можно ли в овощной суп залить молоко? Почему бы не замариновать мясо абсолютно всеми имеющимися специями единовременно? Зачем добавлять в блюда соль? Как насчёт сахара? По сути, он скорее издевался над продуктами, чем готовил. Но вместе с этим он учился. И это был далеко не быстрый процесс. Конечно, он в любой момент мог бы начать слушать советы и читать рецепты. И в конце концов, он начал делать это. Постепенно, хватая немного там и сям, слушая проскальзывающие слова и советы, приглядываясь к рецептам журналов или статьям из интернета. Но основы, первые набитые шишки, он заложил для себя сам. Первые несколько лет он готовил в лучшем случае отвратительно. И, возможно, за дегустацией всего этого он повредил себе вкусовые сосочки. Или выработал толерантность. Возможно, всё вместе. — Гэгэ всегда прекрасно готовил. Всё, что создаёт Гэгэ - произведения искусства. — Уверенно заявил Хуа Чэн. Се Лянь беспомощно улыбнулся: — Ты так говоришь, потому что просто не застал те времена. Хуа Чэн вздёрнул нос: — Я в любом случае съем всё, что приготовит Гэгэ, и попрошу добавки. Се Лянь тихо рассмеялся. Но постепенно с практикой приходил опыт. Он совершенствовался, учитывая прошлые ошибки. И в конце концов он пришёл к тому, что есть сейчас. Единственное — выпечку — всё же пришлось изучать конкретно по рецептам, потому что она требовательна к граммовкам, но не судите его строго, Се Лянь всё же не был богом кулинарии и у него не было тысячи лет на практику. Это был долгий путь, после которого Фэнцины (его бывшие дегустаторы), до сих пор принципиально отказываются от его блюд, но который, несмотря на это, был очень удовлетворяющим. Се Лянь действительно рад, что пошёл этим путём, что сделал это. И рассказать об этом всём Сань Лану, уложив в голове и выстроив в предложения, спустя столько лет замалчивания этой темы, было так... До странного приятно. Так легко. Так облегчающе. И самое главное — Хуа Чэн действительно слушал. А затем заговорил сам. Услышав прошлое Се Ляня, он рассказал о своём. Точно так же, честно и без приукрас. На искренность он ответил искренностью. Почти сколько себя помнил, Хуа Чэн был сиротой. Самые ранние его воспоминания были о матери, обвешанной серебром и поющей колыбельные на другом наречии. Всё что он знает от других — когда она умерла, органы опеки забрали его у спившегося отца, который вырвал ему глаз. Соседи вызвали полицию на крики, и мужчину задержали, а маленького Хуа Чэна отправили в больницу, после чего сразу в приют. "Отец" не пытался забрать его после этого — по сути, он бросил Хуа Чэна. Почему именно глаз? Хуа Чэн не помнит конкретно ту ночь — хрупкое детское подсознание стёрло травмирующее событие, но он знает из своих полустёртых более ранних воспоминаний, что у него были какие-то проблемы с правым глазом. Какое-то врождённое отклонение, недоразвитость, из-за которого правый глаз был красным, вечно воспалённым, почти незрячим, требовал постоянного ухода и лекарств и скорее всего рано или поздно всё равно привёл бы к ампутации. Может быть, после смерти жены, правый глаз Хуа Чэна, о котором нужно было постоянно заботиться и на который приходилось тратиться, стал той соломинкой, что сломала спину верблюду. Хуа Чэн не знает. Он не пытался найти этого человека, когда вырос. Даже его фамилия — «Хуа» — была осознанно взята у матери, когда он достиг возраста, позволяющего ему сменить её. Так Хуа Чэн попал в приют. В нём же он и вырос. Никто не хотел брать нелюдимого безглазого ребёнка, да и сам Хуа Чэн не рвался в новую семью. На самом деле, в приюте жилось вполне неплохо, даже почти хорошо. Хуа Чэну, по его собственному мнению, повезло попасть именно туда. Да, не самое богатое место, но многие стереотипы из фильмов так и остались стереотипами: взрослые там действительно заботились, нормально кормили и одевали. Персонал был в основном добрым. Конечно, они не могли уделять достаточного внимания всем, но по крайней мере не игнорировали детей и их проблемы. А детский коллектив оказался относительно дружелюбным. Никакой травли, издевательств, драк за еду или подобного голливудского бреда. По крайней мере, сам Хуа Чэн с этим не столкнулся, хотя был ребёнком замкнутым и тихим. И Хуа Чэн не преувеличивает — до средней школы он действительно словно бы жил в каком-то своём мани-мирке, предпочитая рисовать где-нибудь в одиночестве. Иногда Хуа Чэну казалось, что рисование тогда спасло его. Если не физически, то ментально. Будучи маленьким ребёнком, которому не исполнилось и шести лет, он нуждался во многом, — сейчас, будучи взрослым, он готов признать это, — но тогда, не получая так желанных ему тепла, заботы и внимания, лишившись родителей, будучи брошенным ими, он предпочёл выражать всего себя в творчестве. Рисовал он, насколько помнит, всё подряд, но, правда, уже тогда он почему-то зациклился на бабочках и... Воображаемом друге. Хуа Чэн не стал вдаваться в подробности. Но исходя из тона, которым это было сказано, Се Ляню казалось, что Хуа Чэн не был совсем честным в своих словах. Впервые он столкнулся с травлей, когда перешёл в среднюю школу и попал в другой класс. Всё ещё нелюдимый, с длинными нестриженными волосами, одноглазый сирота, не умевший быстро находить друзей и постоянно что-то рисующий уткнувшись носом в тетрадь — он определённо выглядел идеальной жертвой для издевательств. К сожалению для хулиганов, это было не так. Хуа Чэн признался честно — он был диким ребёнком. В младшей школе его не трогали главным образом потому, что все знали, что Хуа Чэн не будет терпеть в тряпочку. Так что когда хулиганы средней школы попытались зажать его в углу, он набросился на них с такой неистовостью, что слухи об этом летали среди учеников до самой старшей школы. Будучи щуплым подростком, конечно он не мог всухую избить небольшую компашку парней побольше, так что конечно ему тоже неплохо досталось, но эффект неожиданности и большой энтузиазм — он чуть не откусил одному из этих парней ухо — сработали на него, позволив отправить нескольких в больницу, а остальных вынудив убежать. Конечно, без вызова к директору не обошлось, но поскольку школа не хотела раздувать этот случай, дело замяли, а их всех просто отстранили от школы. Пару раз те ребята ещё пытались его подкараулить, но получив жестокий отпор, отстали от него насовсем. С середины средней школы он потихоньку начал вливаться в социум — он вытянулся, лицо выправилось, голос сломался, и внезапно к нему начали проявлять интерес другие ученики. Тогда Хуа Чэн учился хорошо говорить, уже тогда старался создать какой-то образ... Вспоминая об этом сейчас, он со смехом говорил, что походил на какого-то гота. К началу старшей школы он начал подрабатывать, чтобы наконец позволить себе то, чего всегда хотел: новую стильную одежду, хорошие карандаши, маркеры и краски, новый телефон, стилус и графический планшет... Конечно, не всё сразу. Работа на выходных где брали, или то, что детям подкидывал приют, многого принести не могла, даже вместе с государственными пособиями. Пришлось долго копить и сильно постараться, чтобы достать для себя хотя бы малую часть из всего чего он хотел. Но потихоньку, к выпускному классу, он накопил на новую хорошую одежду, телефон, художественные принадлежности по мелочи... И тогда же он открыл для себя любовь к серебру. Конечно, не внезапно — он и до этого ловил себя на этой мысли. И разумеется, о настоящем серебре речи не идёт — он мог позволить себе лишь подделки из уличных лавок, цепочки, браслеты и побрякушки, но даже так он был доволен. Тогда он мечтал о поступлении в художественный колледж. Он стремился к этому. Он добился этого. Повезло и то, что государство помогало сиротам в поступлении, но Хуа Чэн честно выиграл конкуренцию на бюджет за счёт оценок и хорошо сданных вступительных. Казалось, жизнь начала налаживаться. Хуа Чэн учился, подрабатывал (на этот раз официально, достигнув шестнадцатилетнего возраста), потихоньку копил, живя в общежитии и всё ещё получая пособия от государства. На втором году обучения, (фактически, в конце первого), он начал выкладывать свои работы в интернет, даже рисовать простенькие комиксы четырех-панельки про странствующего бога хорька и его преданного верующего демона лиса. — Подожди, это ты нарисовал его?! — Взбудоражено переспросил Се Лянь, комично округлив глаза. — Мне он очень нравился, помню, я следил за его выходом. — Ты читал? — Сглотнув, смущённо спросил Хуа Чэн, теребя завязки своего больничного халата. — Я не помню как наткнулся на него... Кажется, один из моих друзей скинул мне ссылку, сказав, что я похож на одного из персонажей, и я буквально влюбился в эту историю. — Кивнул Се Лянь. — Я следил за выходом каждой новой главы вплоть до той... Самой последней. — Это был просто бессвязный набор мини-историй, в которые попадают герои. Там даже общего сюжета не было, последняя глава даже не была концовкой. — Промямлил Хуа Чэн, не то протестуя, не то смущаясь. — Меня привлекли забавные шутки, милая рисовка и очаровательные герои. Мне понравилось читать это, Сань Лан, пожалуйста, не принижай свою работу. — Улыбнувшись, пожурил его Се Лянь, похлопав по тыльной стороне ладони. — У меня даже есть блокнот с этим богом-хорьком. — Я знаю. — Тихо ответил Хуа Чэн, задумчиво опустив глаза. Неожиданно для него, этот маленький комикс приобрёл небольшую популярность, и маленькое агентство, специализирующееся на создании мерча, даже написало ему с предложением. А поскольку деньги никогда не бывают лишними, он согласился. Так в ограниченный прокат вышла линейка товаров с этими двумя персонажами и некоторыми другими его работами. А на четвёртом году обучения, в начале последнего семестра, он попал за дверь. Просто неосторожно свалился головой вниз с трёхметровой стены и в момент падения, видимо, вошёл в дверь. Он оказался в месте, где по сюжету некогда славное древнее королевство оказалось заражено чумой — так называемым «Поветрием ликов», — болезнью страшной и уродливой. Хуа Чэн прошёл через многие двери, большинство из которых уже забыл, но та, первая, была выжжена в его памяти. Цикличный мир, в котором достигшее пика процветания королевство сталкивается с катастрофой, повторяя судьбу своего предшественника, и так снова и снова, пока цикл окончательно не прервётся. Сложность той двери была на уровне шестом, примерно, как и у Се Ляня. И честно говоря, Хуа Чэну действительно просто повезло выжить в ней. И с того момента жизнь Хуа Чэна разделилась на «до» и «после». Там же он познакомился с Бай Усянем, прошлым лидером «Бедствия». Если бы он не заприметил Хуа Чэна, скорее всего, они с Се Лянем сейчас бы не разговаривали. Бай Усянь был человеком, мягко говоря, эксцентричным. Быть может, сумасшествие было его типичным состоянием, а может, так на него повлиял задверный психоз. Никто не знал его настоящего имени, откуда он пришёл, но все знали одно — он был чертовски хорошим игроком. И проводником, и охотником. При нём «Бедствие» было больше охотничьей организацией, чем проводниковой, но Хуа Чэн не жаловался. Он многому научился у этого человека, прежде чем тот пропал. — Пропал? — Спросил Се Лянь, приподняв бровь. — Он всегда был неуловим и непредсказуем, Гэгэ, но в какой-то момент он просто исчез и так и не вернулся. — Хуа Чэн пожал плечами. — Мы полагали, что он вошёл в одиннадцатую дверь и умер. Улыбка Се Ляня померкла: — Мне жаль. — Не стоит. — Хуа Чэн небрежно махнул рукой, но на короткое мгновение его глаза блеснули старой, тусклой эмоцией. — Я ни секунды не скучал по этому сумасшедшему ублюдку, скатертью ему дорога. На момент ухода Бай Усяня, Хуа Чэн пробыл в организации без малого год. Он еле-как умудрился сдать итоговые экзамены, получить свой аттестат и сосредоточиться на дверях. Тогда у него были деньги на всё, чего бы он не захотел, но совсем не было времени на то, чему планировал посвятить жизнь. Конечно, Хуа Чэн не стал лидером сразу. Уже не новичок, но ещё не по-настоящему бывалый игрок, он просто продолжал состоять в организации, пока руководство на себя брали старшие. Но они умирали. Иногда прямо на глазах, иногда исчезая и не возвращаясь. Через полтора года после смерти Бай Усяня, в организации «Бедствие» остались лишь он и Юйши Хуан, которая пришла к нему из «Небожителей», чтобы помочь и, таким образом, почтить память старого друга, который основал эту организацию и очень ей дорожил. ... Хотя честно говоря, что тогда, что сейчас Хуа Чэну казалось, что это была не главная причина. Не единственная, по крайней мере. Затем Хуа Чэн встретил Хэ Сюаня за одной из дверей — одинокого новичка, у которого явно прослеживался талант к прохождению дверей. Хуа Чэну буквально пришлось вытаскивать этот рыбный зад из психушки, куда его упекли родные. В то время он также набирал и других новичков, но из того периода ко встрече с Се Лянем дожил лишь Хэ Сюань. Из реалий мегаполиса, где располагалась их штаб-квартира при Бай Усяне, они переехали в коттедж, который Хуа Чэн купил за свои деньги, не поскупившись ни на цент. Ему нравился этот дом, нравилось множество комнат и относительная близость к городу. Однако большое здание было, зараза, требовательным к уходу и обслуживанию, то и дело возникали ситуации где нужны были техники или рабочие, тем более, что многие места Хуа Чэн изменил и перестроил по своему вкусу, закупив мебель и оборудование. Но заниматься всем этим, попеременно готовясь к дверям, ему было не с руки — просто не оставалось ни сил, ни желания разбираться со всем самому. И так в «Бедствии» появился Инь Юй, обычный человек. Хуа Чэн нанял его как помощника за хорошую сумму, в чьи обязанности входило заниматься всем, что не касается дверей. И изначально никто не планировал посвящать его в их деятельность. Инь Юй тогда не жил в коттедже — он просто приезжал при необходимости. Но это оказалось неудобно. Когда тебе постоянно нужен под рукой человек, то и жить он должен рядом. Однако, живя рядом, хотя ему никто ничего намеренно не говорил, волей не волей он, естественно начал слышать о дверях. Отрывками. Наверняка считая это их общим заскоком, какой-то интернет-мистификацией, о которой он не знал. В любом случае, Инь Юй был хорош в своей исполнительности и никогда не задавал вопросов. Идеальные черты прилежного сотрудника. Так продолжалось, пока однажды Юйши Хуан не приехал навестить старый друг из «Небожителей», взяв с собой перспективного новичка — Цюань Ичжэня. И кто же знал, что Циин отреагирует на Инь Юя как кот на валерьянку? Циин буквально вцепился в Инь Юя, плача о том, что наконец его нашёл, и отказывался уходить. Так, «Бедствие», совершенно не прикладывая никаких усилий, переманило ещё одного члена из организации «Небожителей». ... Конечно, Хуа Чэн мог бы заподозрить, что Цюань Ичжэнь был шпионом, но... Учитывая, что его интеллект находится на уровне небезызвестной морской звезды из знаменитого мультсериала, это было бы до боли очевидно, если бы он попытался играть в шпиона. Если, конечно, на самом деле он не был гением среди гениев с Оскаром за идеальную актёрскую игру в кармане, в чём все, честно говоря, сильно сомневались. И опять же, поскольку при взгляде на Инь Юя у него отшибает то последнее, что осталось в его черепе, конечно же Циин растрепал Инь Юю о дверях. А поскольку это уже произошло, и Инь Юй всё равно не собирался бегать по округе и кричать об этом, всем просто надоело шифроваться и они начали обсуждать при нём двери. И вот так, просто слушая их и видя последствия прохождения дверей, Инь Юй, будучи обычным человеком, кажется, всё же поверил в двери, так ни разу их и не увидев. А меньше года назад... Наверное, всё же около года, Хэ Сюань подцепил в дверях Ши Цинсюаня, технически переманив к ним третьего по счёту члена из организации «Небожителей». Ещё пол года спустя, Хуа Чэн встретился с Се Лянем за дверью. И, по его скромному мнению, это лучшая часть его жалкой жизни. — Сань Лан! — С лёгким возмущением в голосе, Се Лянь хлопнул Хуа Чэна по плечу. — Но это правда! — Притворно возмутился тот в ответ, улыбаясь во все свои тридцать два зуба.

***

Если посмотреть на их с Хуа Чэном быт сейчас, то с недавних пор (с момента попадания в больницу), они виделись часто. Гораздо чаще, чем раньше. На самом деле, сильно чаще. Се Лянь заметил это не сразу. Наверное, ему стоило бы, но этого не произошло. Осознание подбиралось к нему постепенно. С того самого дня, как они поговорили, даже если один из них амёбой валялся в кровати или спал, они всё равно всё время проводили вместе. Хуа Чэн просто приходил к нему в палату, а Се Лянь просто не был против. А почему он должен был быть? Это же Сань Лан. Се Лянь никогда не против компании Сань Лана. Тем более, в палате действительно бывает одиноко. На самом деле, Се Ляню действительно это нравилось. Может поэтому он и не заметил сразу — просто не хотел замечать, не хотел задумываться. Ведь Хуа Чэн редко бывает таким свободным в реальности. В целом, разумеется, они и раньше проводили время вместе: ели в одном зале, проводили время в одной гостиной, любили постоять поболтать в коридоре или даже вместе выгулять Эмина. Но этого всегда, если подумать, было мало. Потому что Хуа Чэн — действительно занятой человек. Хотя Се Лянь понятия не имеет, чем он вообще занимается, когда не договаривается с клиентами или не готовится к дверям. В любом случае, только сейчас, когда они оба привязаны к больничной койке, Се Лянь осознал, как мало они раньше проводили время вместе. А ведь они, как оказалось, могли говорить бесконечно. За этот месяц Хуа Чэн бесчисленное количество раз заползал к нему на койку, а затем они болтали часами. Словно бы им совсем не могло надоесть. В иных случаях, они смотрели что-то вместе — фильмы, сериалы, даже мультики, — или играли в игры — карточные, настольные и компьютерные. Се Лянь даже подарил ему заказанный через Ши Цинсюаня Nintendo Switch, такой же, как у него самого, и показывал понравившиеся ему видеоигры. С Хуа Чэном Се Ляню бесконечно нравилось делиться всем тем, что ему самому приносило удовольствие. Это оказалось таким приятным чувством — видеть, как в глазах другого человека загорается восторг и интерес, когда ты со всей душой разделяешь с ним свои пристрастия. Но даже без этого, приятно было просто находиться рядом, просто быть в одной комнате, слыша друг друга, видя и чувствуя. К сожалению или к счастью, разумеется, на самом деле, они не могли действительно постоянно взаимодействовать. Иногда Се Ляню просто хотелось почитать в своё удовольствие, а Хуа Чэну заняться своей работой. Потому что, конечно же он снова начал работать, как истинный трудоголик, после первой же недели больничного. Чем он занимался? Се Лянь не имел ни малейшего понятия — что-то с бумагами и документами. А если Хуа Чэн не работал, он, сидя под лампой на диванчике, увлечённо рисовал что-то в одном из своих скетчбуков, любезно принесённых Инь Юем. Что он рисовал? Се Лянь тоже не знал — сославшись на свою застенчивость, Хуа Чэн отказался показывать ему свои наброски. Эти минуты тишины, когда каждый молча занимался своими делами, они разделяли вместе. И это никогда не казалось им чем-то тягостным, даже совсем наоборот — абсолютно естественным. Могли ли они просто разойтись по своим палатам? Конечно да. Подумал ли кто-нибудь из них хоть раз об этом? А зачем? Им и так было хорошо. С того самого момента, как они оба очнулись в своих палатах, Хуа Чэн искал любую возможность, чтобы попасть к Се Ляню, и практически не выходил до самой ночи, а то и вовсе оставался в его палате на ночёвку. Поначалу, он ещё находил повод для этого: «Гэгэ, но в палате скучно одному». «Гэгэ, а помнишь мы хотели посмотреть этот фильм?». «Гэгэ, мы так редко можем просто поболтать без спешки, так почему бы не воспользоваться возможностью?». «Гэгэ, мне так тоскливо обедать в одиночестве». «Гэгэ, приехал твой набор по обучению взлома замков, давай я помогу тебе научиться?» Но, на самом деле, по правде говоря, Се Лянь настолько был эгоистично рад этим визитам, что он позволял Хуа Чэну приходить когда угодно, и тот со временем перестал искать оправдания и просто заходил, словно эта палата действительно была общей. Наверное, было бы здорово, будь она общей. Но это было не так. С самого начала это было не так. Думая об этом сейчас, было очевидно, что у Хуа Чэна не было причин приходить так часто и оставаться так надолго — в конце концов, он не был зависим от компании Се Ляня. Однако именно так это и выглядело — словно он умрёт, если не будет находиться рядом с Се Лянем хотя бы час. Хуа Чэн всегда улыбался Се Ляню, не давая понять, что что-то не так. Конечно, он не хотел бы, чтобы Се Лянь волновался. Но Се Лянь не глупый. Может немного наивный, но не глупый. Се Ляню нравилось то, как много времени они проводили вместе, но, откровенно говоря, то, как отчаянно Хуа Чэн старался быть рядом с ним, было не совсем нормальным. Они вместе спали, ели, болтали и играли, отлучаясь разве что только в душ или в туалет, но в остальное время практически не отлипали друг от друга. Жаль только, что Се Ляню понадобилось около двух недель, чтобы заметить это. ... Он не глупый, просто, видимо, немного медлительный. Но когда наконец Се Лянь это заметил, ему не составило труда сложить два и два. Это было так очевидно, если взглянуть за фасад этой сверкающей улыбки. Хуа Чэна тяготила отнюдь не скука или одиночество, а страх. Он боялся. Боялся потерять Се Ляня. До сих пор. Боже, до сих пор... Что пережил Хуа Чэн в момент, когда за Се Лянем закрылась полыхающая дверь? На самом деле, пусть другая душа — потёмки, но Се Лянь достаточно хорошо знал Хуа Чэна, что бы угадать наверняка. Действительно, Хуа Чэн и вправду едва не потерял Се Ляня. Это была не детская игра, жизнь Се Ляня висела на волоске, он был буквально одной ногой в могиле. Опоздай Хуа Чэн хоть чуть-чуть, и в реальности холодное тело Се Ляня лежало бы на полу своей комнаты с ампулой раскусанного тетродотоксина во рту. Что бы почувствовал на его месте сам Се Лянь, если бы их роли поменялись? Страх, конечно страх. Дикий, пронзающий душу, разрывающий изнутри. Страх потери близкого. Боль потери близкого. Разве мог Хуа Чэн забыть это так скоро? Каждый раз, словно зависимый, он снова и снова должен был подтверждать, что Се Лянь жив, что он рядом. Боялся ли Хуа Чэн моментов, когда оставался один? Боялся ли он, что всё это сон, и стоит проснуться, как Се Лянь растворится в мираже? Се Лянь не спрашивал. Он не подал вида, что знает. Потому что это не та проблема, которую можно решить простым разговором. Се Лянь не настолько самовлюблён и наивен, чтобы думать, что его слова чудотворны. Страх потери, отчаяние от потери, — не поверхностная боль, она сидит глубже, она жжёт изнутри и никогда не исчезает полностью. Её не вылечишь лекарствами, её не уберёшь словами. Она заживёт лишь со временем. Се Лянь знает. Он терял. И да, конечно Се Лянь не умер, — Хуа Чэн на самом деле не терял его. Но разве это говорит о том, что эта ситуация никак Хуа Чэна не затронула? Что он чувствовал в момент, когда дверь в горящий номер захлопнулась? Се Лянь знает, что они с Хуа Чэном близки, совсем как братья — они доверяют друг другу свои жизни. Даже более того — каждый из них готов пожертвовать своей жизнью, чтобы другому не пришлось. Они очень хорошо знают друг друга. Их отношения ближе чем просто дружба. Почти как безусловная любовь. Се Лянь чувствует это сам, Се Лянь видит это в его глазах. Се Лянь важен Хуа Чэну. Ему важно его мнение, его чувства, его жизнь. Так что же чувствовал Хуа Чэн, что он испытал в момент, когда почти потерял Се Ляня? Боль и отчаяние от потери, конечно, что ещё это может быть? Чувство, высасывающее тебя изнутри, оставляющее шрам на сердце. Да, Хуа Чэн спас его. Но это не значит, что эта ситуация не травмировала его. А скольких товарищей он потерял до Се Ляня? Сколько шрамов уже венчает его сердце? Нечто настолько глубокое не вылечишь разговором. Никакие заверения в том, что Се Лянь жив и никуда не денется, никакие слова поддержки и утешения не возымеют эффекта так же, как молитва богам не излечит глубокую, кровоточащую колотую рану в груди, как бы священник не старался. Тем более Хуа Чэн не хотел бы, чтобы Се Лянь знал об этой ране. Почему-то он всегда старался показать себя сильнее, чем он есть, возможно надеясь, что так Се Лянь сможет положиться на него. А может он всё ещё почему-то боялся "разочаровать" Се Ляня своими недостатками. Глупый, глупый Сань Лан. Но если он так этого хочет, Се Лянь ему подыграет. Если никакие слова не помогут проблеме, Се Лянь поддержит его по-другому. Единственное средство, которое может сработать, помимо самого времени — просто быть рядом. Снова и снова, Се Лянь будет доказывать физически, что он жив и никуда не исчезнет, что он рядом, что с ним всё в порядке. До тех пор, пока Хуа Чэну не станет лучше. И ему становится лучше. Медленно, постепенно, но становится. Се Лянь видит это. То, как с момента их пробуждения Хуа Чэн судорожно цеплялся за любую возможность увидеть Се Ляня, оказаться в его палате и просто быть с ним рядом, не идёт ни в какое сравнение с тем, как расслабленно Хуа Чэн вёл себя к концу месяца. Это был медленный процесс, но Хуа Чэн справился. Он сам поборол свой страх. Конечно, шрам не исчез, и вероятно не исчезнет уже никогда, оставшись багровой отметиной, но Хуа Чэн переступил через это. В очередной раз из многих. И Се Лянь не мог описать словами то, как он гордился Хуа Чэном. Потому что он знает эту боль. Он тоже переступал.

***

Се Лянь читал, лёжа на подушках, когда толстый матрас его койки просел сбоку от него. Юноша вздрогнул и повернулся. Затем на его лице неконтролируемо расцвела широкая улыбка: — Владыка. Мужчина в костюме, удобно устроившись рядом, лучезарно улыбнулся в ответ: — Сяньлэ. — Вы научились телепортироваться? — Спросил Се Лянь, опуская раскрытую книгу себе на грудь и немного поменяв положение. Цзюнь У тыкнул Се Ляня в щёку, добродушно ответив: — Нет, просто, похоже, кто-то слишком увлёкся чтением. На мгновение в голове Се Ляня промелькнуло сомнение. Разве мог Се Лянь так увлечься чтением, что со своим-то слухом даже и не заметил, как Цзюнь У не просто вошёл в палату, а даже дошел до его койки? Но любые мысли растаяли, стоило Цзюнь У потянуть Се Ляня за всё ту же щёку и наигранно-расстроенно сказать: — Я уже отчаялся ждать, когда же ты наконец сам придёшь поболтать ко мне. Се Лянь улыбнулся, разводя руками: — Боюсь, пока что меня не выпускают из палаты, но в моём несомненно плотном графике через недельку-другую обязательно найдётся время для встречи по предварительной записи. Хотите записаться сейчас? Цзюнь У позабавлено фыркнул, растрепав Се Ляню волосы: — Мальчишка. Се Лянь тихо рассмеялся. — Сколько ты уже здесь? — Спросил Цзюнь У. — Две недели. Симптомы уже в основном прошли, но мы с Сань Ланом пока под наблюдением на случай рецидива. Се Ляню показалось, или услышав прозвище Хуа Чэна, у Владыки дёрнулась бровь? — Чем занимаешься? — Читаю, играю, много болтаю с Сань Ланом... Иногда смотрим фильмы и сериалы. — Очень плотный график. — Понимающе кивнул Цзюнь У. — Здесь особо нечем заняться. — Пожал плечами Се Лянь, расслабленно рассматривая профиль Цзюнь У. Мужчина задумчиво хмыкнул: — У меня тоже с недавних пор появилось много свободного времени, которое я даже не знаю, чем занять. Думал, может отправиться куда-нибудь... — Он улыбнулся, немного грустно. —... Но не хочу оставлять тебя тут одного. — Мы можем созваниваться. — Не задумываясь, предложил Се Лянь. — И по видео, и по телефону. Цзюнь У усмехнулся, впав в задумчивое оцепенение на пару долгих мгновений, а затем кивнул: — Конечно. — Что-то случилось? — Спросил Се Лянь. Цзюнь У посмотрел на него. Долго. С улыбкой. Значение которой Се Лянь не мог понять. — Нет. — Наконец ответил мужчина, его рука скользнула вбок, обхватывая талию Се Ляня и притягивая ближе, прямо к себе в объятия, его губы коснулись макушки Се Ляня в долгом поцелуе, его тон понизился, стал тише. — Наоборот. Я просто рад, что у меня есть ты, Сяньлэ. Ты очень помог мне, знаешь? Глаза Се Ляня расширились. Владыка нечасто говорил нечто подобное. Но Се Лянь не стал уточнять. Было видно, что Цзюнь У не хотел раскрывать подробности. Вместо этого Се Лянь только улыбнулся, поворачиваясь, чтобы обнять мужчину в ответ, прижавшись щекой к его мощной груди: — Я рад. Цзюнь У помогал Се Ляню множество раз, спасал и поддерживал. Наконец, и у Се Ляня появилась возможность ответить тем же. Даже если он не знает, что произошло. — Если я могу что-то для тебя сделать, я всегда помогу. — Уверенно заявил Се Лянь, заслужив в ответ мягкий смешок себе прямо в макушку. Цзюнь у, погладил его по спине и чмокнул в взлохмаченную шевелюру ещё раз, крепче прижав юношу к себе, а затем, с улыбкой, которую можно услышать в голосе, ответил: — Я знаю, Сяньлэ, спасибо. Но на этот раз, пришло моё время помогать тебе. — Ты и так всегда мне помогаешь. — Беспомощно усмехнулся Се Лянь, похлопав мужчину по плечу. — И я ни капли не жалею об этом. Они слегка отстранились друг от друга, ровно настолько, чтобы обменяться тёплыми взглядами. Расставшись, Се Лянь откинулся обратно на подушки, подняв книгу, упавшую им в ноги. Цзюнь У удобно устроился рядом, прижавшись к Се Ляню боком. А затем они заговорили. Обо всём и ни о чём конкретном. Просто заводя случайные темы, делясь случаями из жизни или личными размышлениями о чём бы то ни было. Они давно не виделись. Им было о чём поговорить.

***

Се Лянь в лёгком оцепенении смотрел на дверь палаты. Он взглянул на книгу, сложенную на груди, и невольно нахмурился в лёгком замешательстве. Он только что- Дверь палаты снова(?) открылась. Это был Хуа Чэн. — Прости, Гэгэ, я задержался. Се Лянь улыбнулся: — Всё в порядке. Хуа Чэн прошёл к кровати и залез на матрас, в то место где- — Что Гэгэ делал? Се Лянь посмотрел на книгу в своих руках, и в его глазах мелькнуло сомнение. Ему казалось, что он что-то упускает. Только что он- Его взгляд невольно скользнул обратно к двери палаты и, после небольшой паузы, он тряхнул головой, затем медленно и не особо уверенно произнёс: — Кажется, я задремал.

***

В больнице им пришлось пролежать целый месяц. По мнению Се Ляня, достаточно долгий срок, чтобы превратиться в гриб и прорасти в матрасе своей койки. Поэтому когда их официально выписали, он без сожаления собрал вещи и выпорхнул наружу, даже не обернувшись напоследок. Он надеялся, что больше сюда не вернётся, но, зная свою удачу, максимум, на что ему стоит рассчитывать — что его поместят в другую палату. Вообще, справедливости ради, пребывание здесь не было тяжёлым или тоскливым — скорее, он был почти как в санатории, только посреди города. Просто, сидеть взаперти было несколько скучно, и он действительно давно не видел Жое и Эмина вживую, а не через видео и фотографии. На улице холодно, поэтому гулять они могли лишь по коридорам. Однако его часто навещали. Ци Жун приводил малютку Гу Цзы, который подолгу мог рассказывать о своих школьных буднях, пока сам Ци Жун общался с Ши Цинсюанем, который приносил посылки, гостинцы и последние сплетни. Регулярно захаживали и Му Цин с Фэн Синем, умудряясь ссориться и с Хуа Чэном, и с Ци Жуном и в особенности друг с другом. Боже, как же Се Лянь, оказывается, по ним скучал! Здесь же, прямо в палате, Хуа Чэн весь месяц учил Се Ляня взламывать замки, накупив наборы инструментов и множество разных замков. И у Се Ляня даже получалось! Пока не идеально, конечно, но простенькие замки он практически освоил. На самом деле, Се Лянь неплохо провёл время. Но тем, кто действительно здесь отдохнул, был Хуа Чэн. Когда в последний раз у него было столько свободного времени? Одному богу известно, на самом-то деле, даже сам Хуа Чэн уже и не помнил. Конечно, вернувшись в коттедж, он снова вольётся в привычную рутину, но Хуа Чэн клятвенно пообещал, что ещё месяц, как и Се Лянь, не будет входить в двери. Такой отдых позитивно сказался и на его ментальном состоянии. Конечно, они не говорили об этом, но Се Лянь не мог не заметить, насколько Хуа Чэн был расслаблен, по сравнению с самым началом месяца. Они даже немного обсудили следующую дверь Се Ляня, куда он сам поведёт клиента. Это был неоспоримый прогресс. Садясь в машину Хэ Сюаня, который приехал их забрать, Се Лянь даже грешным делом подумал, что будет скучать по возможности проводить так много времени вместе с Сань Ланом, но... С другой стороны, у них же будет ещё целый месяц, верно? И даже больше, до самой десятой двери. У них ещё полно времени, которое они могли бы провести вместе. По крайней мере, Се Лянь хотел бы этого.