Сказания Семи королевств

      — Ты не в лучшем расположении духа, я полагаю, — Лорея кивнула на подушку, запущенную в неё и упавшую к её ногам, и осторожно закрыла за собой дверь.       — Эта дура побежала жаловаться к тебе? — Голос Серсеи был полон ярости.       Сестра всегда была самой скорой на гнев из всего их львиного выводка. Джейме обычно старался задеть словесно, прежде чем нанести настоящий удар, Тирион прятал обиду за колкостями и шутками, чтобы потом, запомнив оскорбление до мельчайшей детали, сыграть с обидчиком ответную шутку, а она, Лорея, всегда молчала.       — Эта дура – твоя фрейлина, дочь нашего знаменосца, который сражается за нас с Роббом Старком и со Станнисом. Она мне не жаловалась, она налетела на меня в коридоре, когда я шла к тебе. Девочка слезами обливается.       — Пусть хоть захлебнётся в них!       Дура здесь ты, подумала Лорея. Сейчас, видя перед собой Серсею, с поднимающейся и опускающейся в тяжёлом дыхании грудью, растрёпанную, с винным пятном на подоле платья, с пальцами, украшенными рубиновыми перстнями и вцепившимися в скатерть на столе, тоже запятнанную вином, Лорее было горько признавать в ней сестру, на которую она когда-то смотрела снизу вверх, и свою королеву. В историях, которые рассказывала ей перед сном септа Ирма, королевы всегда были добрыми и нежными и любили всех своих подданных.       Но истории её ласковой септы были выдуманными. Сложно быть доброй и ласковой, когда твой собственный муж только и делает, что бегает за кабанами и шлюхами. Сложно любить каждого крестьянина, когда всю жизнь проводишь в обществе лордов и леди. Хотя Серсея никогда и не пыталась никого любить. Вспоминая их детство в Утёсе, вспоминая их ссоры, от которых на белой коже щек расцветали царапины и алели следы пощёчин, Лорея понимала, что по-другому быть не могло. Королева-регент, была тем же, чем была вспыльчивая, порывистая и себялюбивая дочь Хранителя Запада. Алисанны Доброй из неё никак бы не вышло.       — Что случилось?       — Тирион, — Серсея выплюнула его имя, — задумал отдать Мирцеллу дорнийцам.       Лорея, переступив через осколки разбитой чаши на ковре, замерла. Дорн. Вот, значит, на что рассчитывает их младший брат.       — Он сам тебе об этом сообщил?       — Мне сообщил Пицель. Хотя бы этот помнит, кому он присягал. Варис и Мизинец тоже знали, но и пальцем не пошевелили, чтобы поставить меня в известность. Когда я спросила об этом маленькое чудовище, оно сказало мне, что моей дочери будет безопаснее там, в этой змеиной яме!       Джоффри. Они присягали Джоффри, не тебе.       — Он хочет обручить Мирцеллу с Квентином Мартеллом?       — Нет. Со вторым мальчишкой. Какая вообще разница?!       — Разница есть. Тристан старше Мирцеллы всего на три года. Это не самый худший выбор.       — Не худший выбор?! — Серсея ударила по столу обеими руками. — Ты издеваешься?! Ты совсем ничего не понимаешь, да?!       — Это ты, кажется, ничего не понимаешь. За кого еще можно было бы отдать принцессу? Не за плаксивого Робина с его дурной матерью, которая ничего нам не даст и ничего у нас не возьмёт. Весь Простор на стороне Ренли, а Грейджои – варвары и идиоты, которых прошлое восстание ничему не научило. Брачные союзы всегда были и всегда будут связаны с военными, и Мирцелла...       — ... моя дочь! — Серсея отчеканила каждое слово. — Моя единственная дочь, которую он хочет отдать Мартеллам, чтобы её там задушили, или отравили, или зарезали как детей Таргариенов!       Она вдруг всхлипнула, и Лорея заметила, что глаза у неё красные и опухшие. Серсея никогда не плакала. Во всяком случае, Лорея не помнила сестру плачущей. Её проще было разозлить, чем довести до слёз. В этом они тоже были разными. Тётя Дженна, успокаивая её, Лорею, после ночного кошмара, отцовского выговора или особенно печальной песни, всегда говорила, что у неё мягкое, нежное сердце и что с таким ей будет трудно.       Но трудно было всем. Едва ли отец когда-нибудь плакал из-за того, что псарь ударил собаку, — боги, она до сих пор помнила бедное животное и то, как её, шести лет от роду, хотели поить сонным вином, чтобы успокоить, — однако ему было отнюдь не легко. Тёте Дженне было тяжко с недотёпой, которого она звала мужем, как и Серсее, хотя недотёпой Роберт не был, а сердце сестры мягким не назвать. Джейме мучился, нося клеймо Цареубийцы и находясь в плену у Молодого Волка. Тирион... Тирион мучился всегда.       Её нежное сердце было сердцем Ланнистера, и потому выдержало, когда Лорея пришла в септу, чтобы стать женой Льюиса Лиддена, годящегося ей в отцы, громкого, хвастливого и верного Хранителю Запада, а не королю Эйрису.       — Тирион знает, что делает.       — О, неужели?!       — Он знает, — глаза Лореи, поймав огонёк свечи, сверкнули твёрдостью. — Ты его ненавидишь, отец его ненавидит; он, может быть, вас ненавидит тоже, но сейчас он исполняет обязанности десницы короля и делает всё, чтобы Станнис не вошёл в Королевскую Гавань и не отрубил нам всем головы. Он не дурак. Карлик, но не дурак. Он знает, что сделали с Элией Мартелл и её детьми и кто это сделал, знает, что Дорн тоже знает. Он никогда бы не отправил Мирцеллу туда, где ей не было бы безопасно. Она его кровь. Его семья. Он никогда не делал ничего, что могло бы навредить нашей семье.       — Он родился. Перетрахал всех шлюх, на одной из которых женился...       — Если он не будет заключать союзы, с нами всеми обойдутся похуже, чем со шлюхами — Лорея положила руки на плечи Серсеи и встяхнула, заставив посмотреть на неё. — Ты понимаешь? Ты понимаешь, что будет с Мирцеллой, когда Станнис возьмёт столицу и с Железного трона повторит то, что писал о твоих детях в своём письме?       — Закрой рот, — голос Серсеи был глухим шёпотом, и сама она из разъярённого красного пламени стала белой как полотно.       Оттолкнув Лорею, она, пошатываясь, дошла до софы, на которую опустилась без привычной ей львиной грации.       — Он говорил мне всё то же, что и ты сейчас. Что Доран Мартелл не тронет Мирцеллу, что у Дорна будет место и слово в Малом Совете, что никто нас не пощадит, если мы проиграем, — Серсея помотала головой. — Но я не могу думать ни о чём другом, кроме моей дочери, которую продадут, как продали меня.       Серсею трясло, и Лорея осторожно подошла, опустилась рядом, но не притронулась к ней.       — Тристан уж точно не Роберт, — начала она тихо. Утешать Серсею было странно, слова казались правильными, но неуклюжими. — И Мирцеллу никто не продаёт. Она умная, хорошая девочка, достойная принцесса и достойное продолжение нашего рода. Рано или поздно ей всё равно пришлось бы выйти замуж, но сейчас она может выйти за принца и стать частью нашей победы, обеспечить Джоффри правление, а Томмену – рыцарство. Она едет исполнять свой долг.       Серсея скривилась.       — Долг, род... Ты говоришь как отец. Хорошо тебя натаскали. И он, и твоя септа. И твой муж, наверное. Скажи, — прошептала Серсея обманчиво спокойно, — ты подаешь голос, когда он тебе приказывает?       А ты опускаешься на колени, когда Джейме тебе приказывает?       — Мне не нужно кричать, чтобы мой муж меня услышал.       Это было правдой. Льюис прислушивался к ней в делах их замка и в воспитании детей, а Лорея была благодарна ему за это, стараясь быть примерной женой, матерью, леди Лидден. Лорея не сомневалась в том, что он любил её. Она его тоже любила, по-своему. Наверное, не так, как её мать любила её отца, но всё же.       Поджав губы, Лорея встала.       — Я оставлю тебя, сестра. Постарайся уснуть.       Обе они были Ланнистерами, сёстрами от одной матери и одного отца. Лорея иногда думала, что они стороны одной золотой бесконечно вращающейся монеты. Серсея была свирепой и смелой, Лорея – сдержанной и робкой. Лорею любили подруги из Утёса – Серсею они побаивались. Серсея стала королевой – Лорея вышла за лорда вассального дома. Лорея была довольна браком – Серсея ненавидела мужа. Одним богам известно, когда эта монета перестанет вращаться и какой стороной упадёт.