наше лето никогда не закончится — твоя осень никогда не начнется

— Раньше это был остров, — заговорщическим шепотом сообщил Хэ Сюань. Цинсюань согласно кивнул и с полным пониманием моргнул. Почему-то всему, о чем рассказывал Хэ Сюань, он безоговорочно верил. — Поэтому деревня и называется Большой рыбой, — продолжил серьезно Хэ Сюань, прервавшись на пережевывание чипсов. — Ну, знаешь. Потому что остров был похож на спину большой рыбы, которая выглядывала из воды. Казалось, будто они в школьной поездке. Сидят на самом заднем сиденье автобуса, едят чипсы и шепотом рассказывают друг другу городские легенды. Цинсюань подумал, что нужно обязательно спросить у Хэ Сюаня, откуда он и в какой школе учится. Может быть им повезет и они будут учиться в одном классе? Цинсюань даже в красках успел представить, как в сентябре учитель сообщит о новом ученике, а затем в класс зайдет Хэ Сюань. В отглаженной школьной форме, которая совсем ему идти не будет. Словно кто-то неуклюже и будто в шутку приклеил его лицо к этой белой рубашке с галстуком и брюкам со стрелками. — Хэ-сюн, а откуда ты? — спросил Цинсюань, засовывая руку в шуршащую пачку. Ничего кроме крошек он так и не обнаружил, поэтому поднес ее к лицу и прищурился, разглядывая содержимое. — Из какой провинции? У тебя диалект смешной. Ты как будто… поешь. Особенно, когда говоришь быстро. Хэ Сюань задумчиво прикусил щеку изнутри. На нем растянутая футболка с занятным рисунком. Кожа удивительно бледная для такого знойного солнца — почти прозрачная. Цинсюань же в отличие от него уже успел покрыться светлыми веснушками и рыжим румянцем на скулах. Так что он совсем не удивился, если бы тот назвал вдруг несуществующую провинцию. Или и вовсе другую планету. — Шаньдун, — немного подумав, ответил Хэ Сюань и протянул свою пачку. У Цинсюаня перед глазами ярким лоскутным одеялом раскинулась карта страны. Хэ Сюань оказывается из соседней провинции, и это кажется таким удивительным. — Но у меня мама училась в Америке, — неожиданно продолжил он. Цинсюань расцвел любопытством и глупой улыбкой на веснушчатом лице. Увидев это, Хэ Сюань довольно кивнул: — Вот эта футболка вообще-то ее. Она ее купила, когда была студенткой. Но теперь я ее ношу. На красной футболке изображены красные губы и высунутый язык. Уже потресканные и выцветшие они все равно внушали какой-то стыд и смущение. Цинсюаню все время хотелось отвести взгляд. — Это ее любимая группа. Rolling Stones. Слышал? — Неа, — протянул Цинсюань. — Это что-то неприличное? На мгновенье лицо Хэ Сюаня вытягивается, а затем он заливисто смеется. И Цинсюань не думал раньше, что у него есть ямочки — едва заметные, но все же. Их хотелось ткнуть пальцем, но он сдержался и только ответно улыбнулся, все еще не понимая, чем рассмешил. — Хочешь дам послушать? У меня плеер дома. Я принесу в следующий раз, — пообещал Хэ Сюань, а затем вдруг посерьезнел и прищурился: — Смотри, — тихо прошептал он и кивнул в окно. Цинсюань послушно проследил за его взглядом и едва не вздрогнул, когда увидел одинокую фигуру в поле. Старик смутно напоминал актера из ситкома, который показывали поздно ночью по воскресеньям. С глубоким залысинами; худощавый и с кожей нездорого желтого оттенка. Он улыбался, но в глазах никакой улыбки не было. Так и стоял неподвижно, вглядываясь в мальчиков в пустом автобусе. Первым не выдержал Хэ Сюань, и Цинсюань вновь с восхищением подумал, какой он смелый. — Здравствуйте! — крикнул он. На мгновенье лицо старика вздрогнуло и пошло густой рябью, как болото в ливень. А затем он растянул рот в улыбке. — Этот автобус опасен, — голос у него оказался точно таким же, каким себе его и успел представить Цинсюань. Почему-то к старости у всех людей голоса становились похожими друг на друга. — Он же ржавый весь. Одна царапина и все! Столбняк. Старик сделал неуверенный шаг вперед, но сразу же остановился в нерешительности. Будто автобус или сами сидящие в нем дети действительно могли быть опасны для него. — А мы осторожно, — заверил его Хэ Сюань через не застекленное окно. — Вам нужна помощь? — А? — растерянно переспросил незнакомец, а затем как-то глупо и нервно рассмеялся. — Ливень все ветки обломал. Поможете убрать? Цинсюаню с детства твердили: не разговаривай с незнакомцами. И тем более никуда с ними не ходи. Он знал, что существуют плохие взрослые, которые крадут детей или делают с ними плохие вещи. Правда, ему было совсем невдомек, зачем этим взрослым чужие дети. Вдруг они непослушные и вредные? Но родительским указаниям он все равно следовал. Шел в школу по привычному маршруту, ни с кем не разговаривал и не смотрел в глаза слишком долго. Плохих взрослых он представлял в черной одежде, карикатурно сгорбленных и со злодейской ухмылкой на губах. Старик на них совсем не походил. — Поможем, — как-то слишком просто согласился Хэ Сюань. Цинсюань ущипнул его за предплечье и вопросительно моргнул, когда тот возмущенно обернулся на него. Но Хэ Сюань кажется ничего не боялся и был настроен серьезно. — Нас двое, а он один, — шепнул он обеспокоенно Цинсюаню, когда они шли по лесу следом за незнакомцем. — Что он нам сделает? И Цинсюань немного успокоился. В конце концов, в деревне все друг друга знали. И этого странного старика вероятно тоже знали. Жил он у самого леса в небольшом домике, заросшем дикими кустарниками. И он не обманул — его двор действительно был завален ветками. Недавний ливень прошелся по деревне словно маленький ураган. На узеньких улицах то и дело виднелись сломанные ветки, мусор и даже чье-то оставленное сушиться на веревке белье. — Нужно вынести ветки со двора, — оживился старик. Сам он кажется совсем не собирался этим заниматься, только суетливо ходил по двору и вздыхал. — А вы нам заплатите? — деловито спросил Хэ Сюань, оценивая масштабы работы. — Дам игрушек, — ответил тот. — Он думает, что мы малышня какая-то? — шепнул Хэ Сюань Цинсюаню, когда старик зашел в дом. — Игрушки! — фыркнул он пренебрежительно, но все же принялся за уборку. Сложно было назвать это работой: Хэ Сюань лениво пинал ветки со двора, а Цинсюань то и дело с интересом всматривался в окна низенького дома. После старик позвал их к себе домой, и Цинсюань на мгновенье застыл, быстро раздумывая. Входная дверь была раскрыта настежь, и москитная сетка, приколоченная гвоздями к притолку, вяло дрожала от сквозняка, словно робко приглашала внутрь. Хэ Сюань тоже застыл в нерешительности, но все же первым шагнул в его сторону, а затем оглянулся на Цинсюаня. В его взгляде не было подначивания, только уверенность, что тот за ним последует. И Цинсюань в несколько шагов догнал его почти у самой двери. Внутри пахло пылью и мокрыми тряпками. Цинсюань тут же поморщил нос, а Хэ Сюань, словно охотничий пес, принялся вертеть головой и оглядываться. Старик тем временем суетился на маленькой и узкой кухне. С потолка свисали липкие ленты для мух, вентилятор разгонял душный воздух, а окна были заклеены старыми газетами. Цинсюаню тут же захотелось выйти на улицу. — Вы нам игрушки обещали, — напомнил Хэ Сюань. — Хотите воды? — перебил его старик, поставив на стол две кружки, наполненные водой. Цинсюань точно не собирался здесь что-то пить и тем более есть. Он ближе подошел к Хэ Сюаню и огляделся. — Смотри, — тихо шепнул он, кивнув на окно. На деревянном подоконнике, покрытом множеством трещин, ютились пыльные игрушки. Они мало походили на те, что Цинсюань видел на полках в магазинах. Старые плюшевые медведи с пуговицами вместо глаз, куклы с растрепанными волосами и безумным взглядом, выцветшие на солнце пластиковые машинки, потерявшие свои колеса. Но больше всего пугала маленькая засаленная черно-белая фотография в деревянной рамке. На ней был изображен мальчик пяти лет — растрепанный, беззубый, но кажется вполне счастливый. Цинсюань ощутил неясный холодок — от загривка и по всему позвоночнику. Хэ Сюань же совсем не выглядел встревоженным. Он как ни в чем не бывало расспрашивал у старика про деревню и про то, знает ли он что-нибудь про школьный автобус в лесу. Старик как-то растерянно отвечал, изредка посматривая на притихшего Цинсюаня. Когда они вышли из дома старика, оба почему-то молчали. Цинсюань все еще ощущал липкий воздух и кисловатый запах старых вещей, ему вдруг захотелось побежать вперед. И обязательно не оглядываться, чтобы не встретиться вдруг с чужим заинтересованным взглядом. Хэ Сюань кажется чувствовал тоже самое, потому что неожиданно схватил его за руку, когда они оказались у проселочной дороги. — Цинсюань, — его взгляд вновь сделался серьезным. Прежде чем продолжить он задумчиво пожевал губу и крепче схватился за его кисть пальцами. — Пообещай, что никогда не будешь делать так. — Как? — растерянно моргнул Цинсюань. — Вот так, — кивнул куда-то назад Хэ Сюань. — Ходить к незнакомцам в дом. — Хорошо, — послушно кивнул Цинсюань. Ему было не привыкать. Ши Уду часто давал подобные указания. Правда, чаще он вместе с этим недовольно морщился или раздраженно цокал языком. Хэ Сюань же просил совсем иначе. — Слушай! — вдруг оживился он. — Игрушки у старика стремные, но все же без добычи мы не остались! — с этими словами Хэ Сюань довольно потянулся к своей потрепанной сумке через плечо. Обычно он в ней прятал еду, а теперь довольно вытащил из нее красные пластиковые стаканчики. — Хэ-сюн, это же стаканчики… — озадаченно почесал лоб Цинсюань. — Не просто стаканчики! — тут же возразил Хэ Сюань. — Это же рация! Ты что, не видел в кино? Смотри, тут даже леска есть, — он протянул красный стаканчик Цинсюаню, а затем отошел со своим на несколько шагов назад. Леска между стаканчиками и правда была — поблескивала на солнце, словно паутина после дождя. Пока Цинсюань растерянно сжимал в руках находку, Хэ Сюань поднес стаканчик к губам и что-то прошептал. Потом нахмурился и крикнул: — Приложи к уху! Цинсюань снова послушался и приложился к пластику ухом, словно к большой ракушке. Только вместо шума моря вдруг услышал: — Я это украл!

***

— А знаешь, почему здесь автобус? — спрашивает Хуа Чэн. Он сидит перед ним, скрестив свои босые ступни и сгорбившись, словно разбойник. Хитрая ухмылка, внимательный прищур и маленький скол на переднем зубе — Цинсюань замечает его только сейчас. А еще он подмечает, что повязка на его глазу выглядит самодельной, будто бы сшитая наспех вручную. — Это ведь школьный автобус, — продолжает Хуа Чэн, не дожидаясь ответа. Он поправляет челку в сторону правого глаза, и Цинсюань неловко отводит взгляд. — Я видел его раньше, — вспоминает Цинсюань. — Он здесь давно, — кивает Хуа Чэн, устраиваясь на сиденье удобнее. — Возможно он тут появился еще до нашего с тобой рождения. Говорят, когда деревенская школа еще работала, в ней преподавала одна женщина. Она переехала сюда из другой провинции со своим сыном. Жила тихо и неприметно, пока однажды ее сына не нашли мертвым, — Хуа Чэн замолкает, очевидно смакуя эту подробность. — Неизвестно, что с ним случилось. Все указывало на несчастный случай. Мол, упал с крыши и неудачно приземлился. Только вот учительница совсем так не думала, — Хуа Чэн вновь делает паузу и по его лицу непонятно: придумывает ли он сейчас сам продолжение этой байки или пытается вспомнить то, что ему уже рассказывали. — Дети часто умирают по-глупому, — решает заполнить образовавшуюся пустоту Цинсюань. — Он умер не сам. По крайней мере, это она так думала. Она была уверена, что его одноклассники убили его, — Хуа Чэн явно наслаждается рассказом и вновь делает паузу, ловко выуживая из-за уха, как бывалый фокусник, самокрутку. Он крутит ее в пальцах, а затем как-то быстро прячет в нагрудный карман рубашки. — А они убили? — уточняет Цинсюань. Он вдруг думает, что Мин И точно рассказал Хуа Чэну про его астму, поэтому неловко ерзает на месте. — Никто не знает, — как-то просто пожимает плечами Хуа Чэн. — Да и неважно. Главное это то, что произошло после, — он понижает голос, и Цинсюаню хочется податься вперед, чтобы прислушаться. — В один день она пришла в школу и объявила ученикам того класса, что у них экскурсия. Дети обрадовались и послушно сели в школьный автобус. Она увезла их в лес, остановилась в поле и устроила пикник. Ученики были рады, что вместо уроков в душном классе они проводят время на свежем воздухе. Никто ничего не заподозрил. Несколько часов они играли в лесу, а потом учительница угостила всех детей печеньем с молоком и они сели обратно в автобус, чтобы вернуться в школу. Хуа Чэн замолкает, явно ожидая, что его спросят, что было дальше. — И что потом? — не заставляет его долго ждать Цинсюань. — Вечером того дня родители учеников забили тревогу — дети не вернулись домой после школы, — продолжает Хуа Чэн, облокачиваясь о стекло. За ним темнеет лес и кусочек неба. Вечер подкрадывается незаметно, и Цинсюаню вдруг становится как-то не по себе. — Они начали поиск. И нашли их ближе к ночи. Автобус с выключенными фарами и двигателем стоял на поляне. Дети были внутри. Сначала родителям показалось, что они спят, и они облегченно выдохнули. Но потом… потом они поняли, что все дети были мертвы. Цинсюань живо представляет на этих потрепанных сиденьях автобуса неподвижных детей. Тогда наверное было также темно, и в сумерках все они выглядели спящими. Приобнимая себя за плечи, Цинсюань говорит: — А что стало с учительницей? — Ее обнаружили на водительском сиденье. Мертвой. Позже выяснилось, что печенье было отравлено, — Хуа Чэн смотрит в сторону водительского места и прищуривается. Цинсюань повторяет за ним — закатные лучи пробиваются сквозь не оклеенные ничем отрезки на лобовом стекле, и ему вдруг видится — совсем на мгновенье — неясная тень за рулем. — Слушай его больше, — хриплый голос Мин И раздается где-то совсем рядом. И сам он вдруг вырастает тенью сбоку. Несмотря на теплый вечер и влажный воздух, он в толстовке, а его прямые волосы даже не думают завиваться. Цинсюань даже немного завидует — его собственные волосы от морской влажности совсем теряют всякий контроль. — Можешь поискать вырезки из газет. Об этом деле писали, — уверенно заявляет Хуа Чэн, которого неожиданное появление Мин И совсем не удивляет. Но он заметно оживает, обнимает спинку сиденья спереди своими длинными руками и кладет подбородок сверху. Смотрит на Мин И, как на глупого, но очень забавного, маленького ребенка. — Я ни разу не слышал. И тетя мне не рассказывала, — отвечает скучающе Мин И. — Спроси у нее, — предлагает Хуа Чэн. — Прямо сегодня. Или сам поищи в интернете. Но такие дела обычно не афишируют. И со временем быстро подчищают информацию, но найти что-то можно, — со знанием дела сообщает он. — Значит с тех пор этот автобус так и стоит здесь? — уточняет Цинсюань и смотрит сначала на Мин И, а затем на Хуа Чэна. Все ждет, что оба, не сдержавшись, прыснут от смеха и скажут, что они его разыгрывают. И этой страшилкой, и тем, что Цюань Ичжэнь пропал. — Ага, — кивает Хуа Чэн, а затем резко встает и потягивается, касаясь ладонями потолка. Еще пару лет, и ему совсем здесь станет тесно. — Местные хотели сжечь его, но потом оставили эту идею. Наверное, сделали из него что-то вроде памятника, — его лицо вдруг меняется: брови ползут к переносице, а губы сжимаются в линию. Он всматривается вперед, на водительское сиденье, и спрашивает: — И давно ты здесь? Цинсюань вместе с Мин И синхронно поворачивают головы в ту же сторону. Тень, которую Цинсюань на мгновение принял за призрак учительницы, оказывается Тенью. Инь Юй неловко поджимает плечи, стараясь сделаться меньше и незаметнее, когда все смотрят на него. — Недавно пришел. Не хотел отвлекать вас, — отвечает он. — Ладно, — кивает Хуа Чэн. — Раз все здесь, то нужно обсудить план. Все сползаются ближе к центру — там, где Хуа Чэн аккуратно раскладывает на сиденье с дырявой обивкой вчерашнее послание. Сначала они просто смотрят, будто вырезанные слова из журналов и газет вдруг сами оживут и сложатся в ответ на так и не заданный вопрос. — Где он может прятаться? — первым нарушает тишину Мин И. — У него кроме нас нет друзей, — добавляет Хуа Чэн. Инь Юй на этих словах кривит рот, как от резкой зубной боли. А Цинсюань растерянно трет щеку. — Может, он приходит ночевать домой? У него мать работает в ночные смены, а отец… — Хуа Чэн замолкает на полуслове, а потом неожиданно оскаливается в усмешке. — Кто бы мог подумать, что он нас надурил. Хвост! — он вновь тянется за сигаретой и на полпути замирает. — Нам нужно проверить, — тихо говорит Инь Юй. Мин И, уже готовый ответить Хуа Чэну что-то привычно едкое, смотрит на Инь Юя. Спрашивает: — О чем ты? — Его дом. Ночью, — отвечает Инь Юй также бесцветно. Все смотрят на Инь Юя прямо, как тогда, когда он неожиданно появился на водительском сиденье. Подобное предложение можно было услышать от Хуа Чэна, но не от Инь Юя. Последний ничего в своих словах странного не видит, только пожимает плечами и говорит: — Его отец обычно по вечерам уходит играть маджонг на центральный рынок. Никого не будет. Примерно до двенадцати. Удивление на лице Хуа Чэна сменяется восхищением. Он присвистывает, отчего Мин И мгновенно морщится. — А это идея, — тянет он довольно. — Рыба, ты с нами? — Глупая идея, — тут же замечает Мин И. — Вы собрались забраться в чужой дом? — Не вы, а мы, — поправляет Хуа Чэн. — Я не собираюсь нарушать закон, — отвечает Мин И. — Мы уже его нарушили, — мрачно напоминает Хуа Чэн и, взглянув коротко на Цинсюаня, добавляет: — В каком-то смысле. Они замолкают: Инь Юй смотрит в пол, Хуа Чэн сквозь него. Цинсюань царапает ногтем обивку кресла и вновь думает о записке. — Нам нужно было показать записку его родителям, — вдруг предлагает Мин И. — Еще вчера. — О, может еще пойдем в полицейский участок? И как по-твоему это должно выглядеть? Мы заявимся туда и скажем, что подросток, который уже несколько раз сбегал из дома, снова сбежал и оставил глупую записку? — спокойно уточняет Хуа Чэн. — А ты что предлагаешь? Играть в эти игры дальше? — Мин И уже не выглядит безучастным. Его лицо, обычно спокойное как гладь озера, вдруг делается напряженным, словно кто-то кинул в это озеро камешек. — Это не игры, — с ледяным спокойствием отвечает Хуа Чэн. Это кажется чем-то завораживающим и пугающим одновременно. Все ощущает густое напряжение. Все знают, что еще одно неосторожное резкое слово, и они вцепятся друг в друга. — Я могу пойти один, — говорит Инь Юй. И действительно направляется к выходу. Сутулые плечи, но прямая спина. Аккуратные, тихие шаги. Спадающая на правый глаз челка. Цинсюань с восхищением думает: ну точно, Тень. Ему кажется, что даже если принюхаться к нему, то никакого запаха не будет. — Стой, — окликает его Хуа Чэн, неохотно отрывая взгляд от Мин И. — Пойдем вместе. Предлагаю направиться через час. Последить сначала издалека, а потом, если получится, проникнуть в дом. Инь Юй послушно останавливается, нервно теребя край футболки. Им видна только его спина, но даже так можно было представить, как он прямо сейчас поджимает губы, словно не решаясь что-то сказать. — Что? — не выдерживает Хуа Чэн. — А вы… — медленно начинает он, и его голос неловко ломается. — А вы не думаете, что Хвост действительно сбежал из-за того, что произошло той ночью?

***

Ближе к ночи становится холодно. Воздух, липкий и душный днем, делается пронизывающим. И Мин И в своей огромной толстовке совсем не кажется странным. Он накидывает капюшон на голову и засовывает руки в передние карманы. С тех пор, как они едва не сцепились с Хуа Чэном в автобусе, он так ничего и не сказал. Только угрюмо пошел следом за всеми в лес. — Вот такой он человек, — поясняет Хуа Чэн, наклоняясь к Цинсюаню ближе. — Вроде бы против, а все равно ведь пошел. Цинсюань оборачивается на Мин И, ожидая, что тот огрызнется в ответ, но ничего такого не происходит. И почему-то от этого становится еще тревожнее. — А ты зачем с нами пошел? — неожиданно переключает свое внимание Хуа Чэн. — Ничему тебя жизнь не учит. Разве мама не говорила тебе не ходить с малознакомыми людьми в подозрительные места? — Тем более в лес, — добавляет Инь Юй, тихо шурша полиэстеровыми шортами рядом. — Тем более ночью, — укоризненно кидает Мин И. — Вы не выглядите такими устрашающими, какими хотите казаться, — отвечает Цинсюань. Правда, не выглядят. Ни Хуа Чэн со своей пиратской повязкой и желанием проверять на прочность, ни Инь Юй, до тревожного слишком обычный для подростка, ни Мин И — воображаемый друг, который утонул в лето, когда Цинсюаня не было рядом. — Что произошло тогда? — спрашивает он, намеренно замедляя шаг, чтобы оказаться на полшага позади Хуа Чэна и настолько же ближе к Мин И, завершающему эту ночную процессию. Земля под ногами мягкая и болотистая, отчего хочется как можно быстрее поднять ногу для следующего шага. Цинсюаню она кажется почти живой — готовая вот-вот втянуть в себя, хищно причмокивая. Бабушка говорила ему, что лес здесь опасный — раз в пару лет кто-нибудь из детей либо тонул в болотах, либо в беспокойных волнах моря. Может, и Цюань Ичжэнь стал частью этой неутешительной статистики? — Когда? — тихо уточняет Хуа Чэн, но Цинсюань знает, что все поняли, о чем он спрашивает. — Он назвал это Ночью Подношения, — говорит Цинсюань, а затем поправляет себя: — Вы это так называете. Что-то произошло в ту ночь, верно? Поэтому он сбежал. Словно единый организм все они, не сговариваясь, замедляют шаг и притихают. Цинсюань ощущает нехорошие мурашки по спине, будто кто-то пролез ему прямо под футболку, чтобы пощекотать когтями. Он ежится, а Мин И позади него хрипло усмехается. — Думаете, он готов? — помолчав, спрашивает Хуа Чэн. Рано или поздно, он бы спросил об этом, — отзывается Инь Юй. — Готов к чему? — Цинсюань останавливается, губы сами растягиваются в улыбку. Ее в ночи все равно не видно, но привычка неискоренима. — К Ночи Подношения, — отвечает Хуа Чэн и тут же заверяет: — Это не больно. — Это глупо, — подает голос Мин И. — А сам ведь прошел ее! — в голосе Хуа Чэна слышится веселье. — Только, чтобы доказать тебе, что нет в этом ничего страшного, — в голосе Мин И ничего не слышится. Он обходит застывшего Цинсюаня, а затем бросает: — Нужно поторопиться, если хотите успеть до двенадцати. — Не люблю, когда Рыба оказывается прав, но нам действительно нужно поторопиться, — вздохнув, соглашается Хуа Чэн. — Иди вперед. Я же знаю, что ты боишься идти последним. Хуа Чэн галантно делает шаг в сторону, пропуская Цинсюаня вперед. Но ему весь путь из леса все равно кажется, что что-то смотрит ему в спину. И это совсем не Хуа Чэн, а нечто, что может смотреть сквозь него.

***

Дом Цюань Ичжэня — классическая деревенская постройка с волнистым побитым шифером на крыше, маленькими квадратными окнами и запутанными проводами на антенне. Он стоит в самом центре деревни, почти у главного рынка. И незаметно подойти к нему — и тем более наблюдать за ним — не получится, поэтому они прячутся на другой стороне улицы, за раскидистым старым деревом. Хуа Чэн забирается с ногами на скамейку, Цинсюань садится рядом. Он еще никогда не бродил по деревне так поздно. Ши Уду обязательно спросит его, где он был все это время и почему вернулся так поздно. Объясняться перед ним не хотелось. Ровно настолько же, как и рассказывать про своих новых друзей. И вместо приятного волнения от приключений, которые могут случиться, он только тяжело вздыхает, будто кто-то придавил ему грудь ботинком. — Скучно, — соглашется Хуа Чэн, принимая его вздохи за скуку. — Деревня ночью вымирает. Только цикады стрекочат. Покосившийся фонарь освещает небольшой заросший дикой травой дворик с покачивающимся от ветра бельем на веревке. Одно окно горит желтым сквозь выцветшую штору, напоминая глаз не до конца проснувшегося дракона. Изредка в окне виднеется расплывчатый силуэт, то и дело останавливающийся у окна. — Чем ты обычно занимаешься в городе? — неожиданно спрашивает Инь Юй. Он садится на корточки, обнимает свои худые коленки и кладет поверх них подбородок. — Я? — Цинсюаня немного забавляет то, что они считают его жизнь удивительной — будто он живет не в Тайчжоу, а в другой стране. — Готовлюсь к экзаменам, в основном, — задумавшись на короткое мгновенье, отвечает он. — Отвратительно, — разочарованно вздыхает Хуа Чэн. Цинсюань тоскливо улыбается. Он с ним солидарен, но к поступлению в Цинхуа готовиться нужно еще с начальной школы. — Почему они его не ищут? — переводит он тему. — Родители. Мальчик-волчонок пропал три дня назад. Мама подняла бы на уши весь Китай, если бы Цинсюань не вернулся из школы в положенное время. А Цюань Ичжэня никто не ищет, кроме кучки странных подростков. — Они не плохие родители, — медленно начинает Инь Юй. — Просто… Ичжэнь часто сбегал из дома. — Часто сбегает, — поправляет его молчавший все это время Мин И. — Сказал так, будто он умер. — А может и умер, — тихо хмыкает Хуа Чэн. — Не говори так, — резко обрывает его Инь Юй. Впервые в его голосе звучат эти стальные нотки. Совсем непривычные для него. И все они, не сговариваясь переглядываются, но ничего не говорят. Даже Хуа Чэн перестает криво ухмыляться и делается вдруг серьезным, отчего тоже становится не по себе. — Не переживай. Жив твой Хвост. Будешь еще молить всех богов, чтобы он перестал нам надоедать, — нарушает он сгустившееся молчание, а затем вновь погружается в свои мысли. Все вдруг впервые задумываются о том, что глупая игра, которую затеял Хвост — мальчик, который так часто сбегал из дома — может действительно закончится чем-то страшным и непоправимым. Мин И говорил, что дети всегда как-то по-глупому умирают. А с подростками еще хуже. — Кажется, он ушел, — шепчет Мин И, когда желтый глаз дракона потухает. Они замолкают — кажется, даже перестают дышать — наблюдая за тем, как темный силуэт появляется на улице, освещенной фонарем. Отец Ичжэня неторопливо направляется к главному рынку, совершенно не подозревая, что за ним сейчас наблюдают четыре пары очень внимательных глаз. Когда его фигура пропадает за поворотом, Хуа Чэн вскакивает со скамейки и решительно кивает: — Пора.

***

Цинсюань никогда не нарушал закон. Даже на красный не переходил, когда все друзья, размахивая рюкзаками, перебегали дорогу, а затем весело подначивали его с другой стороны. А сейчас он крадется, словно преступник, вдоль чужого забора. Забирается в чужой двор, а затем и вовсе пробирается в чужой дом. И все с бешено колотящимся сердцем у горла. Остальные ведут себя так, будто каждый вечер только этим и занимаются. Хуа Чэн деловито открывает входную дверь, коротко поясняя: «Здесь дверь никто не запирает». А затем Мин И тихо прикрывает ее, напоследок оглядывая двор. Когда они оказываются внутри, то некоторое время стоят на месте, заполняя собой тесную прихожую, и прислушиваются к дому. В темноте не разобрать ни стен, ни дверей. Зато звуки и запахи ощущаются острее. Пахнет заваренной острой лапшой, мылом и еще чем-то травянистым. — Его мама работает в городской больнице в ночные смены, — тихий голос Инь Юя заставляет всех затаить дыхание. Здесь кажется, что он разносится по всей улице. — Ладно, — коротко отвечает Хуа Чэн. — Ты ведь бывал у него в гостях. Веди в его комнату. Дом оказывается совсем небольшим. Спустя несколько шагов по узкому коридору они упираются в дверь. Та с вялым скрипом открывается, заставляя всех вздрогнуть. — Как-то не по себе, — замечает Цинсюань. — Конечно, — отзывается Мин И где-то над ухом. — Мы же нарушаем закон. — Мы просто дружелюбные соседи, которые решили навестить своего друга, — в голосе Хуа Чэна слышится привычная уверенность, и все расслабляются. В комнате Ичжэня плотно зашторены окна, и первым делом Хуа Чэн открывает их, чтобы можно было разглядеть хоть что-нибудь. Глаза уже привыкают к полутьме и из темноты постепенно вырисовываются плакаты с Брюсом Ли на стенах, незаправленная кровать, скомканная одежда на стуле и учебники в углу комнаты. Образ Цюань Ичжэня проявляется вместе со всеми этими неаккуратно брошенными вещами. Вот он раскачивается на стуле, пытаясь делать уроки; вот он в спешке накрывает одежду и скомканное одеяло покрывалом; а вот он недоедает яблоко, отвлекаясь на что-то в окне. Комната выглядит слишком живой — кажется, что ее неусидчивый хозяин вышел из нее совсем недавно и скоро вернется. — Включать фонарик на телефоне слишком опасно, — со знанием дела говорит Хуа Чэн. — А что мы ищем? — спрашивает запоздало Цинсюань. — Какие-нибудь улики, — пожимает плечами Инь Юй. — Или самого Ичжэня. Он может вернуться домой, — говорит Мин И. — Он ведь где-то занимается этим рукоделием. Ну, вырезает это все из журналов, чтобы состряпать нам письмо. Наверное, приходит домой, — в голосе Хуа Чэна угадывается сомнение, но он первым подходит к столу и открывает поочередно ящики. Инь Юй подходит к комоду и тоже принимается рыскать в нем. — Это кажется неправильным, — оборачиваясь на Мин И, шепчет Цинсюань. Тот согласно кивает и даже не язвит. — Так и будете продолжать делать вид, что это вас не касается? Мы уже забрались в его дом, так что… — Хуа Чэн посмеивается, разочарованно прикрывая нижний ящик. — Ничего интересного. А у тебя, Тень? — Тоже ничего, — тихо бормочет Инь Юй, продолжая аккуратно рыться в чужих вещах. — Это ведь лучше, чем подготовка к экзаменам? — интересуется Хуа Чэн, проходя мимо Цинсюаня. И кажется даже подмигивает ему. — Если ты вдруг пропадешь, то мы тоже обыщем твою комнату. Так что хорошенько прячь все свои неприличные вещи, — говорит Мин И, скрещивая руки на груди. — Это угроза? — уточняет Хуа Чэн. — Ты так уверен, что у него есть неприличные вещи, — замечает Цинсюань. Он подходит к окну, но не видит ничего кроме серой кирпичной стены соседнего дома. И становится понятно, почему Ичжэнь так часто сбегал из дома. Маленькая комнатка походила на камеру заточения. — Идите сюда, — Хуа Чэн тихо присвистывает, вытаскивает из заднего кармана мобильный телефон — самая старенькая модель, без наворотов и с продавленными кнопками. Щелкает по одной из них и освещает угол кровати. — Прямо под подушкой нашел. Он даже не старался спрятать это. На смятой простыне обрезки журналов и газет, маникюрные ножницы и полупустая банка с клеем. Хуа Чэн наклоняется, чтобы поднять в воздух изрезанную страницу какого-то подросткового журнала для девочек. — Он действительно играет с нами, — хмыкает он. — Зачем ему это? — Цинсюаню совсем невдомек — мальчик-волчонок с кудрявыми волосами и щербинкой между передних зубов совсем не походил на интригана, который занимался бы всем этим. — Это месть. За то, что мы его не приняли, — отвечает Хуа Чэн. Мин И ничего не говорит, но Цинсюань уверен, что он сейчас закатил глаза. — Ладно. Если хочет поиграть, то мы ему подыграем, — Хуа Чэн бросает то, что осталось от разворота журнала, на кровать. Оборачивается на Цинсюаня и кажется хочет что-то сказать, как неожиданно Мин И, молчавший все это время, спрашивает: — Вы думаете он здесь? В эту же секунду ручка входной двери мягко щелкает. Если прислушаться, то можно разобрать даже, как шаркают ноги в резиновых шлепках и звенят ключи. — Это… — шепчет Инь Юй. — В окно! — командует Хуа Чэн. То самое окно, выходящее на стену соседнего дома, открывается с сухим скрипом. Первым выпрыгивает Хуа Чэн, за ним Инь Юй, а когда доходит очередь до Цинсюаня, то он вдруг останавливается не в силах забраться на подоконник. Он слышит, как открывается дверь. И даже чужое тихое сопение носом вместе с одышкой слышит тоже. Это был отец Ичжэня, но никак он сам. — Эй, — растерянное лицо Мин И проступает из темноты, а затем его холодные пальцы крепко хватают его за запястье и тянут за собой. Цинсюаню кажется, что сердце стучит барабаном где-то в голове, но он все же слышит сквозь собственное сердцебиение, как захлопывается входная дверь, а затем мельком видит полосу света на полу в узком коридоре. Больше он ничего не успевает рассмотреть и расслышать: тело под каким-то неведомым импульсом само тянется вперед, ноги перепрыгивают через подоконник, почти не касаясь его. Цинсюань приземляется на мягкую землю, и его тут же тянут в темноту. Окно так и остается раскрытым настежь. Его закроют только на утро. Когда Цюань Мин с удивлением обнаружит едва различимый след от обуви на подоконнике и открытое окно. И в тоже утро Цюань Мин задумчиво скажет своей жене за завтраком, что кажется их сын все же ночует дома. И он определенно выпорет его, когда он наконец-то вернется домой.