наше лето никогда не закончится — твоя осень никогда не начнется

Тьма мягко расступается перед ними. В голове кривым ритмом отбивает пульс. Деревенские собаки громко лают, потревоженные чужими спешными шагами. Цинсюаню кажется, что его преследуют. Даже, когда он оказывается в лесу, окруженный молчаливыми деревьями и громоздкими кустарниками. Ноги вязнут в рыхлой земле. Бегут сами по себе, отскакивая от земли и тут же мягко погружаясь в нее. Сердце готово разорваться: от адреналина или от счастья. Цинсюань запоздало понимает, что все это время он глупо улыбается. — Стой, — холодные пальцы хватают его за предплечье. Тогда, когда их чуть не застали в комнате Ичжэня, они побежали врассыпную, как ртутные шарики. Цинсюань помнил только, как Мин И потянул его за собой, а потом и он исчез в густой тьме. Остался только Цинсюань, теплый летний ветер и земля под ногами. — Хуа Чэн? — неуверенно хрипит он. Сердце клокочет где-то у горла, и Цинсюань хватается за бок, который начинает неприятно колоть. — Еще чего, — хрипят ему в ответ. Значит это Мин И. — Тут болотистая местность. Нужно быть осторожнее, — он тяжело дышит и оглядывается. Его ладонь все еще сжимает руку Цинсюаня в каком особенном заботливом жесте. Цинсюань понимающе хмыкает: — Ты как мой старший брат. Он точно также хватал меня за руку в метро, когда мы были детьми. Боялся, что потеряет. Даже в темноте заметно, как резко меняется выражение лица Мин И. Он разжимает пальцы. На коже остается неуловимое ощущение чужого прикосновения. Цинсюань неловко потирает это место ладонью и думает, не сказал ли он как обычно что-то глупое. — Где мы? — чтобы скрыть неловкость, он тоже оглядывается. — Недалеко от автобуса, — отвечает Мин И, но звучит неуверенно. — Пойдем, — уже решительнее добавляет он и шагает вперед. И Цинсюаню ничего не остается, кроме как последовать за ним.

***

Лес ночью совсем другой. Липкая тьма мягко обволакивает. Листва щекочет голые лодыжки и слышно, как стрекочут цикады и плескаются в болоте лягушки. Кажется, что все здесь живое. Дышит, урчит и медленно распадается. Цинсюань ощущает сладкий запах разложения. Особый запах, который липкой пленкой оседает на языке. — Как думаешь, остальным удалось скрыться? — спрашивает он тихо, боясь нарушить своим голосом ночное шуршание леса. — Хуа Чэну-то? — усмехается Мин И. — Этот всегда выйдет сухим из воды. Следующие несколько минут они идут в тишине. Цинсюань уже давно понял — он Мин И не нравится. И это непривычно, неудобно, будто он случайно надел кеды не своего размера, в которые, ко всему прочему, попал камешек с острыми гранями. Хотелось как можно скорее скинуть их и избавиться уже от этих мучений. — Расскажи про Цюань Ичжэня, — просит он. Цинсюань уверен: хочешь узнать человека лучше, попроси его рассказать о другом человеке. — Я знаю его всего одно лето, — отвечает Мин И. — Одного лета достаточно, чтобы узнать человека, — говорит Цинсюань, а затем, немного подумав, добавляет: — Я бы хотел с ним познакомиться. — Ты бы ему понравился, — говорит Мин И и, прежде чем Цинсюань успевает улыбнуться, тут же стирает его улыбку: — Ты же всем нравишься. — Тебе не нравлюсь, — отвечает Цинсюань и, когда слышит эту озвученную мысль, понимает, что это совсем его не обижает. Скорее вызывает любопытство. — Он надоедливый. Цюань Ичжэнь, — произносит Мин И. — Смотрит на Хуа Чэна как на… вожака стаи. Верит всему, что тот говорит. Но он не глупый. Скорее просто наивный. Цинсюань жадно слушает. Ускоряется и равняется с Мин И, чтобы идти плечом к плечу. Они уже давно сошли с протоптанной дороги. Цинсюань в какой-то момент задумывается о том, что они просто нарезают круги. В темноте все деревья кажутся одинаковыми. — Но больше он все равно привязан к Инь Юю, — продолжает говорить Мин И. — Ходит за ним хвостом, а тот бесится. Цинсюань живо себе это представляет и улыбается. Должно быть, Цюань Ичжэнь забавный. И Инь Юй вероятно раздражается только для виду. Он не выглядит как кто-то, кто может всерьез злиться на кого-то. — Цюань Ичжэнь та еще заноза задница, — в бесцветном голосе Мин И слышится непривычное для него тепло. — А как он относится к тебе? — спрашивает Цинсюань. — Как и все вокруг. Цинсюань выдыхает: — С осторожностью? Мин И ничего не отвечает. — Ты думаешь, это он пишет эти записки? — нарушает затянувшуюся тишину Цинсюань. — Нет, — отвечает Мин И, а затем неуверенно добавляет: — Не похоже на него. — А кто? Кто-то же их пишет, — размышляет вслух Цинсюань. Мысль надоедливой мухой скребет в черепной коробке. Прежде чем озвучить ее, Цинсюань примеряет ее мысленно на язык несколько раз, но все равно получается как-то криво. Но удобнее случая не представится — Цинсюань уверен, что Хуа Чэн отшутится в своей манере, Инь Юй промолчит. Ответить прямо ему мог только Мин И. — Он писал… — начинает он медленно, вспоминая перед глазами записку в автобусе. Они тогда на нее смотрели со всех ракурсов и под разными углами, пытались по запаху определить писавшего и разве что на вкус не пробовали, хотя с Хуа Чена станется. — …про Ночь подношения. Так он это называл. — Так мы это называем, — поправляет его Мин И. — Хочешь знать, что это? — Не только это, — отвечает Цинсюань. — Я хочу знать все, о чем говорилось в той записке. Цинсюань выучил ее наизусть. — В ночь подношения вы его отвергли. Что тогда произошло? Это одна… из тех странностей, что придумывает Хуа Чэн? Мин И останавливается, Цинсюань делает пару шагов по инерции и застывает тоже. Неприятный холодок зарождается где-то в затылке и ползет по позвоночнику вниз. Зря он спросил это здесь, думает он запоздало и оглядывается. Они давно уже должны были наткнуться на автобус. Они давно уже должны были выйти из леса. — Где мы? — тихо спрашивает Цинсюань. — Хочешь узнать, что тогда произошло? — голос Мин И, вкрадчивый и тихий, звучит где-то у затылка. Цинсюаню хочется сразу же прикрыть его ладонью, будто Мин И зверь, который можем в него впиться. — Хочу. — Тогда пошли. Мы как раз где-то рядом. Мин И меняет направление. Ныряет в бархатную тьму и сразу же сливается с ней, словно всегда был ее частью. Цинсюань же в ней чувствует себя чужим — светлое пятно его рубашки, как белый камешек, медленно вязнущий в болоте. Он хорошо помнит, какая здесь голодная земля. С какой охотой она цеплялась за него и тянула на дно. — Мин И. — Что? — Можно я возьму тебя за руку? Он знает, что звучит жалко. Ши Уду на это бы скривил лицо, будто глотнул уксуса. А он его родной брат. Мин И скорее всего рассмеется. Цинсюань ждет его смешка. Сжимает ладони в кулаки. Но Мин И продолжает молчать. — Мы сошли с тропинки. Здесь болото, — быстро объясняет он. — Я в детстве здесь чуть не утонул. — И почему не утонул? — Мин И будто упрекает его в этом. — Меня спасли. — Правда? Кто? — Хэ Сюань. — А, — небрежно бросает Мин И. — Мальчик, который утонул. А вот себя ему спасти не удалось. Цинсюань сжимает челюсть. Он не из тех, кто злится, но что-то неприятно колет у него в груди, застревает комом в горле, требует вылиться едким смешком. — Давай, — Мин И протягивает руку, а потом продолжает говорить так, будто в просьбе Цинсюаня нет ничего странного и по-детски трусливого. — Ночь подношения придумал Хуа Чэн. Он говорит, что в лесу обитает Зверь. Иногда он говорит, что сам лес и есть этот Зверь. В его словах сложно найти логику. И лучше ее не искать. Просто пропускай это через себя как сито. Цинсюань хватается за протянутую ладонь и шагает вперед. Ноги тонут в высокой траве, спотыкаются об узловатые корни деревьев — он споткнулся бы несколько раз, если бы не держался за Мин И. Тот шел вперед невозмутимо, словно айсберг, и продолжал рассказывать. — Хуа Чэн говорит, чтобы лес принял тебя, ему нужно поднести дар. На самом деле, он придумал это, чтобы брать всех на слабо. Для собственного развлечения. Как и все, что он делает. Мин И останавливается, оглядывается и прислушивается. Ему не хватало только шумно втянуть воздух носом, как охотничий пес, берущий след. Цинсюань не знает, где они. Деревья вокруг до пугающего одинаковые. Лунный свет не пробивается сквозь их густую крону. Но он боится даже спросить. Потому что знает, что может спугнуть. Поэтому просто молчаливо дожидается, когда Мин И расскажет ему все сам. — Сюда, — он тянет Цинсюаня за собой, ускоряет шаг и спустя несколько секунд они вдруг оказываются на небольшой проплешине — сложно это было назвать полноценной поляной. Сорняки здесь доставали почти до середины бедра. Цинсюаню на мгновенье кажется, что это и есть коварное болото, но Мин И шагает в него слишком уверенно. И остается на твердой земле. — Хуа Чэн говорит, чтобы лес принял тебя, ему нужно поднести дар. Не знаю, какой дар нужен лесу. Но Хуа Чэну нужен ты сам, — говорит Мин И. Они останавливаются в нескольких шагах от центра этой маленькой поляны. Цинсюань первый отнимает ладонь. На коже еще долго остается фантомный отпечаток от чужой руки. Он трет кисть и смотрит на Мин И. — Что ты ищешь в виду? — Смотри, — Мин И кивает вперед. Туда, где за высокой травой, виднеется кромка белого бетона. — Это колодец. Цинсюань вглядывается в сумрачные тени и действительно начинает различать, спрятанный в высокой траве край колодца. Ноздри щекочет легкий сладковатый запах цветущей воды и гниющих ветвей в земле. — В Ночь подношения ты должен спуститься в колодец. На самое дно. И просидеть там всю ночь. Цинсюань делает шаг вперед — хочется увидеть, насколько этот колодец глубокий. Мин И вытягивает руку, останавливая его, и качает головой: — Если Хуа Чэн предложит тебе это, не соглашайся, — серьезно говорит он. — А он предложит. Ты его забавляешь. — А Цюань Ичжэню он предлагал?.. МинИ кивает: — Хуа Чэн рассказал ему про ночь подношения еще весной. Цюань Ичжэнь загорелся идеей. И в первый день лета отправился к нему. Мы все там были. Четыре темные фигуры у старого, заросшего травой, колодца. Цинсюань живо себе это представляет. Мальчики, поглощенные лесом и своими собственными фантазиями. — Он сделал это? Мин И смотрит вперед — его бледное лицо напоминает маску из старых китайских театров. Кажется, что прямо сейчас он снова переживает события той ночи. — Нет, — он качает головой. — Испугался. Инь Юй сказал, что впервые увидел Хвоста таким. Он подошел к колодцу и застыл. Так и стоял несколько минут, не отзываясь на наши голоса, пока Хуа Чэн не увел его подальше. Тьма вокруг неприятно сгущается, а воздух тяжелеет. Цинсюань пытается не подавать виду, но ему вдруг делает страшно. — А ты… ты делал это? Мин И кивает. — Тогда почему мне запрещаешь? Мин И переводит взгляд на Цинсюаня и что-то в его взгляде и голосе меняется, когда он говорит: — Меня не пугают выдумки Хуа Чэна. Я видел настоящих призраков.

***

Хуа Чэн выглядит ненастоящим. Здесь — среди полок с кассетами, под ярким искусственным светом, в форменной футболке зеленого цвета — он кажется инородным предметом. Ему как будто самому вдруг становится неловко, когда они видят его за кассой. Он стягивает с себя кепку — такого же отвратительно зеленого оттенка, как и его футболка — и поднимает уголок губ в приветственной улыбке. — И ты пришел, — кивает Хуа Чэн, вылавливая, словно заядлый удильщик, взгляд Цинсюаня. И, конечно же, добавляет с хриплой усмешкой на губах: — Бэмби. Цинсюань осматривается. Белая плитка на полу, мерно-жужжащий вентилятор под потолком, разноцветные корешки кассетных коробок. Здесь почти стерильно, даже несмотря на пыль на полках и душный воздух. Хуа Чэна он привык видеть среди кривых стволов деревьев, в забытом школьном автобусе и на поросших мхом белых камнях. Он существо из леса. Весь. От черных прямых волос до цепких длинных пальцев. Даже пах он как-то по-особенному: мокрой древесиной и землей. Хуа Чэн, работающий в прокате видеокассет, пах по-другому. Словно кто-то подменил его. Словно это был его брат-близнец. Желтый свет делает его лицо каким-то… настоящим. Цинсюань разглядывает подростковые воспаления на его скуле и синяки под глазами. Этот Хуа Чэн не мог рассказывать ни про Зверя, ни про ночь подношения. Этот Хуа Чэн говорит: — У меня обеденный перерыв через десять минут. Подождете? Он оглядывает компанию вновь, а затем хмурится: — А Тень где? — Сказал, что позже придет. Присматривает за младшим братом, — отвечает Мин И, скучающе рассматривая полки с кассетами. Он берет в руки одну из них — дешевый ужастик категории С, судя по обложке — и задумчиво читает описание: — В тихой, изолированной рыбацкой деревне, где океан таит множество тайн, царит тревога. Дети пропадают один за другим, оставляя после себя лишь пустоту и шепот страха. Местные жители, привыкшие к суровым условиям жизни, боятся говорить о том, что их терзает: о легенде, о чудовищах, обитающих в лесу и в глубинах океана, что охотятся на их детей… Ну и ерунда, — хмыкает он, небрежно возвращая кассету обратно на полку. — Сколько ты здесь работаешь? — интересуется Цинсюань у Хуа Чэна. — Почти год. Могу смотреть все фильмы бесплатно. И платят неплохо, — Хуа Чэн скучающе растекается по столу, подпирая щеку ладонью. Его черный, почти матовый в своей черноте, глаз смотрит сначала на Цинсюаня, а затем на Мин И. — Вас вчера не заметили? — спрашивает он. Цинсюань переглядывается с Мин И и пожимает плечами. — Нет, мы убежали в лес. — В лес? — оживляется Хуа Чэн. — Недалеко. Хотели убедиться, что нас не преследуют. Мин И врет. Они вчера были в самом сердца леса. Там, где из земли рос старый колодец. Где земля сдалась под натиском дикого болота. Где Мин И и рассказал всю правду про Ночь подношения. Хуа Чэн прищуривает единственный глаз, смотрит внимательно на обоих, и на эти пару мгновений возвращается себе самого себя — того Хуа Чэна, что был созданием леса. — Понятно, — кивает он, но не им, а словно своим собственным мыслям. — Мы с Тенью добежали до здания старой школы. Вряд ли за нами кто-то гнался. Цюань Мин слишком стар и грузен для такого, — лениво тянет он. Цинсюань вспоминает вчерашнюю ночь. Домой он вернулся уже за полночь. С грязными кедами и беспокойным сердцем в груди. Он прокрался на цыпочках и не дыша через гостиную, где спал Ши Уду, и еще долго потом не мог заснуть в своей комнате. Смотрел в белеющий в сумраке потолок и улыбался. Было удивительно наконец-то иметь в своей жизни что-то свое. О чем не знал ни брат, ни мама. Утром за ним подъехал Мин И на стареньком велосипеде с высокой рамой и большими колесами. Цинсюань сидел на багажнике, пока они катились сначала по грунтовой извилистой дороге, затем — по мягкому раскаленному асфальту. Город находился выше, на утесе. По будням до него ходил автобус — но в такие редкие часы, что выловить его почти было невозможно. На велосипеде до него добираться было сложнее, зато можно было по пути разглядеть живописные прибрежные виды. Цинсюаню они правда наскучили быстро и весь оставшийся путь он разглядывал, как развеваются длинные волосы Мин И. Как глупо и странно, он это понимал. Но зачарованного взгляда оторвать не мог. — Итак, план, — бодрится Хуа Чэн, когда на электронных часах вырисовывается пунктиром пятнадцать ноль ноль. Закрыв дверь и повесив табличку «Перерыв», он направляется к неприметной двери. — Пошлите в подсобку. Расскажу там. В комнате без окон и с низким потолком Хуа Чэн и один кое-как умещается. Когда же подсобку заполняют еще двое, становится совсем тесно. Они суетливо находят себе место: Хуа Чэн за раскладным пластмассовым столом, Мин И усаживается на коробки, а Цинсюань так и остается у входной двери. — Теперь мы знаем, что это точно Хвост, — нарушает тишину Хуа Чэн, деловито шурша сублимированной лапшой в пакете. — Я сделал копии объявления. Развесим в городе. Где-то он же прячется. Хуа Чэн не смотрит на них, пока ловко избавляется от пакета и заливает лапшу кипятком из маленького чайника. Воздух густеет от химического запаха специй, заставляя слюну невольно скапливаться во рту. — Если кто-то узнает его на объявлении, что нам это даст? — спрашивает Цинсюань. После того, как он узнает, что случилось в Ночь подношения, на исчезновение и игру, которую затеял Цюань Ичжэнь, он смотрит уже иначе. По-другому он смотрит и на Хуа Чэна, чья игра была намного серьезнее. Хуа Чэн наматывает на палочки кудрявую лапшу и смотрит на Цинсюаня так, будто тот маленький ребенок, проронивший глупость. — Надо же, — после небольшой паузы низко протягивает он. — Стоило тебе подольше пообщаться с ним, — Хуа Чэн небрежно кивает в сторону Мин И, — так сразу же перенял весь его скептицизм. И долго вы вчера были вдвоем? Цинсюаня вопрос заставляет смутиться. Хуа Чэн, заметив смущение, проступившее на чужом лице, ухмыляется. — Так и думал. Знаете, что, — он вдруг как-то выпрямляется на низеньком стуле и смотрит сначала на Мин И, а затем на Цинсюаня. — Можете обращаться в полицию или к родителям Хвоста. Что вы им скажете? Мальчик сбежал из дома и теперь присылает нам странные записки, но это не точно. Может, записки пишет и не он. Мы забрались к нему в дом ночью и нашли улики. А может, и не улики. Мы ни в чем не уверены. Мы такие же подростки. Родителям на нас все равно, вот мы и маемся дурью. Хуа Чэн хрипло посмеивается и качает головой. — А ты что предлагаешь? — на удивление спокойно спрашивает Мин И. — Поймать его, — не задумываясь, отвечает Хуа Чэн. Он неохотно ковыряет палочками в лапше, будто ищет там что-то, а затем откладывает их и произносит: — Но сначала нужно разгадать его игру. Не нравится мне, что он водит нас за нос.

***

Когда они выходят на улицу, солнце уже стремится к горизонту, а асфальт успевает остыть. У Цинсюаня в руках пачка листовок, все еще пахнущая краской. С каждой из тридцати на него смотрит Цюань Ичжэнь — щербатый, хмурый и взъерошенный, готовый вот-вот выскочить и сбежать на волю, словно дикий волчонок. — Давайте разделимся, — командует Хуа Чэн. Мин И тут же кривится и уже собирается что-то возразить и возмутиться, как неожиданно переводит взгляд и щурится. Цинсюань следует за его взглядом и видит приближающегося к ним Инь Юя. — Тени обычно исчезают к вечеру, а ты наоборот, — замечает Хуа Чэн. — Выбирай, с кем хочешь пойти расклеивать листовки. Но что-то в Инь Юе не так. Бледное лицо, обычно отстраненное, с мягкой вежливой улыбкой, выглядит обеспокоенным. Он нервно кусает нижнюю губу, пока приближается к ним, а его глаза то и дело скачут от одного к другому. Кажется, что Инь Юй все еще решает, к кому обратиться первым. — Что-то случилось? Ты нашел Хвоста? — тут же спрашивает Мин И. Хуа Чэн тут же становится серьезным и выжидающе смотрит на Инь Юя. Тот останавливается рядом, обводит их взглядом и собирается мыслями, сжимая кулаки. — Есть новости о Цюань Ичжэне? — Цинсюань тоже не выдерживает. — Ну же, Инь Юй! Но прежде чем Инь Юй успевает ответить, женский голос вдруг спрашивает. — Цюань Ичжэнь? Вы его видели? Они вздрагивают и оборачивается единовременно, словно цельное существо. Смотрят на низенькую женщину перед ними — на ней форма медсестры, в черных волосах блестит седина, а в уголках глаз собираются мелкие паутинки морщин. Цинсюань вспоминает о собственной матери, хотя женщина совсем на нее не похожа. Что-то в ее уставшем взгляде заставляет его сердце наполниться тихой тоской. — Здравствуйте! — первым здоровается Хуа Чэн, кивая головой. За ним прокатывается эхом голоса остальных. — Вы видели моего сына? — проигнорировав приветствие, спрашивает она. И Цинсюань понимает. Это мать Цюань Ичжэня. Теперь он видит это их сходство в уголках губ и линии подбородка. Когда она останавливает свой взгляд на нем, он ненароком прижимает напечатанные листовки с Хвостом ближе к животу, пытаясь спрятать лицо Цюань Ичжэня за своими руками. — Вашего сына? Цюань Ичжэня? — Хуа Чэн ловко включает дурачка и мило улыбается. Мин И застывает и старается не смотреть в сторону матери Ичжэня. — Вы его видели? Вы назвали его имя, — повторяет она. В ее голосе появляется раздражительность, а во взгляде подозрение. Они ведь ни в чем не виноваты, так? Тогда почему Цинсюаню становится не по себе, словно он совершил что-то очень плохое, что вот-вот вскроется этим самым взглядом матери пропавшего мальчика? — Мы его видели, — вдруг подает голос Инь Юй. На его губах вновь застывает вежливая полуулыбка, услуживая и аккуратная. Так улыбаются учителям или родителям, с которыми не близок. — Я его видел сегодня утром. Он сказал, что идет к своему однокласснику играть в приставку. — Правда? — женщина недоверчиво хмурится. Инь Юй пожимает плечами: — Мы с ним не настолько близки. Может, он шел в другое место, а мне сказал об этом. Хуа Чэн и Мин И с виду совсем не меняются, только незаметно переглядываются друг с другом. Обо явно думают об одном и том же. Цюань Ичжэнь нашелся. — Ладно, — вновь посмотрев на каждого, произносит мать Ичжэня. По ней не видно, поверила она им или ей вдруг сделалось все безразлично. Она поправляет сумку на своем плече и, обойдя их дугой, уходит к автобусной остановке. Но прежде чем отойти далеко, добавляет, не оборачиваясь: — И не называйте его Хвостом. Его зовут Ичжэнь. Она уходит, и Цинсюань провожает ее взглядом до самого конца — пока она не скрывается за поворотом. Тока в сердце становится громче. — Ты видел его? — тихо спрашивает Хуа Чэн. — Цюань Ичжэнь нашелся? — обычной спокойный Мин И вдруг хватает Инь Юя за предплечье, будто тот может убежать от вопроса. Инь Юй смотрит вниз, чтобы не встречаться с кем-то взглядом. Делается маленьким и, как ему хотелось бы, незаметным, но его видят. Сейчас его замечают. И ждут ответа. — Не совсем, — бесцветно отвечает он. — Что значит «не совсем»? — хмурится Мин И. Взгляд Инь Юя, блуждающий до этого по серому асфальту, останавливается на пальцах Мин И, крепко впившихся ногтями в его руку. Мин И, заметив его растерянный взгляд, разжимает их и делает небольшой шаг назад, отсроняясь от него. — Да не молчи же! — не выдерживает Хуа Чэн. Осознание наступает неожиданно. Цинсюань смотрит на Хуа Чэна и на Мин И. Он воспринимал все это как странную игру. А теперь вдруг понимает: все они действительно переживают за Цюань Ичжэня. Цюань Ичжэнь действительно пропал. И неважно, зачем он оставляет для них эти записки. Они его уже давно не видели. И это пугало каждого, пусть они все этого и не показывали. Инь Юй кусает нервно внутренние стороны щек, по-прежнему избегая смотреть им в глаза. — Я нашел сегодня письмо в почтовом ящике, — говорит он тихо. — Письмо от Хвоста.