наше лето никогда не закончится — твоя осень никогда не начнется

— И? Уду сложил руки на груди, огляделся и посмотрел на Цинсюаня взглядом я-же-говорил-что-ты-все-выдумываешь. Солнце было в зените, когда они добрались до побережья. Здесь было как всегда ветрено и пахло водорослями. Привести брата к могиле Рыбьего Бога, где они обычно встречались с Хэ-сюном, казалась Цинсюаню идеей почти богохульственной, поэтому они просто стояли посреди пустого пирса и ждали. — И где твой друг? — по выражению лица Уду было понятно, что он вовсе не ждал ответа. Он его знал. Поэтому почти сразу же продолжил: — Получается, он все-таки воображаемый? — Нет-нет! Мы с Хэ-сюном всегда встречаемся здесь, — Цинсюаню хотелось расплакаться от обиды. Все эти дни Уду на его торопливые и сбивчивые рассказы про их с Хэ Сюанем приключения только скептично поджимал губы. А однажды за завтраком и вовсе сказал: «Его не существует. Твоего Хэ Сюаня. Ты его выдумал. Я читал, что некоторые дети это делают». А затем как ни в чем ни бывало продолжил поедать яичный рулет. И чтобы доказать обратное Цинсюань и привел его сюда. — А у твоего Хэ-Сюна нет телефона? — продолжал спрашивать Уду. Он уже был в том противном подростковом возрасте, когда пытался спрятать прыщи с помощью маминой пудры и разговаривал только язвительными репликами. — А может в следующий раз ты его сфотографируешь? — допытывался он, а, когда заметил искривленный рот младшего брата, готового вот-вот заплакать, сказал уже серьезно: — Эй, ты что плакать собрался? Ну, подумаешь, придумал себе друга. Одинокие дети так иногда делают. Не ходи далеко один. И в лес один не ходи. Бабушка передала. Когда силуэт Уду пропал из виду, Цинсюань, едва сдерживающий слезы, увидел маленькую темную фигурку Хэ Сюаня на побережье. И первые несколько секунд он недоверчиво хлопал глазами, потому что старшему брату он привык доверять. И на эти несколько невыносимых минут он и правда решил, что выдумал себе друга. Но Хэ Сюань стоял в нескольких метрах от него и хмуро смотрел в ответ. Нет, Цинсюань точно не смог бы его придумать сам: эти слишком длинные для девятилетки черные волосы и привычку говорить все эти странные вещи. Цинсюань о большинстве из них даже не слышал никогда. Поэтому первым делом он хорошенько щипает Сюаня за предплечье, больно впиваясь короткими ногтями ему в кожу. — Ай! За что? — завопил Сюань. Кажется, впервые он выглядел таким ошарашенным. — Значит, настоящий! — довольно заключил Цинсюань, а потом уже скрыл свой восторг за извиняющейся улыбкой. — Прости! Ты мягкий. Совсем как тофу. Тебе кто-нибудь говорил об этом? — Конечно, я настоящий, — спокойно согласился Хэ Сюань, смущенно потерев предплечье. На светлой коже моментально отпечатались два красных пятна. — Может ты как-нибудь зайдешь ко мне? Познакомишься с братом и бабушкой. Он не верит, что ты настоящий. Говорит, что я тебя выдумал, — выпалил Цинсюань, готовый прямо сейчас притащить друга к бабушке домой. Он даже схватил его за руку и только, когда понял это, смущенно отпустил. — Пусть и дальше считают, что меня не существуют, — к Сюаню вернулась его прежняя отстраненность. — Какая разница, — он пожал плечами и почесал нос, словно пытался что-то вспомнить. Цинсюань в этот момент капризно поджал губы, все еще настроенный затащить Сюаня к себе всеми возможными и невозможными силами. — А! Я что хотел сказать. Точнее, показать, — Хэ Сюань загадочно улыбнулся, а затем продолжил уже тише, словно делился секретом: — Я нашел кое-что в лесу. И в следующий момент уже сам схватил Цинсюаня за руку. — Пойдем! — Хэ Сюань выглядел непривычно радостным и взволнованным, и Цинсюань не мог ему отказать. Никогда не мог. Дикий лес находился за полями с рисом и аккуратными рядками грушевых деревьев. Бабушка запрещала в него ходить и говорила, что в этом лесу завелся самый настоящий демон, который пару лет назад похитил девочку. Цинсюань ей не поверил, но когда они приблизились к лесу, то застыл в нерешительности. Тропинка, уже почти заросшая сорняками и кустами, вела в неизведанную глубь. Деревья вблизи казались высокими и громоздкими, а ветки угрожающе покачивались. — Бабушка говорит, что в лесу водится демон. Он пожирает маленьких детей. — Клево, — задумчиво протянул Хэ Сюань и его глаза заблестели от предвкушения. — Пошли! Если там и есть демон, то меня он не тронул. А значит и тебя не тронет. Ты же со мной! И хоть Хэ Сюаню не терпелось рвануть в чащу леса, потянув за собой Цинсюаня, он стоял и выжидал. И Цинсюань знал, что если он откажется, то они развернутся и пойдут бесцельно слоняться на безопасные рисовые поля и побережье. Как и делали это раньше. — Это потому что я твой лучший друг? — неожиданно спросил Цинсюань. Сюань ожидаемо на это фыркнул. И ничего не ответил. Он всегда так делал, когда Цинсюань спрашивал об этом. — Так что? — он выжидающе посмотрел сначала на лес, а потом на Цинсюаня. Сюань едва не прыгал на месте, готовый вот-вот побежать в темную чащу и скрыться там, пожираемый тенями и листвой. Он вопросительно поднял брови, а затем вдруг сказал совершенно серьезно и как-то по-взрослому: — Если демон на нас нападет, я тебя точно спасу. Цинсюань не мог скрыть радостной расплывающейся улыбки после этих слов. Он крепче схватился за чужую ладонь и утвердительно кивнул головой. С Сюанем ему был не страшен даже самый кровожадный и страшный монстр.

***

Напольный вентилятор тихо жужжит, пока разгоняет теплый воздух по комнате. Цинсюань лежит прямо на прохладном деревянном полу и листает старые газеты. У бабушки оказалось их несколько стопок, аккуратно перевязанных потрепанной бечевкой. Они хранились под ее кроватью. Для чего именно, Цинсюань и предположить не мог. В основном в газетах печатали огромные развороты тв-программ, статьи про удачные урожаи, иногда на последних страницах искали пропавших детей. Черно-белая фотография, возраст, имя, особые приметы. В чем был одет, когда видели последний раз. Родимые пятна на лице. Кудри. Или очки. Цинсюань всматривается в их черно-белые фотографии, пока все их лица не превращаются в одно. И оно слабо напоминает того мальчика-волчонка, который пропал. Интересно, всех этих пропавших или сбежавших детей нашли? Цинсюань чихает, трет нос и тут же слышит остерегающее: — Пыльные они. Сейчас приступ начнется. Уду сидит на плетенном кресле, подобрав свои длинные ноги. В руках пиала с аккуратно нарезанными кусочками груши, во взгляде скучающее любопытство. С Уду всегда так: когда делать совсем нечего, то все его внимание заостряется на младшем брате. Так и сейчас он пытливо смотрит на Цинсюаня, словно пытается найти за что зацепиться. И находит же. — Ты со вчерашнего дня какой-то радостный. Цинсюань, чувствуя подозрительную щекотку в горле, закрывает газету и отодвигает от себя на безопасное расстояние. Садится, берет с тарелки рядом целую грушу и кусает. И пока жует, задумывается над ответом. — Правда? Мама сегодня в хорошем настроении, — он почти не врет, когда отвечает. Мама и правда проснулась рано, пока они еще спали. Приготовила баоцзы с бобовой пастой на завтрак, а потом смешно тыкала пальцем в щеку, когда будила. Совсем как в детстве. А за завтраком, пока они с Уду сонно щурили глаза и пили соевое молоко, говорила, что хорошо бы прибраться в сарайчике и выкинуть весь хлам, который бабушка собирала и копила годами. Цинсюань с Уду только кивнули без энтузиазма, и на том все закончилось. Мамино хорошее настроение в том числе. — Ага, была, — соглашается Уду и замолкает. Между его бровей пролегает складка, будто он что-то решает в уме. А потом он говорит: — Я через пару недель уеду в Тайчжоу. — На студенческую конференцию? Она же через месяц только, — Цинсюань помнит это слишком отчетливо, потому что брат начал говорить об этом еще за полгода до самой этой конференции. «Только лучшие студенты участвует в летней конференции». — Подготовиться надо. Я здесь умру без нормального интернета. — Привезешь мне что-нибудь? — Что? — Что-нибудь городское. Уду продолжает пытливо смотреть, а Цинсюань в ответ невинно хрустит грушей. Знает, что если расскажет о своем новом друге из старого парка, получит раздражающие вопросы и порцию гиперконтроля на сдачу. На четвертый день после смерти отца Уду почему-то самопровозгласил себя новым хранителем семейства Ши. Первые три дня до этого на новую отцовскую фигуру он тянул слабо: почти не разговаривал, рассеянно теребил рукава свитера и как-то уродливо скукожился. Но на четвертое утро вышел из своей комнаты с прямой спиной и стальным взглядом. И теперь уже сам Уду утешал маму, благосклонно и с уважением поглаживая по спине. Занимался организацией похорон. Встречал родственников и коллег отца, вежливо склоняя голову. Занимался финансами и бытом, собирал Цинсюаню ланчбоксы в школу, пока мама лежала с плотно зашторенными окнами и спала. Она тогда много спала. В какой-то момент Цинсюань начал бояться, что, в конце концов, она заснет навсегда. И он по несколько раз на дню крался в ее спальню, чтобы аккуратно поднести маленькое зеркальцо ей под нос. И не дыша, дожидался, когда его поверхность запотеет. Через полгода мама уже вышла на работу, снова начала собирать аккуратный хвостик на затылке и носить свои строгие костюмы. Она осталась прежней, но Цинсюань со скрипучей тоской замечал, что какую-то ее часть отец навсегда утащил с собой в могилу. — Ладно, — Уду быстро теряет интерес, когда слышит нелепый ответ. — Привезу конспекты первокурсников с политологии. Тебе пригодится в следующем году, когда поступишь в Цинхуа. — Если. — Когда. Пару секунд они просто смотрят друг на друга. У Уду все тот же стальной взгляд и феноменальная способность не моргать больше минуты. А у Цинсюаня характер мягкий, как мамино тесто для баозцы, и желание сбежать поскорее из дома. Поэтому он сдается первым и драматично вздыхает: — Отвратительно. Вот поступлю на твой факультет, а ты потом сам пожалеешь об этом. Я от тебя не отстану, буду позорить при твоих одногруппниках. Цинсюань слишком очаровательно для угрозы улыбается, но это действует. Уду лениво закатывает глаза, хмыкает и смотрит в телефон. Младший братец дурачок, что с него взять? Хорошо, когда тебя не воспринимают всерьез. Цинсюань в свои шестнадцать это не только усвоил и понял, а виртуозно сделал своим оружием. Ко всему прочему, ему повезло уродиться хорошеньким. Он это не сам понял, видел в чужих взглядах и слышал с чужих губ. И позже добавил эту свою особенность как недостающую, но очень важную, деталь к своему оружию. Симпатичный, но совершенно поверхностный, так о нем говорили. Цинсюаню это подходило. В этой милой шкурке было удобно и тепло. И настолько хорошо, что он уже даже сам начал в это верить. В этот раз он не берет с собой рюкзак. Ингалятор помещается в кармане шорт, а все остальное кажется теперь балластом. Даже любимый плеер остается под подушкой, потому что если он снова встретит Мин И, то тот уже не отделается абстрактными ответами, после которых вопросов становится еще больше. Хэ Сюань умер. Сказал это так просто, будто сообщает, что вчера был град. Или что автобус не придет. Или что в жизни, в общем-то, нет смысла. Цинсюаню вчера не удалось расспросить, что это значит. А самое главное: почему он сам так сильно напоминает его? А если придерживаться теории Уду: Хэ Сюань и умереть не мог, потому что его никогда не существовало. Цинсюань останавливается у закрытой двери. У мамы мигрень, она снова спит. Или просто лежит с закрытыми глазами. Он не знает, что хуже — быть мертвым или только притворяться. Это становится его привычкой: тихо стоять у двери и вслушиваться в признаки жизни. Это не зеркальце, осторожное поднесенное к носу, но что-то вроде него. Маленькая традиция, как загадать желание в зеркальные числа на циферблате или потрепать по каменной голове дракона в храме рядом с домом. Во дворе Цинсюань вновь видит листовку со сбежавшим мальчиком-волчонком, криво приклеенную скотчем к гладкой обивке входной двери. Только теперь к напечатанному тексту добавляется корявая строчка от руки:

Хвост, это уже не смешно. Мы сожжем твою коллекцию наклеек с брюсом ли, если ты не вернешься!!

***

В какой-то момент Цинсюаню кажется, что и Мин И он выдумает. Потому что тот своими острыми углами совсем не вписывается в плоские, словно выцветшие открытки из 70-х, деревенские пейзажи. Он выглядит как герой мрачных комиксов, а ощущается как сон во время высокой температуры. У Цинсюаня горят щеки и блестят глаза, когда он вновь встречает его в заброшенной беседке. — Получается, все-таки это я нашел тебя, когда захотел, — довольно отмечает он. Мин И сидит на каменной ограде. Должно быть неудобно, вот так залезть всеми своими длинными конечностями и умудриться к тому же скрестить ноги, но его лицо расслабленное и спокойное, как гладь воды. Снова лонгслив, прикрывающий руки. На черной ткани драматично прыгающим шрифтом название какой-то рок-группы. Черные волосы прикрывают уши, выглядят грязными, но Цинсюань думает, что ему это даже идет. — Это я тебя нашел, — невозмутимо хрипит Мин И, словно его только что разбудили. Цинсюань пожимает плечами. Спорить он не любит. Это для людей вроде его старшего брата. А ему что-либо доказывать другим людям и миру в целом совершенно не хочется. Правда, он все еще не определился, плохо это или хорошо. — Откуда ты знаешь, что Хэ Сюань умер? Хочется застать врасплох, но Мин И даже не дергается — все также невозмутимо сидит на ограде, рискуя свалиться либо назад на мокрую траву, либо носом о стол, поросший мхом. В обоих случаях без крови не обойдется. Но ему удается при этом залезть левой рукой в карман и вытащить оттуда пачку сигарет, даже не покачнувшись. — Вы встречались с ним здесь? — продолжает Цинсюань, неопределенно кивая головой в сторону. — Какое тебе дело? — спрашивает Мин И. И это звучит не как риторический вопрос. Ему действительно интересно. — Я думал, тебе все равно на него. Цинсюань не говорил об этом в прошлый раз. Он тогда ничего не успел толком рассказать про Хэ Сюаня. Но Мин И говорит это так уверенно, что Цинсюань ненароком начинает осторожно перебирать свои воспоминания. — Мы познакомились с ним, когда нам было по девять. Провели лето вместе. А на следующее я не приехал, — отвечает Цинсюань. — Мне не было все равно... — он сводит задумчиво брови, молчит, а затем как-то бесцветно заканчивает фразу: — Я просто забыл о нем. — Одно и тоже, — холодно бросает Мин И. Цинсюаню бы разозлиться, что его осуждают. Но он только садится напротив, прямо на стол, поставив ноги в кедах на каменную скамью. Перед Мин И хочется быть немного бунтарем, хотя это совсем не в его природе. — Так ты его знаешь? — спрашивает он, опираясь ладонями о влажную заросшую зеленым мхом поверхность каменного стола. Цинсюань вдруг думает о том, что если Мин И сейчас потеряет равновесие и упадет вперед, то он обязательно его словит. Впрочем, и в этом случае без крови не обойдется. Только уже Цинсюаня. — Хэ Сюаня? — небрежно переспрашивает Мин И, пока выуживает из пачки сигарету, а затем ловко зажимает ее в уголке своих губ. Так и сидит с ней некоторое время, пока рассматривает Цинсюаня перед собой. — Ага. Виделись с ним как-то одним летом. Он в то лето и утонул. — Утонул? — глупо повторяет за ним Цинсюань. — Ага, — кивает Мин И, а затем подносит ко рту зажигалку, щелкает ногтем по колесику несколько раз и щурится. — Ну, знаешь. Дети иногда умирают. Причем как-то совсем по-глупому. Тонут на мелководье, неудачно падают с дивана или просто пропадают в лесу. — Как Ичжэнь? — вспоминает Цинсюань. Ему вдруг хочется срочно сменить тему. Под чужим взглядом волнительно, и он ерзает, но все же смотрит прямо. Ленивые, но выверенные движения Мин И завораживают. У него появляется складка между бровей, когда он делает первую затяжку, и Цинсюаню хочется разгладить ее, прикоснувшись подушечками пальцев. — Так ты что-то знаешь о нем? — Мин И задирает подбородок, чтобы выпустить дым, но все еще цепко смотрит сквозь дымную завесу на Цинсюаня. — Только то, что было в объявлении, — дым щекочет ноздри и оседает горечью на языке. Цинсюань трет нос и отводит взгляд, немного паникуя. Но спустя пару глубоких вдохов-выдохов все равно возвращает его на тонкие пальцы и зажатую между ними сигарету. Его словно примагничивает. Гипнотизирует то, как неторопливо Мин И делает очередную затяжку, мягко обхватывая губами сигарету. Как небрежно спадает на его лицо прядь волос. И как его пальцы также аккуратно и осторожно заправляют ее обратно за ухо. — Значит, ничего не знаешь, — кивает Мин И. Цинсюань собирается ответить и набирает перед этим воздух в легкие, а вот выдохнуть уже не получается. Вместо этого из груди выходит свистящий хрип. Бронхи сужаются до игольного ушка. По крайней мере, Цинсюань каждый приступ ощущает это так. Приступы кажутся ему насмешкой от жизни. Все люди могут дышать. Этому не нужно учиться. Это не нужно контролировать. А у Цинсюаня даже это не получается. Ингалятор в кармане находится почти вслепую, потому что Цинсюань жмурится, когда кашляет вместо того, чтобы сделать вдох. И действует на автомате: снимает колпачок, стряхивает баллончик, поднимает подбородок выше и плотно обхватывает мундштук губами. И делает вдох одновременно с тем, как нажимает на помпу большим пальцем. Становится легче спустя несколько секунд. Тогда же он и вспоминает про Мин И. Надышавшись, ползет взглядом вверх и натыкается на встревоженное лицо, которое по всем законам побледнеть сильнее не может. Но бледнеет. Мин И напоминает призрака. И Цинсюаню это нравится. — У тебя... — Астма, — быстро отвечает Цинсюань. — Испугался, да? Мин И впервые выглядит растерянным. Цинсюаню это тоже нравится. — Почему сразу не сказал? — его лицо снова мрачнеет и он смотрит уже с упреком. Цинсюаню хватает и сил, и кислорода, чтобы беззаботно улыбнуться в ответ и признаться: — Засмотрелся, как ты куришь. Мин И делает вид, что не слышит. Хотя Цинсюань уверен, что тот все слышал. — Я же говорил, что дети как-то совсем по-тупому умирают? С подростками еще хуже, — Мин И спрыгивает с ограды, в его пальцах уже нет сигареты, но Цинсюань все еще чувствует запах табака. Цинсюань убирает ингалятор обратно в карман и неловко кусает щеку изнутри. Становится неприятно, что показался новому знакомому с самой своей слабой стороны. Теперь Мин И смотрит на него с осторожностью — так смотрят на шатающуюся башенку из деревянных блоков во время дженги. — Расскажи про Ичжэня, — напоминает Цинсюань. — Про мальчика, который пропал. Мин И смотрит с безучастной задумчивостью, опираясь ладонями на ограду. И хоть и выглядит расслабленным, все равно натянутый как нерв. Цинсюань в своем ожидании замирает и не торопит, а потом слышит: — Не пропал, а сбежал. Только говорит это совсем не Мин И. Он вместе с Цинсюанем синхронно поворачивается на голос и его губы кривятся в ехидной в усмешке. — Это уже пятый раз год, — охотно делится незнакомец. Он смотрит на них так, словно они были у него дома, а он оставил их на пару минут, чтобы поставить вскипятить чайник, а сейчас заглянул обратно и вклинился в разговор. — Поймаем паршивца и накажем, — продолжает он, мечтательно растягивая губы. — Или сам придет, — добавляет Мин И. Цинсюань не уверен, что видел его раньше, потому что точно бы запомнил и наглую ухмылку, и нос с горбинкой, и черную повязку, прикрывающую правый глаз. Незнакомец с любопытством оглядывает Цинсюаня, щурит левый глаз, а затем говорит: — Нашел замену Хвосту. Быстро. Но могу понять. В троице ничего смертоносного нет. Поэтому нас всегда должно быть четверо, — незнакомец проходит в беседку и становится рядом с Мин И. Теперь видно, что он выше его и в плечах шире. Выцветшая на солнце, стиранная тысячи раз, красная рубашка и дурацкие резиновые сланцы совсем его не портят. Цинсюань восхищенно моргает. — Представь уже своего питомца, — толкнув плечом Мин И своим просит незнакомец с повязкой на правом глазу. — Эй, — вмешивается Цинсюань, достаточно привыкший к очаровательной наглости, чтобы ее прервать. — Грубо. — О, он умеет разговаривать. Это хорошо, — кивает довольно незнакомец, а затем поправляет челку, прикрывая ею повязку. Выходит, даже в такой стальной уверенности есть свои трещинки, думает Цинсюань. — А Инь Юй где? — спрашивает Мин И, совершенно игнорируя все остальное. — Сейчас придет. Он эти дни дерганный. — Это понятно. — Да найдется он. Или сами найдем. На Цинсюаня кажется не обращают внимание, хотя оба стоят напротив и смотрят на него, но как-то сквозь. На несколько секунд задумываются о своем и затихают, первым возвращается незнакомец. — И как ты подцепил нашу Рыбу? Мин И делает слабую попытку закатить глаза, но, встретившись взглядом с Цинсюанем, замирает. А затем говорит: — Это Хуа Чэн. Хуа Чэн его невозмутимо поправляет: — Пират. А он, — кивает в сторону Мин И, — Рыба. — Не обращай на него внимания, — продолжает Мин И. — Пусть обращает, — Хуа Чэн опирается ладонями о ограду и изящно забирается на нее. Устраивается удобнее и вновь принимается разглядывать Цинсюаня. — Ему нужно дать имя. — У меня оно уже есть, — отвечает Цинсюань. — Не-а, — он качает головой и смотрит на него, как на котенка, который сделал что-то глупое, но миленькое. — Наше имя. Например... — Хуа Чэн поворачивает голову вбок, внимательно сканируя Цинсюаня от кед до макушки. — На олененка похож, правда? — когда он говорит это, то смотрит уже на Мин И. — Назовем его Бэмби. У тебя мать жива?— он вновь обращается к Цинсюаню. — Из мертвых у меня только отец. Подойдет? — тут же отвечает Цинсюань. Мин И издает тихий смешок, но сразу же прячет его за кашлем. — Отстань от него. Он городской и ваших игр не поймет, — говорит он Хуа Чэну. — Это не игры, — спокойно отвечает тот. — Итак, Бэмби, знаешь что-нибудь про Хвоста? Видел его? Хвостом называют Ичжэня — мальчика-волчонка. Цинсюань постепенно вникает в правила их игры, поэтому не задает уточняющих вопросов. Знает, что ответы запутают только больше. — Не-а, — тянет он, переводя взгляд на Мин И. Хуа Чэн называл его Рыбой. Интересно, почему. Потому что от рыбьего в нем только запах морской соли. Цинсюань уверен, что так пахнут его волосы. Пальцы сигаретами, а волосы — морем. Его вырывает из мыслей цепкий взгляд Хуа Чэна, который улыбается так, будто успел прочитать сейчас его мысли. — А когда он пропал? — поспешно задает вопрос Цинсюань, потому что ему вдруг кажется, что Хуа Чэн вот-вот направит весь свой интерес на него. — Сбежал, а не пропал, — поправляет Мин И. Хуа Чэн жует задумчиво губу, а затем кивает. — Надо найти его. Уже два дня прошло. Мин И тоже кивает, а затем смотрит на Цинсюаня, словно тот замешан в исчезновании Ичжэня или может знать об этом что-то. А может быть смотрит просто так, потому ему хочется смотреть на его. Цинсюань неловко ерзает под взглядом, трет кончик носа пальцем и решает нарушить тишину. — А родители ищут? Мин И и Хуа Чэн переглядываются. Цинсюаню почему-то неприятно, что делают они это синхронно. — Не будут они его искать, — отвечает Хуа Чэн. И несмотря на привычную усмешку на лице, что-то в его голосе меняется. Цинсюаню становится неловко, что он задает этот вопрос. — Нам нужно придумать план, как его выманить, — это Хуа Чэн уже говорит Мин И, а затем спрыгивает на землю, отряхивает ладони и выходит из беседки, лениво потягиваясь. Не оборачиваясь, продолжает говорить: — Предлагаю, начать с города. У меня завтра смена до восьми. Вечером развесим объявления. А может наткнемся на него где-нибудь там. Он ведь должен где-то прятаться. — Возьми объявления сам и оставь их в видеопрокате. Где-нибудь у полок с акциями, — флегматично предлагает Мин И. — Меня за это оштрафуют, — отвечает Хуа Чэн. Он отходит от беседки на несколько шагов и только затем оборачивается. Смотрит вопросительно на Мин И и насмешливо — на Цинсюаня. — Пойдем, нам нужно придумать план. И поесть. Тень обещал принести из дома еды. Мин И выглядит так, будто не хочет никуда уходить. Но и оставаться здесь, с Цинсюанем, тоже не хочет. Его бледное осунувшееся лицо выражает какое-то потрясающее нежелание вообще где-либо находиться. Видимо, наименьшее сопротивление вызывает предложение Хуа Чэна, и он все же выходит из беседки. Не прощается даже и не смотрит, когда проходит мимо. Цинсюаню остается только проводить его взглядом, прикусывая от обиды щеку изнутри. И когда он уже хочет окликнуть их сам, Хуа Чэн вдруг кивает на Цинсюаня и спрашивает: — А его не возьмем? — Зачем он нам? — Пригодится. Смотри, какой хорошенький. Мин И молча обходит Хуа Чэна, так и не ответив. Выражения его лица не увидеть, только сутулые плечи и черные волосы, закрывающие затылок. Цинсюань разочарованно следит за ним, пока его не окликает Хуа Чэн. — Так что? — он весело улыбается, во взгляде все та же насмешка — пренебрежительная, но совсем не злая. — Бэмби, ты с нами?

***

Заросший дикими кустарниками парк заканчивается довольно быстро. И незаметно. Просто в какой-то момент дорожки из серых плиток заменяет мягкий слой травы, а деревьев вокруг становится больше. Они словно ступают в сумерки, потому что из-за густой листвы над головами солнца почти не видно. Цинсюань поспешно ступает позади, ощущая неприятные мурашки вдоль позвоночника. Идти последним в этой маленькой процессии неуютно. Кажется, что позади кто-то вот-вот схватит за плечо и утащит в гущу леса. — А ты действительно доверчивый олененок, — обернувшись назад, замечает Хуа Чэн. Тропинки впереди нет, но он идет так уверенно, словно где-то перед ним извилистой дорожкой на земле протянута красная нить. — Вот так взял и пошел с сомнительными незнакомцами куда-то в лес. А вдруг мы тебя убьем? И закопаем... — он задумчиво оглядывается и указывает пальцем на особенно раскидистое дерево. — ... вот под этим деревом. И никто тебя искать не будет. А если и будет, то все равно не найдет. У Цинсюаня на мгновенье неприятно холодеет в затылке, словно кто-то сзади аккуратно на него подул. Оглянуться так и тянет, но вместо этого он делает шаг побольше, чтобы оказаться рядом с Мин И. Становится немного спокойнее. — Не надо было тебе с нами идти, — заметив его рядом с собой, говорит Мин И. — Говоришь, как мой старший брат, — с улыбкой замечает Цинсюань. Мин И на это только выразительно молчит, но Цинсюань успевает заметить мимолетный и крошечный намек на ответную улыбку. — Эй! — Хуа Чэну не нравится, что его угрозу игнорируют. Он оборачивается и спрашивает уже прямо: — Ты нас не боишься? — Мы знакомы с Мин И, — отвечает Цинсюань, не думая. — Целый день, — добавляет Мин И. Хуа Чэн прищуривает глаз, словно прикидывая в уме, нужно ли продолжать эту тему. В конце концов, он спрашивает: — Твоего Мин И я бы остерегался больше всего. Знаешь, почему мы его называем Рыбой? — Хуа Чэн смотрит вперед, но Цинсюаню достаточно видеть наклон его головы и слышать голос, чтобы понять, что тот вновь растягивает свои губы в ухмылке. — Потому что он хладнокровный. Пнув сухую ветку в сторону, Хуа Чэн вновь оглядывается назад, чтобы столкнуться взглядами с Мин И. — Проверь сам. Он всегда ледянной. Будто полудохлая рыба из морозилки, — Хуа Чэн явно веселится, не скрывая своей острозубой улыбки. — А знаешь, почему мы называем его Пиратом? — вдруг оживает Мин И и зеркалит этот животный хуаченовский оскал и притворный вежливый тон. Между ними есть что-то, чему Цинсюань вдруг искренне завидует. Острое, раздражающее, болезненное. И обоих это похоже устраивало. Более того: обоим это нравилось. — Потому что он выглядит слишком свободолюбивым. И наверное совсем не опьянеет, если выпьет рома, — ответ Цинсюаня совсем не то, чего от него ожидают. И Цинсюань жадно ловит чужое секундное замешательство, а затем смелеет оконательно и обхватывает пальцами запястье Мин И. — И вовсе он не холодный, — озвучивает он сразу же. — Даже теплый. Если подержать подольше в своих руках. Мин И не успевает встряхнуть рукой или возмутиться. Цинсюань первым разрывает контакт. Фантомное ощущение чужой кожи остается на пальцах. И он растерянно потирает ими щеку, когда немного виновато смотрит на Мин И. — Прости. Хотелось проверить, — извиняется он, все еще не уверенный, насколько этот порыв был правильным. Мин И в этом никак не помогает — его лицо выражает абсолютное бледное ни-че-го. С Хуа Чэном он выглядит более живым, тоскливо подмечает Цинсюань. — Он хорошо маскируется, — вмешивается Хуа Чэн. Говорит уверенно и со знанием дела, будто изучал Мин И несколько лет в секретной лаборатории. — А сердце у него все равно холодное. Рыбье. Мин И на это неопределенно хмыкает. И весь остальной путь они проводят в тишине. Иногда под ногами глухо трескаются сухие ветки, но чаще — земля под ними мягкая и податливая. Цинсюань в какой-то момент даже теряет счет времени, слишком увлеченный разглядыванием разросшейся дикой травы. Он видит рядом кроссовки Мин И, слышит, как Хуа Чэн впереди что-то тихо насвистывает. Все вдруг кажется ему очень правильным, словно они уже не первый день вот так шагают по лесу. Когда-то давно Цинсюань точно также пробирался сквозь лес, держа за руку мальчика, который пообещал ему приключений. «Сам увидишь! Тебе понравится», — упрямо твердил он. И ведь действительно ничего не говорил. Цинсюаню оставалось лишь самому представлять всякое и крепче сжимать чужую ладонь в своей, надеясь, что ничего страшного их впереди не ждет. — Вот вы где. Цинсюань даже не сразу понимает, кому принадлежит голос. Врезается в Хуа Чэна, который останавливается, а затем выглядывает из-за его плеча. Видит парня в серой растянутой футболке, шортах с лампасами и в потрепанных кроссовках. Несмотря на летний загар, он все равно кажется каким-то серым, почти бледным. Увидь его где-нибудь на улице или в метро, взгляд ни за что не зацепится. — Я к вам как раз шел, — говорит он. Цинсюаня он замечает, но почему-то совсем не акцентирует на нем внимания. Только неловко чешет короткими ногтями свое предплечье, словно это он здесь новенький. — А вот и Тень, — представляет Хуа Чэн. — Это Инь Юй, — поправляет Мин И. — И все-таки Рыба у нас полукровка, — с язвительным восхищением подмечает Хуа Чэн, оглядываясь на Цинсюаня. — Город всегда будет жить в нем. Инь Юй улыбается Цинсюаню вежливо и отстраненно. Ровно так, как и должны улыбаться друг другу люди, которые впервые увидели друга друга. — Я Ши Цинсюань, — поспешно представляет Цинсюань, пока Хуа Чэн не озвучил его прозвище. — Ты ведь не местный? Никогда тебя раньше здесь не видел, — Инь Юй задает вопросы, которые и должны задаваться во время знакомства. Правильные и абсолютно нормальные. — Приехал к... — бабушке. Цинсюань запинается и вдруг совсем теряется. Бабушки уже давно нет, но мама ведь так и говорила, когда аккуратно складывала вещи в чемодан. Поедем к бабушке на лето. Словно бабушка и была этим старым домом с двориком, заросшим сорняками по колено. — К родственникам. Понятно, — улыбается Инь Юй, заполняя неловкую паузу. — Ты лучше скажи, что принес поесть, — Хуа Чэн с интересом смотрит на рюкзак, свисающий с плеча Инь Юя. — И мы уже почти на месте, — небрежно бросает он Цинсюаню. И действительно спустя несколько шагов они оказываются на небольшой поляне, окруженной деревьями. Она напоминает аккуратную круглую лысину на голове стареющего мужчины. И Цинсюаню она показалась бы слишком неестественно аккуратной, если бы он не видел ее уже раньше. — Она как... ну, знаешь. Эти символы на пшеничных полях, — восхищенно произнес Хэ Сюань. — Которые инопланетяне оставляют! — закивал восторженно Цинсюань. — Да, они! Но это еще не все... Смотри вон туда! Цинсюань повернул голову в сторону и увидел автобус. На таких обычно развозят детей в школу: желтый, со специальным значком на лобовом стекле и сбоку. Колес у него не было, поэтому казалось, что он растет прямо из земли. Слишком броский в своей желтизне для приглушенной зелени вокруг, он выглядел чем-то чужеродным. Словно кто-то аккуратно разместил его здесь, чтобы случайные мальчишки, вроде них, не спали ночами и задавались вопросом, как он здесь очутился. Спустя несколько лет автобус кажется не таким большим. И не таким желтым. Он выцвел, покрылся рыжей ржавчиной и стоптался, словно старик. Обзавелся царапинами и прилипшим к его бокам мягким мхом. — Ну вот наша святая обитель, — произносит Хуа Чэн с гордостью. — Обычная развалюха, — скучающе бросает Мин И. — Мы сами не знаем, как здесь появился школьный автобус, — добавляет Инь Юй. Цинсюань оглядывается на Мин И. Хочет увидеть тот же восторженный взгляд, но вместо этого натыкается на безразличие и вспоминает с удушливой тоской: Хэ Сюань мертв. Он утонул. — Давайте поедим. Я сейчас умру от голода, — деланно капризничает Хуа Чэн и первым залезает в пустующий автобус. Внутри автобус тоже меняется. Цинсюань поднимается по шатающимся ступенькам и с интересом оглядывается. Если снаружи автобус кажется мертвым, то внутри отовсюду на него смотрит жизнь. С бумажных гирлянд, развешанных над окнами и под потолком; с бережно приклеенных к стенкам поблекших постеров и линялых рисунков; с лоскутных одеял, небрежно раскинутых на креслах. Здесь живут, устраивают игрушечный, но быт; возможно читают украденные из библиотеки книги, растянувшись на заднем сиденье; едят хрустящую лапшу, не разбавляя ее кипятком, и запивают ее апельсиновой газировкой; пережидают дождь, рассказывая городские легенды и местные страшилки. И говорят. Много, честно и перебивая друг друга. Или наоборот: намеками, шепотом и отводя взгляд. Цинсюаню здесь нравится. — Мама приготовила димсамы, — Инь Юй роется в рюкзаке и вытаскивает целлофановый пакет. Хуа Чэн по-хозяйски усаживается на одном из сидений, залезая на него с ногами. Мин И неторопливо проходит в самый конец автобуса. Наверное, так это и происходит у них обычно. Цинсюань медленно проходит вдоль кресел, рассматривая все вокруг, пока Инь Юй шуршит пакетом, доставая контейнер. — Тень никогда не разочаровывает. У него мама хорошо готовит. А вот Рыба в прошлый раз принес сушеные кальмары. Я же говорю — изверг! — фыркает Хуа Чэн. — А почему Тень? — спрашивает Цинсюань, останавливаясь у водительского сиденья. Лобовое стекло изнутри все обклеено бумажными признаниями, фотографиями и вырезками из журналов. Некоторые уже совсем выцвели на солнце и иероглифы не разглядеть. Другие совсем новенькие и кажется, если к ним приблизиться, то обязательно почувствуешь запах типографской краски. — Это потому что я неприметный. И всегда рядом, — отвечает Инь Юй. В его голосе нет ни грусти, ни язвительности, ни безразличия. Он говорит это тоном, каким сообщают, что будет дождь, смотря на свинцовые тучи в небе. Цинсюань прикусывает губу и делает себе мысленную пометку: Инь Юй тоже странный. Но немного в другом ключе. Он не боится быть обычным и неприметным. А для подростка это что-то из ряда вон. — Не говори так о себе, — Цинсюань неловко посмеивается и оборачивается, чтобы улыбнуться ему. Инь Юй пожимает плечами, но не отвечает. — А почему Ичжэнь... Хвост? — меняет тему Цинсюань, вновь возвращаясь к доске с посланиями. Вырезка из глянцевого журнала говорит: «УЗНАЙ СВОИХ КУМИРОВ». Пожелтевшая страница из сборника классической поэзии говорит: «Охапкой травы перепутанной вряд ли согреешь холодный свой дом: Взовьется до неба безумное пламя, и тут же рассыплется в прах...» Вырванная страница из школьного дневника говорит: «...отрубленный хвост живет три дня...» Хуа Чэн говорит: — Потому что ходил за нами все время хвостом. А затем все как-то мрачнеют. Цинсюаню не нужно оборачиваться и смотреть в лицо каждого, чтобы понять это. Просто в воздухе повисает напряженная густая тишина. И становится как-то зябко. Он ежится и касается пальцами листа с неровными краями, словно кто-то вырвал его из блокнота в спешке. Он приклеен поверх старых постеров с рок-группами и других пожелтевших страниц из книг. И напоминает те самые записки с требованиями, которые киношные похитители отправляют родителям похищенных детей. Вырезанные фразы и отдельные слова из разных журналов, книг и газет. Цинсюань щурится и наклоняет голову вбок, чтобы вчитаться в это лоскутное послание.

я Помню НОчь Подношения, когда Вы мы Меня Отвергли

теперь Же я тот, кто Вас отвергает сам

Попытаетесь Найти МЕНЯ?

если я так ГЛУП, то разгадать Мою игрУ и пройти ЕЕ будет ЛЕГКО

Хвост.

Ему приходиться пробежаться по иероглифам несколько раз, чтобы понять суть сообщения. Но даже после этого, смысл не складывается в его голове понятной картинкой. — Вы есть будете? — у Хуа Чэна одна щека смешно топорщится. Он возмущенно жует, а затем обращается к Мин И: — Хватит уже загадочно сидеть отдельно от всех. Я же знаю, что ты как всегда голоден. Инь Юй на соседнем сиденье аккуратно цепляет палочками димсам, макает в соус в стеклянной банке и как-то настороженно смотрит на Цинсюаня. Цинсюань решает, что тот стесняется пригласить его, поэтому заранее отказывается: — Я не голоден. Спасибо. Но все равно идет к середине автобуса, где сидят остальные. — Расскажи-ка, Бэмби, — неспешно начинает Хуа Чэн и задумчиво катает металлические палочки между пальцев. — Как познакомился с ним? Он нелюдимый и стремный. А ты выглядишь, как самый популярный мальчик в школе. Цинсюань не успевает ответить, потому что в нескольких сантиметрах от его лица пролетает что-то, а затем оно врезается в Хуа Чэна. Старая книжка рассыпается на пыльные страницы. Инь Юй тихо ойкает, а Хуа Чэн даже не меняет положение своей руки с палочками в ней. Только медленно тянет улыбку и щурится. — Я отгрызу ему лицо, — говорит он спокойным, почти ласковым, голосом. — Попробуй, — тут же отзывается Мин И. Инь Юй молча прибирает то, что осталось от книги. Собирает страницы, аккуратно складывая их обратно в потрепавшуюся обложку. Кажется, это тот самый сборник классической поэзии. — Так... Ичжэнь сбежал из-за «ночи подношения»? — Цинсюань вновь решает разбавить загустевшую напряжением обстановку. Но неожиданно все становится только хуже. Инь Юй и Хуа Чэн быстро переглядываются друг с другом, а затем оба смотрят на Цинсюаня так, словно он случайно проболтался о чем-то важном. — Тебе Рыба рассказал? — спрашивает Хуа Чэн. В голосе нет ни притворной вежливости, ни прежней озорной язвительности. Он вдруг становится непривычно серьезным. — Я ему не рассказывал, — говорит Мин И. Инь Юй нервно чешет предплечье, а затем спрашивает. Глухим, бесцветным голосом: — Откуда ты знаешь об этом? На Цинсюаня смотрят пытливо и с осторожностью. Стая диких псов, не иначе. Одно резкое движения и нападут, вгрызаясь зубами. — Прочел на вашей доске объявлений, — получается как-то неубедительно, словно Цинсюань вдруг сам это только что придумал. — А что? Почему вы так смотрите на меня? — он нервно смеется. И все они в одно мгновенье, толкая друг друга плечами в узком проходе между сидений, стекаются к водительскому креслу. Туда, где на лобовом стекле импровизированная доска объявлений. Цинсюань доходит последним, неловко топчась позади Мин И. — Вот же оно... Записка похитителя! — он тянется рукой, чтобы указать пальцем на белый листок с вырезанными из журналов фразами, но Хуа Чэн сам замечает её и срывает. — Ее здесь не было вчера, — тихо произносит Мин И. Когда Хуа Чэн оборачивается на остальных, то медленно протягивает послание Мин И. Сам же остается молча стоять, бездумно смотря сквозь всех. — Ее здесь не было вчера. Записки, — с запозданием повторяет он за Мин И. — Думаете, у него есть какой-то план? Он угрожает нам? — Инь Юй не поднимает взгляда с вырезанных, словно цветастые заплатки, из журналов слов на белом листе. — Не похоже на него, — наконец заговаривает Мин И. Он отрывает взгляд от записки в своих руках, смотрит сначала на притихшего Хуа Чэна, затем на Инь Юя, нервно кусающего губы, а затем уже оборачивается на Цинсюаня. — Я ничего не понимаю, — бормочет Цинсюань на всякий случай. — Получается, это записка от Ичжэня? Мальчика, который пропал? — Или сбежал, — приглушенным хором поправляют его Хуа Чэн с Инь Юем. — Значит... Цинсюань так и не заканчивает предложение, потому что взгляд Хуа Чэна наконец-то проясняется и он фокусируется на лице Цинсюаня перед собой. — Это значит только одно, — его губы вновь складываются в эту хитрую кривую усмешку. И он говорит: — Хвост хочет с нами поиграть.