Полчаса

      — …а ещё! Феликс внезапно затормозил у кабинета, да так, что парочка куроградцев на полном ходу влетела ему в спину. Остальные же, человек семь-восемь, смешно запрыгали на месте, дабы не поронять документы и не повторить печальную участь коллег.       — Сколько времени? — вежливо осведомился Феликс.       — Вообще-то, — фыркнул один из врезавшихся в него куроградцев, поправляя толстенные очки, — правильно говорить не «сколько времени», а «который ча…       — Я спросил об этом? Они зашебуршались точно мыши, кто-то с задних рядов запищал:       — Двенадцать-ноль одна, товарищ-король. Феликс, скрипнув каблуками, резко развернулся.       — А перерыв у вашего начальника?..       — Начинается в двенадцать-ноль-ноль! И длится полчаса! — с энтузиазмом подхватил кто-то из сотрудников помладше за предыдущим. Но не успел он договорить, как всё тут же сердито на него зашикали. Один только Феликс улыбнулся ещё шире и порывисто схватил за руку Куромаку, который всё это время маячил у него за спиной.       — Ну вот! — вспылил Феликс, — Они у тебя не дураки, всё прекрасно знают! Куромаку едва открыл рот, чтобы возразить, но Феликс повторил ещё громче:       — ЗНАЮТ! А раз у тебя ПЕРЕРЫВ, вот и будешь от-ды-хать! А вы это… приходите попозже! Как у вас там в Курограде говорится? Не отдохнёшь, останешься без продуктивности-шмадуктивности, неправильно напроверяешь, гроб-гроб-кладбище, ну вы поняли, все дела. Куромаку Феликс впихнул в комнату, а сам, вскочив на порог, широко раскинул локти, отрезая путь обездоленным и страждущим. Короче говоря — всем людям с горящими на работе сроками. Помогая себе и руками, и ногами, он вытолкал с порога тех, кто попытался взять кабинет штурмом.       — Но товарищ Куромаку… Несмотря на то что лицо Феликса являло собой пример всепрощающего дружелюбия, идти на поводу жалоб куромакиных работников он не собирался.       — Все-го вам до-б-ро-го! — сверкнув зубами напоследок, Феликс с треском захлопнул перед ними дверь. Спешно провернув ключ аж три раза, он не без гордости подумал, что уже приучился за эти полгода одерживать верх в ста процентах таких битв из ста, но буквально через секунду всё-таки не удержался и вздохнул. Упёрся лбом в дверь, а затем — медленно перевёл взгляд на Куромаку. Тот, заведя механический будильник, застыл у окна, прикрыв глаза. Весь такой серьёзный и скованный. Целомудренный. С него — хоть памятник лепи, с какой-нибудь похабно социалистической надписью. «Не дадим буржуазному пережитку мешать нашей производительности! Долой отдых! Пятилетку за три года. Ура!» Или что там обычно писали у себя на памятниках коммунисты? Феликс особо не разбирался. В кабинет из-за хорошей звукоизоляции шум из коридора не проникал. Верно было и обратное. Потому ни Феликс, ни Куромаку не боялись, что их подслушают.       — Я твоих ребяток выгнал, но по тебе видно, что ты всё равно о чём-то замороченном думаешь. Феликс, как и всегда, сделал шаг навстречу сам. Со спины заключил Куромаку в объятия. Без стеснения положил на напряжённое плечо подбородок. Куромаку нахмурился, но ничего отрицать не стал.       — Ну же, давай, расскажи мне, — слегка боднул его головой Феликс. И если раньше Куромаку отмахнулся бы от него (Мол: «Всё равно ничего не поймёшь»), то теперь…       — …вторую неделю бьёмся над сложным проектом. То у одного отдела расчёты не сходятся, то у другого. А для развития страны он необходим, не отложишь. Дошло до того, что один инженер главного сметчика покусал, — Куромаку положил ладонь на шею со стороны, где ему не щекотало кожу дыхание Феликса. Сжал её, зажмурился, — можешь представить? Феликсу и представлять не надо было, его подданные были темпераментнее, а потому и бардак разводили бо́льших масштабов. Только признаваться в этом ему было совестно. Помедлив, он порывисто коснулся мелькающих на грани видимости пальцев.       — Болит? Куромаку снова поморщился и ничего не ответил. Феликс вздохнул и сжал ладонь ещё сильнее. Руки у Куро были холодными, а у него — горячими, и он любил делиться с ним своим теплом, потому что ему нравилось согревать, а Куро выглядел так, будто ему это жизненно необходимо. Не говоря ни слова, Феликс отнял голову от его плеча, но не отошёл ни на дюйм. Коснулся пепельных волос, нащупал затылок и слегка нажал на перенапряжённые мышцы. Куромаку же вытянулся по струнке и замер. Задержал дыхание, прикрыл глаза. Словом, сделал всё то же самое, что делал в подобных ситуациях всегда. Что ж, если Феликса не оттолкнули, разрешение было уже получено.       Ослабляя и, усиливая давление, Феликс ловко двигался по шее, ключицам и плечам, не упуская ничего. В какой-то момент ему пришлось пробежаться пальцами и между пары пуговиц на рубашке, ослабить педантично стянутый узел галстука, чтобы тот не мешался. Движения у Феликса выходили резковатыми для тонкой работы, но Куромаку не останавливал его и не жаловался. Куромаку — несгибаемый. Это в нём было видно за версту. И всё в нём с трудом поддавалось ласке, впрочем, Феликса это не отталкивало, а только раззадоривало. Его пальцы давили на зажатые мышцы, и Феликс чувствовал под ними знакомое, живое напряжение. Оно было так близко, как и этот запах. Не просто запах мягкого мятого текстиля, или лёгкого кондиционера для белья, не бумаги или типично пыльного офиса… тяжёлый стойкий мужской одеколон и кожа… чёрт возьми, такое кого угодно могло свести с ума! Невольно Феликс вспомнил. Он и сам не знал, когда начал обращать на него внимание и неосознанно искать. На собраниях, среди гула голосов и какофонии запахов — от цветочных до ужасно химозных, Феликс всегда выхватывал именно этот. Холодный, давящий, как грохот стали. От него к щекам приливала кровь, а вниз тянуло тупой, ноющей тяжестью. Потом Феликс начал цепляться и за другие детали — едва заметные морщинки, когда Куромаку щурясь, глядел на документы, или короткий нервный тик у бровей, в ответ на особенно идиотские реплики Вару, поджатые губы, когда ему не нравилось, как от испуга кричит Зонтик. Микроскопические трещинки на непроницаемом лице — Феликс бережно запоминал их все. А потом, в какой-то момент он поймал себя на мысли: «Интересно, какое у него будет лицо, когда-» Феликс не закончил эту фразу. Даже в безопасном пространстве собственного разума, но что хуже, он представил. Представил, как густые капли медленно покатятся меж светлых волос на его животе, и как Куромаку обессиленно навалится на него сверху. И эта мысль очень понравилась Феликсу. И так и осталась. Грела его долгими вечерами, заставляла стыдливо фантазировать дальше. Он начал позволять себе больше: дольше держал ладонь Куромаку при рукопожатии, наклонялся ближе, прижимался к нему, с наивной верой жаждущего заглядывал в глаза, пытаясь углядеть в них. Раздражение? Желание? Господи, да хоть что-нибудь!.. А потом случилась та история в кабинете. Их спутанный жадный поцелуй, перепугавший Феликса не на шутку. Потому что Феликс добился того, чего хотел — реакции, и реакции, надо сказать сильной, но в ней это же его и оттолкнуло. Феликс побоялся, что он, как всегда, накосячит, что испортит их отношения окончательно. Поэтому он отшатнулся и начал обещать что-то совершенно глупое, а Куромаку спокойно поправив галстук, сказал ему: «Хорошо. Не повторится, так не повторится». И своим ледяным спокойствием он, сам того не понимая, разбил брешь. Уже позже, думая над произошедшим, Феликс возвращался воспоминаниями к его реакции и всё больше и больше понимал: мир не перевернулся. Ничего не сломалось. В него… просто просочилось нечто новое. Неопасное. Будоражащее. Так, история продолжилась. И сейчас чувствуя, как плечи Куромаку расслабленно опускаются под движением его рук, Феликс знал ответ на давнишнюю мысль. «Интересно, какое у него будет лицо, когда он кончит?» Раз за разом Феликс видел эти перемены в Куромаку в тот самый момент, когда он, наконец, отпускал ситуацию и позволял себе по-настоящему насладиться. Напряжённое лицо, почти страдальческое, которое лишь на несколько мгновений накрывала собою тень неги. И ради этого секундного зрелища Феликс был готов на всё.       — На диван, — вдруг раздался хриплый голос Куромаку, в котором больше не было повелительной интонации, одна сплошная просьба и усталость, — Времени мало. Феликс встрепенулся, покраснел оттого, что думая о прошлом, он, кажется… заигрался несколько сильнее, чем планировал.       — Д… да! Хорошо, конечно! Пойдём. Когда они сменили местоположение, Феликс положил на край дивана подушку и выжидающе глянул на Куромаку, галстук которого болтался на уровне груди. Куромаку, поймав его взгляд, помедлил, потом — стащил с себя пиджак. Следом за пиджаком была отринута и рубашка с начищенными ботинками, всё остальное бельё. Одежду он, несмотря на спешку, прилежно разгладил и повесил на спинку стоявшего неподалёку стула. Даже смахнул с неё пару невидимых пылинок. Так, нагой, он сел к застывшему в созерцании Феликсу на край дивана, сам принялся стягивать его пончо.       — Презервативы нашёл нужные? Бёдра Куромаку слишком отвлекали Феликса, и он, позволяя себя раздевать, наклонился, с трепетом прижимаясь к ним.       — Д… да, — чёрные. Он ощутил полувставший член Куромаку своим и заёрзал в нетерпении. Оголённая кожа так грела его сквозь грубую ткань, что Феликс был готов выть. Куромаку тем временем добрался до его рубашки.       — Полотенце и лубрикант? Феликс опять выдавил из себя что-то утвердительное, дышать ему стало тяжелее.       — Говоришь, в сумке? — Куромаку скосился на сумку, которую Феликс сбросил около дивана и без его помощи.       — Да… Феликс навалился на Куромаку, полез за поцелуем, окончательно уверясь в том, что из них двоих, разминая плечи и вдыхая его запах, сильнее возбудился он сам. Благоговейно обхватив колено Куромаку обеими руками, он приподнял его, так чтобы их тела внизу надавили друг на друга ещё сильнее. Да, ох… как же хорошо. Феликс запрокинул голову, зажмурился от удовольствия.       — Сегодня ты особенно возбудим, — отпустил комментарий Куромаку, с трудом добираясь из-за движений Феликса до ремня.       — Мы… давно не виделись.       — Ты не-, — Куромаку наверняка хотел сказать какое-то заумное слово, но прервал сам себя, — Не касался себя? Без меня.       — Нет.       — Значит, твоя чувствительность просто вернулась в норму, потому что ты отвык.       — Но я не хочу от тебя отвыкать, Куро! — возмутился лишившийся штанов Феликс. Уголок губ Куромаку едва дрогнул, когда он вцепился в последнее, что на Феликсе было.       — Секс после воздержания приятнее, разве нет? Феликс, оставшийся и без нижнего белья, едва не разразился гневной тиарой. Нет! Ну как ему, твердолобому, объяснишь?! Когда сильно кого-то хочешь — то и кончить можешь от пары прикосновений, а что тогда этому кому-то из интересного достанется?       — Потерпи ещё немного, — сказал Куромаку у самого его уха, — Ты славно постарался. Молодец. Куромаку каким-то образом умудрился втиснуть под Феликса добытое из сумки полотенце — чтобы обивку не запачкать. Затем — навис сверху, нашёл на ощупь его влажный от предэакулята член и сжал его так, что Феликс от неожиданности вскрикнул, судорожно положив поверх его ладони свою. Хриплый голос Куромаку заставил Феликса вздрогнуть от предвкушения.       — Возьми себя. Вот так, да. И не отпускай, я сейчас. Во вторую руку Феликсу был сунут пластик презерватива, но Феликс и не думал его надевать — как заворожённый он смотрел на то, как Куромаку выдавливает на пальцы смазку, растирает, фыркает: «Розы?», отводит руку назад и…       Нет, если он продолжит смотреть, точно кончит, нужно… уф… заняться своим делом… Зажмурившись, с упаковкой Феликс сражался с добрую минуту, пока противный заборчатый надрез не порвался в положенном месте. На язык ему попало несколько капель лубриканта, и он сморщился. Сладкое он любил, но не синтетическое. Презерватив, водворённый на положенное место, слился с его кожей. Феликс чувствовал, как у него начинает затекать запястье — видимо, лёг не очень удобно, диван всё-таки не резиновый, тут — подушка, там спинка и шов. Всеми боками и локтями куда-нибудь, да уткнёшься. Куромаку, конечно, сказал Феликсу себя не трогать, но большой палец так приятно давил ему на чувствительное местечко под головкой, что Феликс, даже не усиливая нажим, сходил с ума чисто от концентрации на этом глухом ощущении: как в нём пульсирует кровь. При желании он даже мог показать на члене все вздувшиеся артерии. А ещё… он едва не скулил от того, как тёплая смазка с пальцев Куромаку капала прямо ему на живот. Блин, ну не знал он, что с ним сегодня такое, правда! По мере того как Куромаку готовил себя, Феликс (хоть и пообещав себе этого не делать) украдкой поглядывал на него. Ему нравилось следить за переменами в его мимике. Куромаку морщился, когда ему было приятно. Причём на лице любого другого человека это выглядело бы так, словно прикосновения он только терпит, но иначе Куромаку выражать эмоции не умел.       — Готово, — Куромаку обтёр руку о бедро, чуть сдвинулся назад, сжал плечо Феликса для устойчивости, коснулся его члена, а затем мир на секунду сдвинулся для них обоих по всем возможным координатам. Из Феликса вырвался придушенный вскрик. Хааа…. ну наконец-то!       — Какой же ты… мгх. Тёплый, Куро… Каждый раз, когда происходило это Феликс хотел наговорить Куромаку столько глупостей! Что он и родной, и мягкий, и хороший, и блять какой же- а потом выпаливал вслух самое странное из всех. Но именно чувство теплоты, стискивающее, обволакивающее приводило Феликса в восторг. Куромаку всегда был на вид и ощупь ледяным. Всегда кроме таких вот моментов. Куромаку почти лежал на нём сверху, локтями упираясь по сторонам от его головы. Он сам приподнимался и опускался — вверх, вниз, вверх, вниз- и Феликс весь извёлся, глядя на него. Жар, теснота, вид Куромаку сверху, его смежённые веки, сведённые брови, приоткрытый в немом стоне рот — это всё было слишком… слишком! Так, долгожданно и хорошо, что бедному Феликсу сдавило горло, а на глазах сами собой выступили слёзы. Он обхватил бёдра Куромаку, впился в них ногтями и кончил, закусив губу. Куромаку замер, ощущая, как плоть бьётся внутри него в оргазменном содрогании, открыл глаза, и сердце Феликса провалилось куда-то вглубь него.       Твою мать, а Куромаку ведь так для него старался!       — Прости, я… просто мне… с тобой очень хорошо, — Феликс удержал Куромаку, попытавшегося приподняться, на месте. Его испуг и разочарование в самом себе быстро сменились решительностью: от него сейчас требовались не оправдания, а действия. Так что, свесив руку с дивана, он нащупал край сумки и нырнул туда. Знакомая рукоять, отлично! Пальцы Феликса сжали длинный толстый фаллоимитатор. Слава богу, тот оказался заряжен и включился сразу же. Куромаку взглянул на него и одобрительно кивнул, словно так и думал, что Феликс придёт именно к этому решению.       — А поцеловать… поцеловать можно? — Попросил Феликс, прикладывая вибрирующую игрушку к втянувшемуся животу Куромаку, чувствуя, как её дрожь смешивается с дрожью в его собственном теле. Наблюдая за тем, как строгое выражение лица Куромаку снова плывёт, теряя остатки контроля. Видимо, он раззадорил себя скачками на его члене достаточно, надо было только… подтолкнуть его к краю. Обхватив руку Феликса, Куромаку переместил её так, чтобы головка игрушки касалась головки его члена, и от удовольствия задержал дыхание. Наклонился, раскрыв губы. И Феликс поцеловал его, перемещая свободную руку с бедра на спину. Больше Куромаку не поднимался вверх и вниз, но делал другое — отстранялся и приникал к игрушке, чередуя вспышки интенсивного удовольствия с его оглушительным отсутствием. И тут Феликс решил действовать. С силой и скоростью он так надавил на спину Куромаку, что тот почти упал на него. Так, его собственный член вошёл в Куромаку ещё глубже, а член Куромаку, сдавленный меж их животами, упёрся в игрушку всей поверхностью. От неожиданности Куромаку укусил Феликса за губу и так в неё и впился, содрогаясь в оргазме, пока из неё не брызнула кровь. В этот миг Феликс держал его крепко: несмотря на все его метания, он знал, что поступает правильно. Куромаку нравилась резкая смена ролей, и эта грубоватая уверенность. Ему нравилось заканчивать именно так. Когда Куромаку задышал медленнее, то осторожно поцеловал разбитые губы Феликса, привстал, давая выскользнуть из себя его члену. И совершенно обессилев, лёг сверху. Его твёрдое, неподатливое тело окончательно расслабилось на груди у Феликса.       — Ну как, полегчало? — всё же немного переживая, осведомился Феликс, выдохнувший окончательно только тогда, когда услышал утвердительное глухое мычание. Минута до оргазма, и две-три после, потребуются Куромаку для того, чтобы прийти в себя и хоть Феликс не мог сейчас этого видеть, он знал наверняка — именно в подобные, недолгие моменты Куромаку улыбался. Это Феликсу, казалось, до ужаса очаровательным.       Наблюдал он за Куромаку и другую особенность: он не издавал звуков во время секса — это правило без исключений. И что-то в этом всем навевало воспоминания о тонких стенах хрущёвок. Куро вообще был таким — сссровским, будто бы из нездешней эпохи…       — Скоро будильник, — промычал в шею Феликсу Куромаку. И правда, как только он это сказал, Феликс услышал, как на подоконнике уже почти кряхтит механизм. У Куромаку были невероятные внутренние часы: он чувствовал время, как пёс чувствует дичь, и гнался за ним с поистине собачьей упёртостью. Только оно, увы, всегда ускользало от него. Феликс прижался щекой к его щеке, сочувствующе погладил её большим пальцем.       — Ты устал. Может быть, ну его, эту работу? И просто посидим, хотя бы ещё десять минут. Или можешь подремать, я тебя-       — Нет, надо собираться. Больше Феликс с ним не спорил: он разжал объятья и помог Куромаку встать, одеться, оделся и сам.       Это только он, как дурак, жил как придётся, а у Куромаку, как у человека серьёзного, на всё имелись свои планы. Впрочем, прилив стыда в Феликсе быстро сменился сентиментальностью, и напоследок он полез обниматься. Куромаку стоически щурился, перенося все эти ужасные телячьи нежности и то, как его тискают из стороны в сторону. Наконец, кашлянул, прочищая горло, и локтем, отлепил от себя Феликса. Глянул на сумку, которую тот приволок и костяшкой пальца поправил съехавшие с носа очки. Уточнил:       — Не забудь её, как в прошлый раз. И серьёзный, и собранный, пошёл выключить будильник, а затем, когда Феликс собрал все компрометирующие вещи, отпер ключом дверь. Ведомый порывом Феликс, в самый последний момент окликнул его:       — Эй, Куро! Куромаку, поправляя галстук, обернулся.       — Люблю тебя, — одними губами произнёс Феликс, видя, как дверь сдаётся под напором посетителей. Куромаку ничего ему не ответил, но его взгляд тысячекратно смягчился. Рассеянно он ухмыльнулся, застёгивая последнюю пуговицу, и отправился по делам государственной важности. Иных у него быть не могло. Перерыв окончился.