наше лето никогда не закончится — твоя осень никогда не начнется

мы – то, чем мы притворяемся

Л. Элтанг

Цинсюаню было девять, когда у него появился воображаемый друг. Он увидел его на берегу: маленького, в черной футболке с выцветшими черепашками-ниндзя на ней и слишком серьезным для ребенка выражением лица. Темные волосы безжалостно трепал морской ветер, а у его ног лежала огромная рыба. — Знаешь, что такое смерть? — спросил он сразу, выглядывая из-за длинной челки своими глазами-угольками. Цинсюань аккуратно мотнул головой. Про смерть он толком не думал. Прошлой осенью умер Персик — дворняжка с вечно слезящимся глазом и смешным пятном в форме персика на спине. Мама тогда сказала, что его больше нет. И его действительно больше не было. Наверное, это и было смертью. Цинсюань задумчиво почесал щеку — ему вдруг показалось, что от него ждут что-то развернутое. Что-то м о н у м е н т а л ь н о е. Но в свои девять он ничего такого сообразить не смог, поэтому только глупо и виновато улыбнулся. — Так и знал, — с каким-то таинственным понимаем кивнул мальчик, а затем, деловито скрестив руки на груди, сообщил: — Это Рыбий Бог. И он мертв. Цинсюань вновь ощутил себя дурачком. В этих свои аккуратных отглаженных шортах, рубашке с коротким рукавом и новенькой панамке, потому что баобэй, ты же не хочешь нагреть голову? Он совсем не вписывался в эту картину, словно был случайный пазлом из другого набора. Но отчего-то ему очень захотелось вписаться, поэтому он спросил: — А как он умер? Персик просто исчез. Люди в фильмах обычно драматично прикрывали глаза и умирали несколько минут, горестно вздыхая. Или просто сваливались на землю как безвольные куклы. Цинсюань хмурил брови — концепция смерти все еще не укладывалась в его девятилетней голове. Мальчик посмотрел сначала на Цинсюаня, а потом на Рыбьего Бога, которого выбросило на гальку, и многозначительно хранил молчание. Зато потом сообщил: — Его надо похоронить. Зрелище было отвратительным. Бог (если это действительно был Бог) сверху успел подсохнуть на солнце, но внутри, под потрепанной чешуей, было видно, как в нем копошилась жизнь, медленно поедающая его. Цинсюань после этого не мог есть рыбу целый месяц. — Со всеми почестями. Чтобы он потом возродился. Ну, знаешь, да? Цинсюаню оставалось вновь неуверенно кивнуть головой. И потом они действительно похоронили Рыбьего Бога. Мальчик в футболке с черепашками-ниндзя долго искал правильное место. Тыкал заостренной палкой в песок со знающим видом, хмурил брови и чесал подбородок. Цинсюань ходил следом и тоже пытался выглядеть серьезно. В конце концов, мальчик выбрал закуток рядом с большим камнем, поросшим плотным мхом. Сказал: «На яйцо похоже. Здесь». И они притащили его сюда — Цинсюаню достался хвост, а мальчик вцепился за голову. Кожа потом неделю пахла протухшей рыбой, сколько бы Цинсюань не отмывал свои руки лимонным соком и мылом. Они вырыли неглубокую яму. И, когда мальчик толкнул рыбьего бога в нее, они молча закопали его. Цинсюань не знал, грустно ему или весело. Но в груди все гудело от предвкушения. Наверное, так и чувствовала себя Алиса, когда падала в кроличью нору. — Меня зовут Хэ Сюань. Мне девять, — как бы между делом, заявил мальчик. Отряхнул руки от песка и посмотрел внимательно на Цинсюаня. —Я Ши Цинсюань! Мы только вчера приехали сюда с братом к бабушке. Расскажешь еще что-нибудь про Рыбьего Бога? — затараторил привычно Цинсюань, широко улыбаясь. Лето в глуши (без приставки и телека!) вдруг прямо на глазах начало расцветать причудливыми красками, обещая быть самым лучшим в его жизни. Он широко улыбнулся, а затем неловко хихикнул, как бы извиняясь за свою внезапную искренность. Но Хэ Сюань только смотрел на свежую могилку и кажется пропустил чужие откровения. Когда Цинсюань уходил, то все же не удержался и спросил: — Мы же теперь друзья? Вопрос был наивный, как и сам Цинсюань в своей панамке с подсолнухами и заботливо заправленной в шорты рубашкой. Он улыбнулся — сверкнул ямочками не щеках и черным пробелом в верхнем ряду зубов. Хэ Сюань удивленно моргнул, когда поднял голову и внимательно посмотрел на Цинсюаня. И его ответ был таким же, как и он сам в своей выцветшей футболке с черепашками-ниндзя, с мертвецки-бледной кожей и обкусанными ногтями. Он ответил: — Еще чего.

***

ВЫ ЕГО ВИДЕЛИ? цюань ичжэнь, 13 лет! (почти 14) рост: 167 особые приметы: кудрявые волосы, щербинка, шрам на скуле в виде треугольника одет: шорты с кучей карманов и футболка с брюсом ли

звонить на x xxx xxx xxxx (осторожно!! может ударить)

Объявление — очевидно самодельное и распечатанное на черно-белом принтере — наклеено на входную дверь. Мальчик с фотографии смотрит на него маленьким хмурым волчонком. И Цинсюань невольно думает, что такой и правда может ударить. — А это что такое? А... какая безвкусица. Местные наверное развлекаются, — Уду встает рядом и также внимательно смотрит на самодельное объявление, которое еще не успевает даже пожелтеть на солнце или намокнуть под дождем. — Гэ, думаешь это правда просто розыгрыш? — спрашивает Цинсюань, переводя взгляд на брата. Тот вместо ответа невозмутимо срывает листовку одним резким движением, комкает ее и пожимает плечами: — Думаешь, в такой глуши пропадают люди? Больше всего вся эта ситуация злит Уду. И Цинсюань прекрасно его понимает. Провести все лето в забытой не только богом, но кажется и самим дьяволом, деревушке, когда ты один из лучших студентов на своем факультете в Цинхуа? Удивительно, как брат вообще на это согласился. Вся его жизнь, все те полезные связи, которыми он так старательно обрастал первые три курса, остались там — в Пекине. А здесь даже интернета не было. Цинсюаню же было полегче. Он все еще помнил, как семь лет назад здесь случилось самое лучшее лето в его жизни. Бабушка тогда еще была жива. И отец тоже. Сейчас же бабушкин дом словно пропах тоской и пылью. Уду называл это запахом заброшенности, а Цинсюань — отпечатком смерти. Сколько бы они не отмывали деревянные полы и не протирали стены, а все равно пахло сандалом, сыростью и немного самой бабушкой. У мамы здесь вновь началась мигрень, но она продолжала говорить, что это хорошая идея. Уду нужно было отдохнуть от учебы, а Цинсюаню наоборот перед. Выпускной класс, экзамены, поступление... Он должен не отставать от старшего брата и поступить в университет «Лиги С9». Не меньше. Когда брат заходит в дом, Цинсюань все же поднимает скомканный лист с земли и аккуратно расправляет. Мальчик-волчонок смотрит на него теперь как-то жалостливо и вовсе не выглядит так, будто может кого-то ударить.

***

Первое, что понимает Цинсюань, когда бесцельно бродит по узким улочкам и каменным дорожкам, что здесь все совсем не меняется. Словно после уезда Цинсюаня тогда, девять лет назад, вся деревня застыла в янтаре, как муха. Все тот же дорожный знак на искривленном столбце, смятая как от удара кулаком табличка у магазина и неприличное граффити на мусорном баке. Цинсюань вообще-то все это успел забыть, но когда видит все эти детали, то воспоминания сами всплывают в голове засвеченными пленочными фотокарточками. — Здесь воздух морской. Хорошо для иммунитета, баобэй, — говорила мама в первый день, когда Цинсюань пришел обниматься перед сном. Разумеется, тихо и на цыпочках, чтобы Уду не узнал. — Тебе тогда понравилось здесь, помнишь? Тогда понравилось, а теперь скучно. Цинсюаню шестнадцать, все друзья остаются в городе, а здесь даже интернет толком не ловит. Т о с к а. Но маму расстраивать не хочется, и Цинсюань всю эту неделю старательно делает вид счастливого человека. Вообще-то не только эту неделю, но об этом думать дольше пары секунд не хочется. Поэтому он и слоняется днями по этим узким улочкам и мощеным кривым дорожкам; сидит в старой беседке в лесу, гуляет по пустынному побережью, дышит морским воздухом и изо всех сил старается жить. — Цин-эр, возьми еще клубнику, — Цинсюаню протягивают бумажный кулек, полный красной клубники. Он улыбается тетушке Хуан и кланяется: — Спасибо! Но не стоило, правда. — Бери, бери. Для такого хорошенько мальчика не жалко! — улыбается в ответ женщина. Ему привычно, что все к нему относятся хорошо. Он нравится людям. И Цинсюань воспринимает это даже не как дар, а как что-то само собой разумеющееся. Что было с ним с самого его детства. Незнакомцы на улице восторженно провожают взглядом, в метро даже самые угрюмые лица в офисных костюмах ему улыбаются, а получать вот такие подарки — это вовсе не из ряда вон, а обычная среда. С Цинсюанем все хотели дружить. И он сам искренне тянулся к людям. Всегда порхал от одной компании к другой, как бабочка, которой хотелось коснуться каждого цветка. Уду называл это легкомыслием: «ты дружишь со всеми, а значит не дружишь ни с кем». Ему ли говорить о дружбе, когда он заводил себе друзей по принципу полезности? Цинсюань на его замечания лишь улыбался и шутливо отмахивался; «я со всеми хочу дружить!». Жаль, что здесь никого хотя бы близкого к его возрасту он так и не встречает. Только старики неспешно ковыляют до рынка с авоськами, лениво чинят машины у гаражей, продают пойманную утром рыбу вдоль дороги. Иногда встречаются уставшие матери с колясками, бесцельно нарезающие круги у центральной площади. И Цюнсюаню кажется, что здесь дети рождаются, а потом сразу превращаются в уставших стариков. Кто-то крадет их лучшие годы и съедает, выплевывая на свет уже изможденные души. Возможно тот самый мальчик-волчонок был единственным подростком в деревне, и то ведь пропал. Какая досада. Когда Цинсюань добирается до беседки в заброшенном парке, плечо уже начинает побаливать. Еще бы: сегодня он умудряется запихнуть в сумку толстенный том по истории Китая периода империи Мин (он обязательно начнет читать ее, правда!), две баночки газировки, что приятно холодили бедро весь путь до парка; ингалятор, обклеенный переводилками от жвачек и новенький сиди-плеер, который подарил ему Уду. Руки заняты клубникой, а в карамане — аккуратно скрученная в трубочку листовка, которую он обнаружил сегодня утром. Почему-то захотелось оставить ее в беседке. Вдруг поможет. Цинсюань аккуратно расставляет все на деревянном столике по центру — тот местами покрыт зеленым мхом и мелкими трещинами. Красиво. Почему-то завораживает. И он проводит ладонью по прохладной неровной поверхности. Уду бы назвал его сейчас дурачком, а Цинсюань на это привычно бы неловко посмеялся или деланно обиженно надулся. Он звал брата прогуляться до старого парка каждый день, но тот продолжал упрямо сидеть за книгами дома. «Скоро ты обгоришь на солнце и будешь выглядеть как деревенский дурачок,» — угрожал ему Уду. Усевшись удобнее на скамью, Цинсюань обреченно открывает книгу. От одного только вида толстенного тома с серой обложкой скулы сводит от зевоты, и Цинсюань как обычно, с легким сердцем, спустя минуту откладывает его подальше. Открывает газировку, отпивает, тут же морщась от пузырьков, а затем вспоминает. Точно! Мальчик-волчонок. Его нужно разместить где-нибудь здесь, вдруг кто-нибудь увидит и позвонит по указанному номеру. А может и сам волчонок увидит, что о нем беспокоятся и вернется? — Ты знаешь его? От неожиданности Цинсюань едва не давится газировкой и вздрагивает. Голос звучит где-то прямо за ухом. — Зачем объявление снял? А затем Цинсюань уже видит того, кто его напугал. Высокого и худощавого, садящегося напротив него. Он сразу же ставит локти на стол и смотрит на Цинсюаня так, будто уже час ведет допрос и порядком устал. — Мы с братом подумали, что это розыгрыш, — зачем-то врет Цинсюань, а затем улыбается. Той самой своей обескураживающей улыбкой, после которой ему делают скидки в магазинах, приносят бесплатные десерты в кафе и набиваются в друзья. Обычно, она всегда срабатывает, но тут что-то в проверенной системе ломается. Парень напротив продолжает отрешенно рассматривать его. Ни намека улыбнуться в ответ или смущенно захлопать глазами. Все эти чары отскакивают от него как пули от брони. Обидно. А может брат все-таки был прав, и Цинсюань успел обгореть на солнце и поэтому потерял часть своего очарования? — Не розыгрыш. Видел его? Его продолжают безучастно допрашивать. А Цинсюань, продолжая улыбаться (правда, уже не настолько лучезарно), сканирует незнакомца в ответ. Диалект не здешний (из другой провинции?), кофта с длинным рукавом (в такую-то жару?), тени под глазами (не спал пару недель?), на ногтях облезлый черный лак (неформал?). Внешний вид вызывал больше вопросов, чем давал ответы. — Неа. А он пропал? — А ты как думаешь? — наклонив медленно голову вбок, ему задают риторический вопрос. Очевидно — язвительно, чтобы немного поддеть. Цинсюаню это хорошо знакомо. Он живет рядом с такой же колючкой уже шестнадцать лет своей жизни. Поэтому совсем не обижается, а только пожимает плечами: — Надеюсь, он жив. Мальчик. — Жив. Если бы он умер, то я бы его увидел. Звучит слишком безапелляционно, чтобы сомневаться или задать уточняющие вопросы, поэтому Цинсюань двигает кулек с клубникой к центру стола и бесхитростно продолжает разговор. — А часто у вас дети теряются? В городе-то понятно. Каждый месяц внушительный список пропавших на последней странице газеты. А тут все друг друга знают. Куда можно пропасть? Разве что затеряться в лесу. Его вопрос игнорируют: незнакомец смотрит на клубнику, а затем на Цинсюаня. И так несколько раз, словно проверяет. — Они чаще сбегают, а теряются редко, — все же отвечает он, а затем осторожно тянется своими длинными бледными пальцами к красной плоти в бумаге. Цинсюань мысленно выдыхает. Значит, можно приручить. И потом сделать другом, в конце концов. — Я бы тоже сбежал, — с пониманием кивает он, а затем охотно тараторит: — Скучно здесь. Мы здесь всего неделю, а кажется будто уже вечность прошла! Брат со мной гулять не хочет, а я за неделю так ни с кем и не познакомился. Парень напротив увлеченно жует клубнику. Непонятно, слушает ли он при этом тираду Цинсюаня, но скучающим не выглядит. Уже хорошо. Цинсюаню он вообще-то кажется смутно знакомым. — Я Ши Цинсюань, мне шестнадцать, а тебе? — наконец спрашивает он. — Мне тоже. Шестнадцать. — Значит мы одногодки? Это хорошо! Диалог кажется буксует, пока его одногодка увлечен клубникой. А Цинсюаню ужасно хочется узнать имя друга, но он только растерянно чешет щеку и наблюдает. А потом все же выпаливает: — Мне кажется, мы уже встречались раньше. Глупо, да? Парень медленно поднимает свой взгляд, рассматривая Цинсюаня. Будто действительно прикидывая, виделись они раньше или нет. Глаза как смоль с капелькой янтаря. Губы, перепачканные клубникой, на фоне бледной кожи выглядят неприлично алыми. Точно вампир. Не хватает только острых ушей и клыков. Цинсюань мечтательно дорисовывает их в своем воображении. — Это вряд ли, — отвечает он, чуть подумав, а потом неуверенно и как-то смешно добавляет: — Я кажется съел всю твою клубнику. Прости. И впервые за все это время он выглядит на свои шестнадцать. Цинсюань машет ладонью и посмеивается: — Ничего страшного! Она мне бесплатно досталась. Тетушка Хуан из круглосуточного магазина у центральной площади всегда дарит мне что-нибудь бесплатное. Вчера мороженное, позавчера леденцы... И он рассказывает все. Уду бы обязательно отругал его за болтливость. Но Цинсюань слишком долго все это в себе копил. И теперь это нерассказанное так удачно выливается разом на мальчика-вампира, которого удалось заманить клубникой. — ... и мы выманили крысу только на второй день! Гэ спал все эти ночи с включенным светом, потому что боялся, что она ночью будет бегать по нему. У меня еще мармелад есть. Будешь? Цинсюань протягивает пачку мармеладных червячков. Его дар тут же принимают, и Цинсюань довольно улыбается. Поддерживать разговор его новый знакомый совсем не умеет, но вот слушатель из него выходит благодарный. Цинсюань рассказывает что-то еще: то, чем он обычно забивает неловкие паузы (потому что он ненавидит эти мгновения, когда все в компании вдруг замолкают и каждый задумывается о своем). В ответ ему иногда понимающе кивают, и всегда — внимательно разглядывают. — Ты так и не сказал, как тебя зовут, — все же вспоминает Цинсюань. — А то мне немного неловко. Мальчик-вампир с набитой от мармелада щекой перестает жевать и задумывается, словно бы собственное имя — это что-то, над чем стоит задуматься. — Называй меня Мин И. Мин И. Цинсюань прищуривается, повторяет чужое имя про себя несколько раз, прикидывая подходит ли оно его новому знакомому, и затем утвердительно кивает. Выходит, все-таки обознался? — Давай обменяемся номерами? А то мне жуть как скучно. Я к концу лета такими темпами точно не доживу! — сложив ладони вместе, шутливо просит он. Мин И странный. Но завораживающий. Как заброшенная беседка, покрытая мхом, в старом парке. Или объявление о пропавшем мальчике-волчонке на двери собственного дома. Цинсюань уверен, если бы они встретились где-нибудь в городе, то прошли бы мимо друг друга, даже не обернувшись. А тут он цепляется за него всеми силами (и ему почти даже не стыдно). — Ну? — Цинсюань снова улыбается той самой своей обескураживающей улыбкой. Забывает, что на этом парне она не работает. — Или ты из этих? — зачем-то деликатно понизив голос, уточняет Цинсюань. — Этих? — вопросительно смотрит на него Мин И. Червячок пропадает между его губ — они, между прочим, кислее чем лимон — а он даже не морщится, когда жует. — Сатанисты или готы, — Цинсюань говорит это осторожно, будто это какое-то ругательство, и снова смотрит аккуратно на неряшливые черные ногти. — Я не против такого! — тут же поспешно добавляет он. — Просто... — Просто? — повторяет Мин И, и его лицо почти ничего не выражает. Оно бледное, красивое и пустое. Цинсюань нервничает: он привык считывать эмоции, а здесь считывать не-че-го. — Забудь, Мин И! — делает он вновь беспечный вид. Пожимает плечами и по-доброму хмыкает. — Я просто подумал, что таким, как ты, не интересны такие, как я. Все же говорит. А затем смотрит куда угодно, кроме ртутно-янтарных глаз напротив. — Если хочешь, то приходи сюда в это же время. Цинсюань думает, что услышит что-то язвительное в ответ, а когда не слышит, то растерянно моргает. Ладно. Хорошо. Отлично? — А номер? — тут же оживает он. — Сеть через раз ловит, но было бы удобнее сначала списаться или созвониться. Я бы тебя добавил в соцсетях. Ты же сидишь где-нибудь, да? Мин И скептично поднимает бровь, будто Цинсюань сказал что-то глупое. — Я найду тебя, если захочу, так что мне не нужен телефон, — совершенно серьезно отвечает он, а Цинсюань восторженно моргает. Наверное, так и чувствовала себя Алиса, когда падала в кроличью нору. И все же Цинсюань не может не спросить. Но сначала он прячет восторженную улыбку, задумчиво хмурится и нервно царапает ногтями столешницу. — Мне... мне все равно кажется, что мы с тобой знаем друг друга. Девять лет назад, помнишь? Мы похоронили рыбьего бога на набережной, а потом я чуть не утонул в болоте, и ты тогда меня вытащил, — он рассматривает трещины, пока вспоминает. Это ведь точно он! Цинсюань не мог обознаться, хоть и прошло столько времени. Все тот же слишком взрослый взгляд, мертвецки-бледная кожа и впалые щеки. И привычки все те же: медленно поправлять спавшую челку за ухо, наклонять голову вбок, словно недоверчивый вороненок, и смотреть так, словно видеть самую суть. — Хэ-сюн, это ведь ты? — подняв на него взгляд, задает главный вопрос Цинсюань. МинИ-ХэСюань-мальчик-вампир не меняется даже в лице. Словно все, что говорит Цинсюань, его вовсе не касается. Он равнодушно дожевывает мармеладку, а затем также небрежно бросает: — Хэ Сюань мертв.