Сказания Семи королевств

And when I say you're the only one I've ever loved

И когда я говорю, что ты единственный, кого я когда-либо любила, I mean those words truthfully Я говорю это искренне. But I know, without my son

Но я знаю: без моего сына Your love could disappear

Твоя любовь исчезнет.

      Дни сменялись днями, перетекали в недели, а недели превращались в луны. Живот рос. И тревога Эйммы росла вместе с ним. — Подарите королю наследника, — ворковал мейстер, щебетали придворные.       Три слова, давно утратившие облик приятного пожелания и теперь являвшиеся к ней упрёком, проклятием в ночном кошмаре, кровавым посланием на простынях. — Подарите королю наследника...       Уже. — Подарите королю наследника...       Ради Семерых. — Подарите королю наследника...       Исполните свой долг.       Этого никто, разумеется, не добавлял, но Эймма слышала. Она могла прочитать по губам, хотя те не двигались, а лишь кривились в улыбке, приторной, противной и двуличной. В темноте коридоров Красного замка эти губы шептали, что бедняжка-королева неспособна на сына и король, должно быть, жалеет, что взял её в жёны. Эймма любезничала в ответ и спешила скрыться в своих покоях, которые и своими-то не считала. Это были покои, в которые её теперь переселяли каждый раз, когда узнавали о беременности. — Чтобы вам было удобнее разрешиться...       Хотя бы в этот раз здоровым ребёнком. — Чтобы ничто не мешало младенцу...       Если дитя вообще живо.       Эймма знала, что явить на свет сына и принца было её долгом, и всегда с готовностью возвращалась на своё поле битвы – родильное ложе. Она сражалась с Неведомым до пота, до сорванного голоса, до побелевших пальцев, с нечеловеческой силой сжимающих простыни, до лопнувших сосудов в глазах, до крови. И проигрывала.       Эймма помнила, как не доносила двоих. Помнила, как вместе с Визерисом выбирала имена, гадая, кто же всё-таки родится, как нежно гладила растущий живот. Как плакала и кричала, когда это случилось в первый раз, и как рыдала, обвиняя мейстера, когда это повторилось.       Эймма помнила, как нашла своего ребёнка мёртвым в колыбели. Она всегда кормила его сама и в тот день как обычно хотела приложить к груди. А он не дышал. Её маленький сын лежал в колыбели так, будто просто спал, но Эймма не слышала привычного ему громкого сопения и не видела, как голубое, расшитое серебряными драконами одеяльце поднимается и опадает в такт дыханию. Он не дышал, но она не поверила. Наклонилась ниже, прислушиваясь, цепляясь за любой шорох, дрожащими руками поднесла к бледным маленьким губам зеркало, которое, не помня себя от страха, схватила со стола. Он не дышал. Дышала лишь Эймма, прерывисто, трудно. Грудь словно что-то сдавило, удары сердца показались невозможно громкими и быстрыми. На мгновение в покоях повисла тишина. Эймме показалось, что она сама сейчас задохнётся. А потом из горла вырвался крик.       Эймма не помнила, кто именно прибежал к ней тогда, кто склонился над колыбелью, кто позвал мейстера, кто унёс её сына, но помнила, как расцарапала себе лицо, а кровь смывали солёные слезы. Помнила, как отказывалась есть и как выла, свернувшись на кровати. Горе не отпускало её от себя ни на шаг и чёрной тенью стояло за спиной. Эймма оставалась в замке, пока её сына сжигали, пока его прах хоронили. Эймма помнила имя своего мальчика, но никогда больше не произносила его.       Горе отказывалось её покидать и было самым неотступным компаньоном всё время последующей беременности. Нервная и испуганная, Эймма сидела в своих покоях, молилась в септе, безрадостно бродила по саду. Она отказалась думать над тем, как они назовут ребёнка. Эймма помнила, как уже не верила, что может родить здоровое дитя. Тем сильнее было обрушившееся на неё счастье, когда родилась Рейнира, крепкая, здоровая и крикливая. Пережившая младенчество, любимая всеми вокруг маленькая принцесса. Отрада Королевства. Эймма не чаяла в ней души, баловала, лелеяла, оберегала, как и Визерис, обожавший возиться с ней и исполнять любые её просьбы.       Рейнира росла. Отрада Королевства стала драконьей всадницей, чашницей, завидной невестой. А у Эйммы за плечами стало на два призрака больше. Она помнила, как, нося пятого ребёнка, расцвела, питаемая надеждой, предвкушением, как обещала Визерису сына. Девочка родилась мёртвой. Её надеждам, мечтам и желаниям Неведомый нанёс очередной, но не сокрушительный удар. Сокрушительным стал мертворождённый сын. Эймма помнила, как испуганный взгляд повитух метался от неё к младенцу и обратно, как мейстер говорил что-то, – тогда ей было уже всё равно, что именно, – как ребёнок не кричал. Надежды, мечты и желания умерли вместе с ним. Всё вокруг будто затуманилось и потеряло привычный цвет, сделавшись тусклым и унылым.       За плечами Визериса тоже маячили призраки их умерших детей, но помимо них там были и все Семь Королевств. Его долгом было править, её долгом – рожать, однако Эймму не могла не терзать мысль, что, пока она живёт с болью от каждой потери и помнит всё, Визерис предпочитает забывать. Он отмахивался от воспоминаний, взмахом руки развеивая призрачную дымку, и лишённые тел души их общих детей возвращались туда, где от них не хотели отделаться: к матери.       Визерис любил её. Он ни разу не упрекнул её, не завёл любовницу, не прижил бастарда. Визерис всегда был рядом после вновь пережитой утраты, гладил по волосам, успокаивал, но его слова только тревожили старую рану. — Мы попытаемся ещё раз.       Ещё раз. Будто до этого ничего не было. Будто это лишь неудачный выстрел из лука. Будто это что-то, на чём не стоит заострять внимания, а лучше сосредоточиться на новой цели. Ещё раз мучиться и бояться сделать лишнее движение. Ещё раз терпеть невыносимую боль и смотреть на крохотное синее бездыханное тельце.       Эймма любила Визериса в ответ, и они пытались ещё раз. Долг заставлял её пить полезные для здоровья и зачатия отвары, исправно посещать мейстера и молиться о здоровом ребёнке. Эймме казалось, что Матерь не слышит её, а Неведомый посмеивается.       Визерис очень хотел сына. Как и любой мужчина, как и любой король, он ждал наследника, и Эймма, любящая и преданная, не хотела, не могла его подвести. Иначе позор. С собственным позором она смирилась, привыкла к сплетням и пересудам, но навлечь позор на Визериса не имела права. Не должна была допустить, чтобы он вошёл в историю как король без сына. Как второй Мейгор, пусть и не жестокий.       Визерис не возненавидел бы её за это, но точно потерял бы прежнюю весёлость и покой. А Эймма всегда огорчалась, видя его печальным.       Они пытались, и скоро их попытки дали свои плоды. Мейстер объявил, что она вновь носит под сердцем ребёнка. У Эйммы эта новость вызвала лишь вымученную улыбку, зато Визерис радовался как в первый раз. Будто ничего из того, что произошло раньше, не случилось.       Эймма привыкла, что все её разговоры с мужем сводились к теме рождения наследника, но пыл, с которым Визерис теперь говорил о скором появлении на свет их сына, начал ей досаждать. Король ждал сына, но королева знала, как непредсказуема может быть воля богов. Визерис тараторил и бормотал о принце, а Эймма, кивая, думала лишь о невыносимой тошноте, ужасной боли в пояснице, об отекающих ногах.       Упоминание о турнире заставило раздражение в её груди заклокотать, подобно соколу, слова о сне – вспыхнуть, подобно пламени дракона. Он не знал, что такое вынашивать ребёнка, гадая, какой исход постигнет дитя на этот раз. Он не знал, что такое рожать, теряя сознание от боли, чтобы потом поливать прах слезами. Её муж видел сон о наследнике, что займёт Железный Трон, а она видела перед собой их мёртвых детей. — Это последний раз, Визерис.       Эймма никогда не перечила, никогда не отказывала, никогда не обременяла, но всему приходит конец. Она знала, что не в её силах больше терпеть эту пытку. Носить, терять и оплакивать, затем снова носить, снова терять и снова оплакивать. Можно было уйти в септы или смириться с положением не единственной жены, лишь бы больше не слышать тишину вместо желанного крика.       Визерис ответил ей кивком, и сердце Эйммы сжалось. Боги, если бы это было в её власти, она бы родила ему с десяток сыновей.       Эймма, в отличие от повитух, встретила схватки без ликования, но напряглась ещё сильнее, когда мейстер с тревогой в бегающих глазах ощупал её живот уже в третий раз. Что-то было не так. Что-то опять было не так. Прошло слишком много времени, а ребёнок всё не рождался. Эймма чувствовала чудовищную боль, от которой отнимались ноги, чувствовала липкую кровь на этих ногах, чувствовала вкус макового молока на языке.       Визерис держал её за руку, когда она очнулась. Он слабо, неловко улыбался ей, и она смогла улыбнуться в ответ. Его присутствие, слова о том, что ребёнка сейчас достанут, обнадёживали и придавали сил. Его присутствие было тем, чего ей не хватало. Визерис сказал, что любит её, и слёзы облегчения и благодарности заблестели в её глазах.       Эймма не поняла, почему её вдруг уложили на перину, убрав подушки. Не поняла, почему повитухи вдруг стали удерживать её на месте, вкладывая в хватку на запястье и лодыжках все свои силы. Она спрашивала, что происходит, а Визерис лишь повторял, что ребёнка сейчас достанут. Эймма поняла лишь тогда, когда в руках у мейстера Меллоса блеснула сталь.

Soon I'll have to go

Скоро мне придётся уйти,

I'll never see him grow

Я никогда не увижу, как он растёт,

But I hope my son will know

Но, я надеюсь, мой сын будет знать:

He'll never be alone

Он никогда не будет одинок.

      Вопя и истекая кровью, Эймма успела подумать о том, что ребёнку следует родиться мальчиком.