наше лето никогда не закончится — твоя осень никогда не начнется

Про свое краденое сокровище Цинсюань вспоминает уже дома, когда из кармана его шорт выпадает полароидное фото. Пожелтевшее от времени, со смятыми уголками и кусочками скотча по краям, будто кто-то неаккуратно приклеивал его к стене. Цинсюаню так и не удалось рассмотреть его тогда, когда они были в школе. На снимке молодая женщина. Черные волосы собраны в аккуратный тугой пучок на затылке, тоскливая едва заметная улыбка на губах — она выглядит как актриса, которая снимается в нуарных черно-белых фильмах. Цинсюань перебирает в уме всех известных ему актрис, но ничего в голову не приходит. Пират странный. Говорит про Зверя, работает в видеопрокате, ночует в старой заброшенной школе, создает алтарь поп-везде и хранит фотографию незнакомой женщины. У него повязка на правом глазу, что под ней — искусственный стеклянный глаз, уродливо зашитое веко или зияющая черная лакуна — Цинсюань не знает. Иногда ему хочется протянуть руку к лицу Хуа Чэна и аккуратно сдвинуть ткань повязки вбок. Пират откусит за такое ему руку по локоть. Цинсюань уверен в этом. Но когда они пробрались в его пиратское логово, он взъерошенным и кусачим совсем не выглядел. Скорее наоборот: Хуа Чэн тогда был холодным, уверенным и спокойным — такие ледяные глыбы губят корабли в океане. Он спокойно попрощался и даже с Рыбой пререкался как-то лениво и по привычке. А они ведь не только нагло щупали его сокровище, но и нашли его слабость — подсветили ее фонарем и любопытно осмотрели все углы. За такое можно было наказать, но вместо этого Хуа Чэн просто исчез. Все они исчезают. Старый школьный автобус, покрытая густым мхом беседка в старом парке, побережье бухты — Цинсюань обходит все знакомые места, но никого из них не встречает. Зато остальные деревенские будто оживают. Рыбаки суетливо рассекают на старых лодках с жужжащим мотором, старушки небольшими стайками курсируют в город и обратно на автобусе, а по вечерам все выползают на улицы — играть в маджонг или просто задумчиво сидеть на скамейках. Это потом Цинсюаню объяснит разговорчивая старушка в автобусе, что перед сезоном дождей люди всегда как-то инстинктивно вылезают из своих домов. «Продукты купить, а то потом же дорогу размоет. Да и эти пару дней перед дождями погода хорошая. После такой-то жары». Цинсюань кивает. Ему вон даже удалось вытащить Уду из дома. Тот вопреки всем законам побледнел еще больше, но все равно упрямо прятался от солнца за кепкой и рубашкой с длинными рукавами. В автобусе они вдвоем привычно отхватывают порцию всеобщего внимания. То, что Ши Уду красивый, не спрячешь даже за козырьком кепки. — Пялятся как дикари, — ворчит он уже в супермаркете, толкая тележку вдоль стеллажей с продуктами. — Тебе же нравится, — шутливо подмечает Цинсюань. — А вот и нет, — как-то по-детски возражает Ши Уду. Он не всегда был таким. Цинсюань помнит, что в детстве он был Повелителем дверей. Уду сам так себя называл, потому что мог открыть любую дверь, не дотрагиваясь до нее. Он заговорщически подмигивал Цинсюаню, когда они подходили к какой-либо двери, и театрально разводил руки. Створки двери послушно разъезжались в стороны синхронно с его движениями. Ши Уду довольно улыбался и смотрел на младшего брата, а маленький Цинсюань действительно считал его настоящим волшебником. И совсем не задавался вопросом, почему это волшебство работает только на лифтовых дверях и дверях в супермаркетах. — Быстрее бы вернуться в Пекин, — Ши Уду твердит это как мантру все эти дни, что они находятся здесь. Он флегматично забрасывает в корзину продукты по списку. Все равно дома он почти не ест. Ему все здесь не нравится — даже вкус воды кажется странным. — Ты же скоро все равно поедешь в Тайчжоу, — напоминает Цинсюань, незаметно подкладывая в тележку пачку с кислыми мармеладными червячками. Ими он кормил Мин И, когда они впервые встретились. — Через целых три дня, — траурным голосом сообщает Ши Уду. Три дня действительно много. Цинсюань не видел Пирата, Рыбу и Тень целых три дня. И теперь их существование и вовсе ставилось под сомнение. Когда он пришел к автобусу, все там было как прежде: записки на лобовом стекле, недочитанные книжки на последнем сиденье, бумажные гирлянды и лоскутные старые одеяла на креслах. Все выглядело привычным, но без хозяев казалось брошенным и тоскливым. — Гэ, зайдем потом в видеопрокат? Посмотрим вечером что-нибудь, — вдруг предлагает Цинсюань. — Здесь есть видеопрокат? — с сомнением в голосе переспрашивает Ши Уду. — Да! Тут рядом, на соседней улице, — оживляется Цинсюань. Ши Уду оборачивается, смотрит на Цинсюаня и неожиданно улыбается: — Завел друзей из местных? Или с кем ты здесь бывал? Цинсюань не рассказывал ему про них. Знал наверняка, что Уду высмеет их странные приключения, а может и вовсе запретит брату общаться с ними. А еще в Цинсюане появляется несвойственное ему жадное и собственническое желание оставить это только себе. Сохранить этот кусочек жизни и ни с кем не делиться. Потому что он уверен, что другие, в особенности брат, не поймут этого. — Ага, с одним парнем. Он работает в видеопрокате, — абстрактно отвечает Цинсюань и тут же переключается на другую тему: — Давай возьмем мороженое? У мамы снова мигрень. Она обычно прикладывает его к голове. Лицо Ши Уду меняется, будто это у него самого внезапно началась мигрень. — У нас не было в списке мороженого, — отвечает он. «И мармеладных червячков тоже», — думает Цинсюань и заворачивает в секцию с холодильниками и морозильниками. Возле мороженого стоят пара подростков. Девушка с прямой челкой до бровей и разноцветными пластмассовыми браслетами на запястьях заинтересованно смотрит в сторону Цинсюаня, и он ей вежливо улыбается. А парень рядом с ней вдруг говорит: — Привет. Цинсюаню нужно несколько секунд, чтобы распознать в нем Инь Юя. У того была удивительная способность быть неприметным. — Инь Юй! — Цинсюань на радостях забывается и хватает его за плечи. — Где вы были? Ты видел Рыбу? А Пирата? Инь Юй неловко шатается под чужим напором, но не вырывается из его хватки. Цинсюаню хочется обнять его и пощупать, чтобы убедиться, что тот настоящий. Он смотрит на него и улыбается слишком широко и радостно для случайной встречи знакомых в супермаркете. — Не видел, — коротко отвечает он, а затем тихо добавляет: — После того раза я их не встречал. Цинсюань вновь возвращается в мыслях к тому вечеру. Вспоминает силуэт Хуа Чэна, удаляющегося за поворотом. И Мин И, который ушел тогда первым. — Это Бань Юэ. Мы учимся в одном классе, — Инь Юй представляет девушку рядом, а затем самого Цинсюаня: — А Это Ши Цинсюань. Он приезжий. Бань Юэ смущенно смотрит в пол, коротко кивнув, Цинсюань приветливо улыбается ей, а затем цепляется взглядом за Инь Юя и спрашивает, понизив голос: — Мы можем поговорить? Инь Юй коротко кивает и отходит в сторону на несколько шагов, Цинсюань улыбается девушке уже виновато. — Я верну его. Только кое-что спрошу. Она только кивает, поджимая губы в неловкой улыбке. — А ты встречался с ними? — спрашивает тихо Тень. — Нет. Я приходил к нам в автобус, но там никого не было. Как-то грустно было, словно пустое гнездо увидел, — делится Цинсюань. — Ты сказал «к нам», — как-то обреченно подмечает Инь Юй. Цинсюань непонимающе моргает. А потом осознает. Действительно так сказал. — Думаешь, это все из-за того, что мы нашли логово Пирата? Он разозлился на нас? Но он же сам с нами пошел, — быстро говорит Цинсюань. Он тонул в этих мыслях в одиночестве последние несколько дней, а теперь жадно цепляется за Инь Юя, как утопающий за спасательный круг. — Как-то странно все выходит. Хвост отправил нас в школу, Хуа Чэн знал, что мы там найдем, но все равно не остановил нас. Или думал, что мы не найдем ту комнату? Помнишь, дверь была скрыта за фанерой? Наверное, он все-таки надеялся, что мы не заметим… — Тебя это действительно так волнует? — Инь Юй выглядит то ли напуганным, то ли обеспокоенным. Цинсюань вновь непонимающе моргает. Смотрит на него и вдруг подмечает родинку под правым глазом. Странно, раньше он ее никогда не замечал. — А у тебя всегда эта родинка была? Инь Юй касается пальцами скулы, будто и сам только что вспомнил про нее, озадаченно трет пальцами и кивает: — Да. А что? — Прости, только заметил почему-то, — Цинсюань растерянно улыбается, а потом вспоминает: — Волнует. А тебя разве нет? Хвост же пропал… Лицо Инь Юя идет рябью, а затем каменеет. Он смотрит в пол и шумно тянет воздух носом. — Он ничего больше не писал тебе? — Нет, — как-то слишком быстро и резко отвечает Инь Юй, а потом поднимает взгляд на Цинсюаня и добавляет уже спокойнее: — Нет. Цинсюаня словно обдает холодным воздухом. Он ежится и обнимает себя за плечи. — Значит, мы больше не будем его искать? — спрашивает он. Инь Юй ничего не отвечает. Только нервно теребит края своей футболки. — Может, он и сам вернется, верно? — Цинсюань вдруг улыбается и хлопает застывшего Инь Юя по плечу. Он такие неловкие паузы никогда не любил. Всегда старался их заполнять, не боясь показаться при этом глупым или наивным. — Вы говорили, он всегда возвращается. — Хвост всегда возвращается, — повторяет за ним бесцветным эхом Инь Юй. Неловкое молчание все равно наступает. Но на этот раз его нарушает не Цинсюань. — Ты уже выбрал торт? — Невысокая женщина подходит к Инь Юю, заботливо заправляет ему длинную челку за ухо и только потом смотрит на Цинсюаня. У нее точно такая же родинка под глазом, уставший взгляд и корзина в левой руке. Инь Юй как-то неуклюже и застенчиво уклоняется от неумолимой материнской руки, возвращая челку на свое привычное место — прикрывать левый глаз. — А ты… — женщина смотрит на Цинсюаня, будто прикидывая про себя видела ли она его раньше. Цинсюань решает ей помочь и представляется сам: — Я Ши Цинсюань. — Ты же не местный? — Он приехал к бабушке на лето, — отвечает за него Инь Юй. — Так может ты его пригласишь на день рождения? — вдруг оживляется мать Инь Юя. — Придешь? Завтра часов в шесть. Там будут его одноклассники. — У тебя завтра день рождения? — переспрашивает Цинсюань. — Ага, — безрадостно тянет Инь Юй. Как это было тогда с Пиратом в видеопрокате, Цинсюань неожиданно видит в Инь Юе обычного подростка. Сутулого и неловкого, еще не привыкшего к своему новому, вытянувшемуся за лето, телу. Он замазывает прыщи зубной пастой, пахнет дешевым дезодорантом, краснеет и избегает зрительного контакта, когда разговаривает с девушкой. И у него завтра день рождения. — Ты не сказал ему? — Его мама смотрит на него с укором, и Цинсюань приходит на выручку: — Говорил. Я просто сам забыл, — он смеется и трет шею, словно ему вдруг стало стыдно. Почти семнадцатилетний Инь Юй смотрит в его сторону. Цинсюаню кажется, что с немым вопросом во взгляде. Когда его мать уходит за тортом, он говорит: — Не нужно приходить ко мне на день рождения. — Почему? — Я никого не приглашал, — Инь Юй оборачивается на Бань Юэ, которая все еще продолжала стоять у морозильника, иногда поглядывая в их сторону. — Я приду. И Рыбу с Пиратом захвачу, — насчет последнего Цинсюань не уверен, но все равно зачем-то обещает. — Не надо. Родители забыли про мой день рождения, а теперь зачем-то суетятся и хотят устроить праздник, — Инь Юй кривит рот в усмешке. Он никогда раньше так не делал. И от этого его лицо кажется Цинсюаню каким-то чужим и незнакомым. — Только мне это не нужно. Я даже сладкое не люблю. Зачем мне торт? — Я все равно приду, — повторяет Цинсюань. Инь Юй улыбается. Выходит как-то вымученно. Будто завтра ему исполняется не семнадцать, а по крайней мере пятьдесят семь. — Тебя там ждут кажется, — Цинсюань вновь ловит взгляд Бань Юэ на себе и, вежливо поджав губы в улыбке, кивает ей. А потом поворачивается к Инь Юю и хлопает по плечу: — Больше не буду тебя задерживать. Я же не изверг какой-нибудь. До завтра!

***

Сначала Цинсюаню кажется, что это ему мерещится. Осторожное постукивание, будто кто-то легко тарабанит пальцами по стеклу. Он смотрит в окно, сквозь полупрозрачную занавеску виднеется кусочек черного неба и острозубый забор. И страха не испытывает, хотя бабушка и рассказывала про демонов, а Пират про Зверя, что обитает в лесу. Когда стук повторяется, становится ясно — ему это не послышалось. Он сразу же думает про мышь, забравшуюся в комнату, но все же где-то на подсознании рождается образ горбатой тощей твари, что стучится к нему в окно. От этого образа, который Цинсюань слишком живо рисует себе, затылок неприятно царапают мурашки. Он старается не шевелиться, но, когда постукивание повторяется — уже настойчивее и громче — Цинсюань все же приподнимается на локтях и смотрит прямо в окно. Если это Зверь, то теперь он сможет увидеть лицо Цинсюаня в отрезке света на стене. — Угадал, — тихо выдыхает Зверь, отделяясь тенью от забора и выпрямляясь во весь свой рост. — Испугался? У Зверя голос Пирата. А если хорошенько прищуриться и вглядеться, то и его силуэт. Хуа Чэн прижимается лбом к москитной сетке и с любопытством смотрит на Цинсюаня. — Не бойся. Это я, — в голосе угадывается улыбка, а Цинсюань уже готов кинуть в него подушкой. — Нельзя же так пугать, — возмущенно хрипит он, поднимаясь с кровати. — Я и не пугал, ты сам испугался, — невозмутимо отвечает Хуа Чэн. Цинсюань прислоняется лбом к стеклу — Хуа Чэн по ту сторону приветственно кивает головой. — Я скучал, — вдруг признается Цинсюань. Ухмылка Хуа Чэна теплеет и превращается в улыбку. Он прижимает ладонь к груди и театрально кивает: — Я поэтому и пришел. Если это и сон, то выходит слишком реалистично. Цинсюань ощущает теплый ночной воздух, шершавую поверхность деревянного пола босыми пятками и взгляд Пирата на себе. Однако сложно поверить в то, что он пришел к нему ночью, потому что соскучился. — Даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь, где я живу. — Тут все это знают. А вот с окном пришлось рисковать. Повезло, что угадал с первого раза, что это твое, — признается Хуа Чэн, озадаченно ковыряя ногтем москитную сетку. — Ага, второе окно — это уже спальня мамы. Она не из пугливых, кинулась на тебя бы со шваброй, — хмыкает со знанием дела Цинсюань. — Я почему-то не сомневаюсь. У таких хорошеньких мальчиков всегда боевые матери, — не возражает Хуа Чэн. — Я искал вас, — голос как-то позорно ломается. Цинсюань прочищает горло и добавляет: — Везде. Даже зашел сегодня в видеопрокат. — По субботам у меня выходной. — Мне уже сообщили. — Зачем искал? — Мне начало казаться, что я вас выдумал. Хуа Чэн улыбается ему как-то по-особенному — будто маленькому ребенку, которому только что соврал, что он и его родители будут жить вечно. — Но я встретил сегодня Тень. Он был таким реальным, что я успокоился. У него завтра… — Цинсюань запинается и тут же поправляется: — Уже сегодня у него день рождения. Ты знал об этом? — Я всегда думал, что он родился зимой. Ему бы подошло, — отвечает Хуа Чэн. — Вы ни разу не отмечали его день рождения? — в вопросе больше возмущения, чем удивления. Потому что Цинсюань вдруг понимает сам — они никогда не делали этого. — Он никогда не говорил о нем, — пожимает плечами Хуа Чэн, ничуть не смутившись. — Я сказал ему, что мы придем к нему завтра. Уже сегодня, — Цинсюань вспоминает, чем закончилась последняя их встреча, когда все они были вместе, и замолкает. — Кто мы? — интересуется Хуа Чэн. — Все. Включая Мин И, — отвечает Цинсюань, а потом все же спрашивает прямо: — Почему ты нас не остановил, когда мы пошли в школу? Ты ведь знал, что мы найдем твой тайник. — Об этом я и хотел поговорить, — Пират многозначительно прищуривает свой глаз. — Со мной? — непонимающе моргает в ответ Цинсюань. — Ага, — тянет он, а затем медленно, словно любопытная чайка, вертит головой, рассматривая Цинсюаня: — У тебя есть кое-что, что принадлежит мне. Не хочешь вернуть?

***

Если подумать, то Пират мог бы быть Зверем. Точнее — Зверь мог бы обратиться Пиратом, чтобы выманить Цинсюаня из дома. В Хуа Чэне и без того всегда было что-то звериное, а теперь и не различишь, улыбается он ему или скалится. Лунный свет делает его кожу мертвецки серой, а черный зрачок еще чернее. Пират ждет его на улице и, когда видит, приветственно кивает. — Я думал, ты струсишь. — Я боялся только, что разбужу брата или маму. Цинсюань накидывает капюшон толстовки на голову и просовывает руки в передний карман. В последнее время по ночам здесь становится непривычно зябко. — А ты изменился, — неожиданно говорит Хуа Чэн. По интонации непонятно, хорошо это или плохо, и Цинсюань решает для себя, что это комплимент. — Но все также доверчиво следую за незнакомцами, — резонно замечает он и сам же улыбается. — Думаешь, что я могу быть не собой? — вдруг спрашивает Хуа Чэн. — Дети здесь часто пропадают, — вспоминает Цинсюань. — Они везде пропадают, не только здесь, — равнодушно пожимает плечами Пират. — Так что, идем? До грунтовой дороги они доходят молча. Изредка Цинсюань залезает пальцами в карман задних джинс и трогает фотокарточку неизвестной ему женщины. Он знает, что Хуа Чэн пришел за ней. Но отдавать сразу он не хочет, да и сам Пират пока не просит обратно свое сокровище. — Так почему ты позволил нам найти свое место? — Цинсюань не спрашивает, куда они идут. Послушно следует рядом, иногда поглядывая в лицо Хуа Чэна. Луна выбеляет его до призрачных оттенков, но ухмылка его все еще дружелюбная и во взгляде никакого зла нет. Цинсюань про себя выдыхает — значит, не Зверь. — Я был против, — возражает Пират и напоминает: — Я сразу сказал тогда, что Хвост боится призраков, а потому прятаться в заброшенной школе не будет. — Точно, — Цинсюань вспоминает, а потом запутывается в своих мыслях сильнее и рассуждает вслух: — Но ты мог бы уговорить нас поехать туда на следующий день. А за вечер спрятать все, что нужно было спрятать. Хуа Чэн не сдерживается и роняет хриплый смешок. — Что? — непонимающе моргает Цинсюань. — Разве ты не видишь полной картины? — спрашивает он. Цинсюань мотает головой. Незаметно, они доходят до рыбацкой бухты. Моторные лодки, оставленные на воде у причала, сверху напоминают разношерстных собак на поводках, чьи хозяева оставили их у входа в магазин. Они покачиваются на воде, стукаются друг о друга боками и нетерпеливо ждут наступления следующего дня, чтобы рассекать по волнам. Хуа Чэн подходит к самому краю выступа — ниже тропинка, ведущая к пляжу — и раскидывает руки в сторону, делая глубокий вдох. — Морем пахнет, — объясняет он. Цинсюань понимает, о чем он — воздух, густой и мягкий, пах водорослями, остывшим песком и солью. Некоторое время они просто стоят и смотрят на то, как переливается темная гладь воды под лунным светом. Слушают шум волн, что вылизывают песчаный берег. — Странное дело. Рыба море совсем не любит. Никогда с нами на бухту не ходит, — говорит Хуа Чэн. — А ты любишь? — интересуется Цинсюань. — Я же Пират, — улыбается Хуа Чэн. — А какой пират без корабля и моря? Что? — он вопросительно поднимает бровь, увидев выражение лица Цинсюаня: — Думал, я стыжусь своего прозвища? Едва ступив на пляж, Хуа Чэн тут же стягивает с себя кроссовки, небрежно кидает их в сторону, а сам усаживается на песок. Цинсюань следует его примеру и садится рядом, вытягивая ноги вперед. — Ты говорил про полную картину, — напоминает он, зарываясь пальцами в прохладный песок. — Что ты имел в виду? — Это же очевидно, — Хуа Чэн прищуривает глаз и наклоняет голову вбок, будто видит перед собой что-то, чего Цинсюань не может разглядеть. — Хвост выбрал школу не случайно. Он хотел, чтобы вы все увидели мое место. — Зачем? — Это меня и интересовало. Наверное, хотел показать вам мои слабости. Наказать меня. Цинсюань вспоминает Ичжэня — кудрявого, щербатого, с диким взглядом волчонка — и поверить в то, что ему захотелось наказать Хуа Чэна, совсем не может. Еще сложнее представить, что этот самый Ичжэнь придумал всю эту игру с тайными посланиями. Наверное, нужно было его сильно обидеть, чтобы пробудить в нем желание мстить. — Наказать за Ночь подношения? — аккуратно уточняет Цинсюань. Хуа Чэн согласно кивает, а затем устало ложится спиной на песок. Длинные волосы образовывают темный нимб вокруг его головы, а лицо приобретает какое-то блаженное выражение. Он достает из кармана шорт помятую пачку сигарет, выуживая из нее одну, а потом разочарованно прикрывает глаза: — У тебя же астма. Рыба запретил мне курить рядом с тобой, — но Хуа Чэн все равно держит незажженную сигарету в губах и хлопает ладонью по песку рядом с собой, приглашая Цинсюаня лечь рядом. — Он заботится о тебе, как о младшем брате. — Мин И? — с сомнением переспрашивает Цинсюань. — Как-то незаметно. Он ложится рядом. И Хуа Чэн протягивает ему сигарету, объясняя: — Можем просто сделать вид. Цинсюань принимает сигарету, вертит ее в пальцах, разглядывая, а затем все же прикладывает ее к губам. Песок холодит даже через толстовку. Небо с этого ракурса напоминает огромный черный купол с мерцающими софитами. В Тайчжоу такое не увидишь. Там вечный смог, а городские огни берут вверх над звездами. — Рыба никогда не покажет, что чувствует на самом деле. Но, поверь мне, чувствует он этот мир сильнее и острее, чем кто-либо еще, — говорит Хуа Чэн совсем без издевки. От него такое редко услышишь, поэтому Цинсюань слушает жадно и одновременно с этим осторожно, боясь спугнуть. — Если выковырять из раковины саму его суть, то она у него мягкая и нежная. — Получается, надо было назвать его устрицей или улиткой, — замечает Цинсюань. Хуа Чэн издает одобрительный смешок. — Скажи ему это в следующий раз. Только при мне. Хочу насладиться его реакцией. Они замолкают и возникает та естественная пауза, которую не хочется заполнять неловкими разговорами. Цинсюань засматривается на звезды, перекатывая сигарету у себя во рту, и сонно моргает. Он мог бы уснуть прямо здесь, слушая шум волн и тихое постукивание лодок друг о друга. Даже голос Пирата меняется, становится спокойнее, сливаясь со звуком моря. Он говорит: — Мне все еще непонятно, почему Хвост это делает. — Ты говорил, что это месть. За Ночь подношения. — Я не заставлял его проходить ее. Он сам вызвался. — Он хотел быть частью вас. — Он и без этого был ею. По крайней мере, сейчас я это понимаю, — голос Хуа Чэна тускнеет, словно тлеющая сигарета. — Но если это месть, то все равно как-то глупо, — рассуждает Цинсюань. — Не вижу ничего странного, что у тебя есть своя тайная комната в закрытой школе и ты фанатеешь по этому Се Ляню. — Он парень, — тихо произносит Хуа Чэн. — Он красивый, — отвечает ему Цинсюань. Пират молчит какое-то время. Но Цинсюань всем своим существом ощущает, как он сейчас готовится сказать что-то важное. — Я иногда ночую там. В школу все равно никто почти не ходит. Иногда забегают младшеклассники, чтобы попугать друг друга, но на этот случай я прикрываю дверь в кабинет досками. Вы с Тенью очень наблюдательные, раз заметили вход. — В тот раз он был открыт наполовину, — вспоминает Цинсюань. — Странно, — задумчиво тянет Хуа Чэн. — Может, кто-то открыл вход специально, чтобы вы заметили его. Он не говорит Хвост. Будто есть кто-то другой, кто наблюдает за ними со стороны и играет с ними. Цинсюань нервно кусает кончик сигареты и, ощутив привкус табака, вынимает ее изо рта. Прячет зачем-то в карман толстовки и поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на Хуа Чэна. Пират смотрит в небо. Наверное, так делиться чем-то личным проще. Можно представить, что рассказываешь это звездам и луне. Они вряд ли осудят. — Почему ты сбегаешь из дома? — спрашивает Цинсюань. — У меня нет дома, — Хуа Чэн издает тихий смешок, прикрывая глаза. — Я живу с тетей и дядей. У них есть свои дети. Так что меня они особо не ищут. Думаю, они даже рады, что меня почти никогда не бывает в квартире. По будням я работаю в видеопрокате, вечерами пропадаю в городе или в деревне, иногда ночую в школе. Они вопросов не задают. Их все устраивает. Меня тоже. Цинсюаню хочется сказать что-то приободряющее, но Хуа Чэн рассказывает об этом так спокойно, словно это его никак не задевает. Будто он уже давно свыкся с мыслью, что он сам по себе, как выросший сквозь городской асфальт сорняк. — Это не твои слабости, чтобы стыдить тебя этим, — наконец-то находит нужные слова Цинсюань. Услышав это, Хуа Чэн поворачивает к нему голову и улыбается. Улыбка выходит мягкой и доброй. Непривычной для лица Пирата. — Я тоже так думаю, — говорит он. — Тому, кто хотел меня этим задеть, нужно было постараться лучше. — Ты все-таки думаешь это не Хвост? Хуа Чэн не отвечает, но Цинсюань понимает все по его взгляду. — Не хочешь вернуть мне то, что забрал? — Что-то в голосе Пирата меняется, отчего Цинсюаню становится не по себе. Он просовывает руку в задний карман джинс и вытаскивает фотографию. Несколько секунд он борется с желанием расспросить его о том, кто эта женщина, и почему фотография с ней так важна для него. Но в конце концов отдает ему ее молча. — Прости, — извиняется Цинсюань. — Сам не знаю, зачем взял ее себе. Я никогда в жизни не воровал. — Все случается когда-то впервые, — на лице Пирата его привычная кривая ухмылка. Он смотрит на фотографию как на старого друга — Цинсюань успевает заметить эту едва заметную тоску и тепло в его взгляде. — Красивая, — говорит он. — Да, — коротко соглашается Хуа Чэн, пряча фотографию в передний карман рубашки. — Ты ее знаешь? — Вопрос звучит глупо, и Цинсюань понял это сразу же, как озвучил его. — То есть я хотел сказать… — Это моя мама, — перебивает его Хуа Чэн и снова отворачивается к звездам на небе. — Я все думал, кого она мне напоминает. Оказывается, тебя. Вы похожи, — говорит Цинсюань. — Это вряд ли, — отвечает Хуа Чэн. — Она из Японии. И она известная балерина. Я находил несколько упоминаний о ней в газетах. — Так значит ты японец? — Цинсюань удивленно поднимает брови. — Только наполовину. — Сейчас я это вижу. Хуа Чэн поднимается и садится одним резким рывком. Теперь Цинсюань не может видеть его лица, только смятую на спине рубашку со следами песка. — Ты видишься с ней? — спрашивает он. — Нет. Она уехала обратно в Японию, когда мне было пять. Цинсюань не знает, что нужно говорить в таких случаях. Его мама сейчас дома, спит в бабушкиной спальне. И Цинсюаню даже сложно представить, что она может бросить их с братом. — Прости, — ему почему-то хочется извиниться за свое благополучие. — Не нужно меня жалеть, Олененок, — весело усмехается Хуа Чэн. — Пойдем. Становится холодно. Кажется, завтра будет гроза. Он встает на ноги и отряхивается от песка, а затем протягивает руку Цинсюаню. Ветер треплет его длинные волосы, а во взгляде плещется свобода. Хуа Чэн, мальчик, брошенный собственной матерью, вновь становится Пиратом. Диким, необузданным и неукротимым. Тем, кто может договориться со Зверем и совсем его не боится.