Тепло

      Джозеф презирал самоубийц. По его мнению, самое дорогое, что есть у человека — это его собственная жизнь.              И это то, чего лишили его брата.              Джозеф запомнил это навсегда. Навсегда он запомнил завывания ветра и дикую метель. Дезольнье мог нарисовать ту комнату в точности, какой она была прошлой. Джозеф мог бы…              Можно перечислять очень долго. Но лучше сказать то, что он сделать не мог:              Вернуть своего брата. Это та вещь, которой он не смог добиться, та вещь, которая была всец целью его жизни. Он не жалеет, нет, что упустил много. Ничего из того, что он мог бы приобрести вместо возни с камерой не могло сравниться с живым Клодом. Его дорогим Клодом, который умер слишком рано.              И может Джозеф ненавидит самоубийц, но он бы предпочëл умереть вместо брата. Это… было бы лучше. Было бы справедливее. Из них двоих, он — идеал, а Джозеф лишь… лишь мог воспроизводить идеал. Мог лишь до одури возиться с причëском и одеждой, чтобы было точь-в-точь как у Клода, чтобы причëска была, как на его последней фотографии. Мог лишь копировать его манеры, которые помнил.              И мог видеть его лишь в зеркале. Клод часто плакал и Джозеф плакал тоже: Клод не должен был грустить из-за него, он не должен лить слëзы.              А потом появился он. Человек, из-за которого он сейчас лежал и из-за которого не мог нормально думать.              Эзоп Карл. Бальзамировщик. человек, пришедштй в поместье не от отчаяния или безысходности, а из интереса. Интереса к смерти. Джозефу уже удалось увидеть то, как работают его способности, и… это было неприятно. Не только в том смысле, что Наëмник улетел к чертям собачьи на другой конец карты, но и тот факт, что он покрылся какой-то масляной жидкостью.              Он не выиграл тот матч, но он и не жалеет. Единственный кого он поймал — был Бальзамировщик, и… нет, он жалеет. Лучше бы он не видел этого взгляда, лучше бы чувствовал чужого наслаждения, умиротворения своей же смертью. Лучше бы…              …лучше бы он с ним вообще не играл.              Больше Джозеф к Эзопу не подходил: неприятный опыт не давал каких-либо стимулов снова общаться с ним, да и сам Эзоп был на диво необщительным. Даже среди своих же был фриком, и, кажется, его вполне это устраивало. Дезольнье пару раз заставал его за разговорами с другими, и, чаще всего, Эзопу было неприятно. Нет, он уставал, точно.              Уставал от проявления жизни и человеческих качеств, которые и делают человека человеком. Какой сюр.              Джозеф встал с кровати и поморщился на звук битого стекла: сегодня он снова разбил зеркало, всë равно зная, что когда он придëт с следующей игры, оно уже будет как новое. Плевать. Ему пора на игру. На игру с Бальзамировщиком.              ***              Игра шла отлично, как никогда. Даже Бальзамировщика Джозеф не видел бóльшую часть игры. С включением камеры, он почти сразу нашëл Парфюмершу в фотомире, а после сразу увидел Координатора. По окончанию фотомира он мог уже использовать свою карту, чем он незамедлительно воспользовался. Его развернуло в ближайший угол и фотограф усмехнулся: классическая тактика выживших. А ведь даже не могут подумать временами, что Джозеф тоже не дурак. Нет, точнее, это знают все. Но не все это учитывают.              Он спокойной посадил парфюмершу и отошëл недалеко: просто оставлять выживших нельзя. Хотя сейчас побежать спасать мог либо уже вылеченный наëмник, либо бальзамировщик. Джозеф прищурился, рассматривая, какая из машинок декодируется. Никакая, значит идëт наëмник.              Дезольнье уже хотел отходить к стулу, к услышал торопливые шаги и чужое сердцебиение. По звуку точно не определить, но направление понятно. Он прошëл немного вправо и увидел кровавые следы (откуда только? его же только вылечили…).              Наëмник был почти у стула и Джозеф поспешно подошëл, тут же ударяя его саблей: постепенно рана начала разрастаться, а пока Джозеф собирался с силами, Наëмник освободил парфюмершу. Та сразу сбросила палетку и побежала дальше. Джозеф же подошëл к камере и включил фотомир.              Дальше всë обычно: он бьëт, сажает, находит , снова бьëт, снова сажает , а после…              А после он находит раненого Бальзамировщика и без сомнений бьëт его. Джозеф не успевает даже взять его, как он покрывается отвратной слизью и Джозеф видит гроб достаточно далеко от себя — Эзоп поставил его на люк.              — Merde, — Джозеф отряхнул руку и встал, ожидая, когда Бальзамировщик сбежит. Сдавать он не собирается.              Через пару секунд Бальзамировщик сбежал и матч закончился.              Когда их снова переместило в особняк (из которого выжившие, должны были, логично, сбежать) уже настало время ужина. Невидимый звонок прозвенел в ушах и толпа двинулась к столовой.              Мысли Джозефа всë еще занимал Эзоп.       Странно.              ***              Дезольнье зашëл в комнату и осел по двери.              Почему? Почему когда он должен думать о брате, Джозеф думает о тотальном фрике, который мечтает о смерти?              А тем более, почему… почему его тянуло.              После того ужина прошло уже несколько дней, но ситуация не улучшалась: Эзоп всë ещë сидел и это дико раздражало. Джозеф ошибался всë больше и всë чаще встречал насмешливые взгляды. Особенно от его знакомых: Мэри и Джек.              — Предлагаю открыть наше заседание, — Мэри чинно поклонилась и присела в кресло. Они, исконно, уже вот несколько недель собирались с чаем в одной из углов библиотеки с широким окном собирались, чтобы выпить чая и просто поговорить.              Почему? Да больше не с кем. Из высшего света собралось мало людей. Пусть Джозеф и не любил “высший свет”, но всë же с другими людьми ему общаться было трудновато. Привычки и повадки брали своë, и потому он снова водился с подобными ему. Хотя, Джек, кажется, не был в высшем свете и приходил лишь раздать пару едких комментариев, вëл себя вполне… соответствующе.              — Добрый вечер, господа, — Джозеф так же поклонился, приветствуя знакомых, — какой чай на этот раз?       — Даржилинг, насколько я чувствую, — Джек клацнул своими лезвиями и приподнял маску. Джозеф отвëл взгляд: Джек человеком, как он или Мэри (у которой правда, виднелся шрам от сшивании головы с телом), не остался и его лицо представляло из себя… довольно неприглядное зрелище.       — Прекрасный выбор, — Джозеф сел в кресло и закинул ногу на ногу. Саблю он оставил в комнате. Зачем, если всë равно причинять кому-либо вред нельзя, да и не хочется.       — Что на повестке дня? — Мэри отхлебнула немного чая и чуть прищурила глаза от удовольствия, — Какие у вас новости? Особенно ты, Джозеф, — Дезольнье обернулся. Джек усмехнулся и тоже нарочито шумно отхлебнул чая.       — Я… Почему вы так обеспокоены, дорогая Мэри? — блюдце звучно звякнуло.       — Всë больше слухов, что… вы влюблены. Не давитесь чаем, дорогой, нам ли не привыкать к вечным пляскам вокруг этой темы? — Мэри тихо засмеялась, — Да вы только послушайте, Джозеф, в кого…       — В кого же? — лицо предательски залилось румянцем, а острые когти царапали дерево.       — В Эзопа Карла, нашего милого бальзамировщика, — Джек заржал, а Джозеф закрыл лицо руками. Что за… чушь! Сюр! Абсурд!              Он!.. И!.. Он и!...              Да он его ненавидит!..              — Это правда, мой друг? — Джек насмешливо снова звякнул лезвиями, — Ты действительно…       — Нет, mon dieu, конечно нет! — Джозеф помассировал переносицу и взял чашку, отпив ещë чая.       — Тогда что же? — Мэри, подобно Джозефу, тоже закинула ногу на ногу, — Расскажите нам.              Джозеф немного покрутил кружку в руках, и через минуты две всë же начал говорить:              — Понимаете, господа… Он не выходит у меня из головы. Нет, не в этом смысле… я не могу смириться с его существованием. Его философия, то, насколько он… отстранëн, будто бы только и ждëт, как бы умереть… это всë, пробуждает во мне гнев, — под конец его слов Мэри уже подхихиковала и переглядывалась с Джеком, но когда Дезольнье мрачно взглянул на них, они быстро приняли важный вид.       — Это большая проблема, мой друг, — Мэри прикрыла снова рот, явно улыбаясь, — вам необходима помощь в любви.       — Да, это точно, — Джек тоже улыбался, хотя и сохранял вполне уважительный вид, — Но мы тут не советчики, простите.              Дезольнье шумно вздохнул и лишь покачал головой. Больше они о Эзопе не говорили и беседа потекла мирно, и, можно сказать, продуктивно. Наконец Джозеф смог просто отдохнуть, а также просто… просто побыть. Без мыслей об Эзопе.              ***              Беседа помогла ненадолго и на следующий день Джозеф снова мучался от мыслей об Эзопе. Единственное, что утешало — они не должны были играть сегодня друг против друга.              Но, глядит бог, этот день не мог быть хорошим в любом из случаев — видимо, жителям поместья слухи понравились, и все решили, вто это правда. А почему нет? Красивый блондин и необщительный фрик… “Они так интригуют” — вот, что слышал Дезольнье и его передëргивало. Что только люди думают?              — Скажите, господин охотник… — девчушка-садовница выглядела на кресле настолько смущëнный, насколько только могла, — А это правда?       — Что — правда, мисс? — Джозеф заинтересованно взглянул на выжившую.       — Ну то что… вы… с господином Бальзамировщиком…              Как только тогда Джозеф не заорал на дуру, Дезольнье не знает, но всю игру он сконцентрировался именно на том, чтобы поймать и усадить еë. Вышел всë равно на ничью, правда, что, конечно, хорошо, но…              — Придурки, — француз выскочил из лобби настолько быстро, что, кажется, сбил какого-то выжившего. Кого — он не заметил, но услышал ругательства в свою сторону.                     Сколько ещë это будет его преследовать?              ***              Следующие дни были как в тумане — помнил Джозеф лишь только игры, раздражение от слухов… и, наконец, Эзопа.              Ему всë ещë была чужда его философия и он считал еë глупой. Нет, он ненавидел еë, но сам Эзоп… уже начал появляется в его снах. Где до этого не появлялись даже самые красивые девушки, а только брат.              А теперь там Эзоп.              Дезольнье устало открыл дверь и… вдруг наткнулся на Эзопа, который куда-то спешил. Тот смотрел на него так загнанно, что невольно Джозеф почувствовал новую волну раздражения.              — Прошу, помогите, — и, наконец, Дезольнье увидел, что, кажется, за Эзопом кто-то шëл из выживших. Уже успел поругаться?       — С чего бы мне?       — Пожалуйста.              И Джозеф впустил его в его комнату. Просторную, на минуточку. В углу стояло несколько пар камер, а у стены была большая кровать с балдахином.              — Простите, — Эзоп сел на кровать и отвëл взгляд, — я…       — Забудь, несчастный. Они скоро уйдут.       — Да. И я уйду.       — Ну разумеется.              Джозеф сел за стол. Ему оставалось лишь записать пару строк в дневник, чтобы завершить записи на сегодня.              — Простите, что я такого сделал?       — Ничего, — Дезольнье зашипел. Поставил кляксу, вот же чëрт.       — Так… почему вы так злы на меня?       — Ты и есть проблема, — Дезольнье сложил всë в верхний ящик.       — Простите?              Эзоп в шоке всë ещë так же сидел на кровати, а Джозеф встал из-за стола и прошëл к нему, а потом сел рядом.              Вот он — объект его головной боли, что делать теперь?              — Простите? — Карл повторил вопрос, Джозеф вдруг…              Вдруг перестал злиться. Нет, не перестал. Или перестал.              — Да прощаю, — Дезольнье помассировал виски.       — …спасибо?       — А теперь молчи, смертник, — и Джозеф на удивление для себя вдруг поцеловал Эзопа. Агрессивно, размашисто. Не то, как должен целоваться он.              Эзоп сначала лишь застыл, а после ответил. Неумело, но так же агрессивно. Нет, его стиль был более пассивным, его злоба… не была гневом, а именно затаëнной злобой и желанием.              Карл вдруг схватил Дезольнье за запястья и повалил на кровать.              — Вы не подходите для бальзамирования.       — А мечтать о смерти неприемлемо.              Эзоп приникнул к шее и оставил засос. Джозеф громко застонал.              Наверное, стоит записать всë в дневник.